Слуга государев 8. Великий реформатор

Глава 14

Новгород

17–20 января 1685 года.

Решение было принято, и мы выступили буквально через два дня, как только получилось решить вопрос с пленными иноземцами и отправить их под усиленным конвоем в сторону Москвы.

Безусловно, я приложил к отправке подробную рекомендацию для государева двора, Игнату написал письмо. Я предлагал отправить этих наемников служить на Дальний Восток — в сибирские да даурские остроги.

Но с одним жестким условием: не селить их всех скопом в одном месте, чтобы не сговорились и не подняли бунт. Раскидать по разным дальним поселениям небольшими гарнизонами, человек по пятьдесят, не больше. Службу нести будут, жалованье за это получать станут. По сути, всё так, как они и хотели, за чем и приезжали в Россию в поисках военной удачи. Стоит ли им печалиться о такой незначительной разнице — где именно придется эту службу нести? Граница Империи велика.

Между тем, некоторых стоило бы отделить от общей массы. Из тех, кто не только воин, но и готов заниматься в том числе и земледелием. Не самостоятельно, но организовывать других. Нам нужно, очень нужно Дикое поле осваивать. Но от туда близко к Европе, это и есть географическая Европа. Так что внимательно нужно относится к тем, кого садить на благодатные земли.

План ночной операции был нами отработан быстро и с учетом множества неочевидных моментов. И прямо сейчас я, затаив дыхание, наблюдал за тем, как по скованному льдом Волхову, в густой темноте морозной ночи, облаченные в белые холщовые балахоны, споро и бесшумно шли лыжные стрелки.

В их задачу входила одновременно и разведка боем, и плотная огневая поддержка штурмовым группам. Чтобы набрать нужное количество пехоты, мне пришлось всё-таки спешить часть конных отрядов, поставить их на ноги и сделать из них штурмовиков для уличного боя.

В это же самое время, с другой стороны, в город уже заходили ряженые подразделения. По легенде, это шведские рейтары возвращались с удачного боевого выезда, таща за собой большой санный обоз с захваченными пленными. Роль избитых пленных, разумеется, играли мои крепкие бойцы, прятавшие под рогожами заряженное оружие.

Всё было рассчитано по минутам, всё работало как дорогие швейцарские часы из будущего. Любо-дорого было наблюдать за этим слаженным военным действом и с гордостью понимать, насколько высоко у нас теперь развито тактическое планирование и оперативная мысль.

Но вдруг…

— Бах! Бах! Бах!

Тишину ночи разорвал грохот выстрелов. Били тяжелые пушки с крепостных стен.

Сердце ухнуло вниз. Я уже грешным делом подумал, что всё сорвалось. Что прямо сейчас начался очередной, решающий штурм новгородского кремля, и защитники крепости, возглавляемые неукротимым Патриком Гордоном, собрав остатки порохового запаса в безнадежной попытке отбиться, в упор поливают шведов свинцом и картечью.

Но…

— Наши ряженые конные отряды входят в город, командир! И не встречают там вообще никого! — сообщил Глеб, подскакав ко мне на разгоряченном коне.

Я задумчиво посмотрел на своего верного помощника, облаченного в трофейную форму шведского офицера. В голове быстро складывался новый пазл. Если в городе на улицах нет шведов, а с крепости вовсю палят пушки, то не от радости ли старый лис Гордон решил растратить последние скудные запасы пороха на победный салют?

— Отправь казаков. Пусть немедленно уйдут разъездами на запад и на восток. Мне нужны свежие следы отступающей армии, — сухо приказал я. — Далеко не должны уйти, даже конными.

Радоваться было рано. Я не собирался терять бдительность и на ходу напряженно размышлял над тем, какой прощальный подарок могли припасти для нас враги. Что, если пустой город — это западня? Заманить нас внутрь городских стен и…

И что дальше? Я даже не мог до конца понять, как именно они могли бы нас уничтожить, или подставить. Расставить пороховые мины и фугасы по узким улицам? Можно, конечно. Но таким образом они всех нас не перебьют, а мы успеем рассредоточиться и начнем оказывать жестокое сопротивление, опираясь на городскую застройку. И тогда еще большой вопрос, чья возьмет. Так что единственным рациональным и логичным объяснением было то, что шведы всё-таки сняли осаду и ушли.

Спустя два часа я наблюдал картину, которую при иных обстоятельствах никогда бы не смог себе даже представить.

Патрик Гордон. Этот высокий, невероятно статный, хотя уже изрядно пожилой шотландец. Генерал, прошедший не один десяток кровавых европейских кампаний, один из умнейших и опытнейших офицеров на русской службе… стоял передо мной в глубоком, уважительном поклоне.

Я настолько растерялся от этого неожиданного жеста старого вояки, что на мгновение опешил и не знал, как реагировать.

— Прошу вас, господин Гордон! Встаньте немедленно! — опомнившись после секундного замешательства, я шагнул вперед и принялся за плечи поднимать генерала.

— Я сам себе дал твердое обещание, что поклонюсь вам в пояс, господин Стрельчин, как только увижу вас живым, — с сильным акцентом, но очень четко произнес шотландец, выпрямляясь и глядя мне прямо в глаза. — А почему именно — думаю, у нас теперь будет достаточно времени поговорить, выпить доброго вина и всё обсудить. Вы спасли нас.

Приказы об освобождении жителей города из невыносимых условий, о развертывании полевых кухонь и лазаретов уже последовали. Много работы сейчас. Из крепости стали вывозить часть продовольствия, чтобы накормить горожан. Нужно было все рассчитать, оставить магазины в резерве, подвести обозы, которые оставались на нашей Базе. Так всякого добра у шведов отобрали.

А вражин в городе действительно не было. Они ушли еще прошлым вечером, как только стемнело. Причем вражеский командующий постарался сделать это настолько грамотно, организованно и бесшумно, что ни мы, готовясь к сложной ночной операции, ни измученные защитники крепости не узнали об отходе основных сил противника. Армия просто растворилась во тьме.

Оставались в городе горстка прикрытия, чтобы не разбежались горожане из загонов, чтобы курсировать перед крепостью и демонстрировать флаг. Но ночью, одвуконь сбежали и эти.

И это при том, что я оставлял дозоры и наблюдателей по всему периметру за городом! Лишь сейчас, разглядывая карту при свете лучины, до меня дошло: чтобы обмануть мои разъезды, на запад они пойти не могли. Они могли уйти только одним маршрутом — если сначала резко вышли на север, по льду в сторону Ладоги, а уже оттуда повернули к шведской границе. Там, действительно не было наблюдателей.

А на восток они и вовсе пойти не могли. На том направлении, надежно скрытые густыми, заснеженными лесами и непроходимыми зимними болотами, плотной цепью расположились мои соглядатаи. Это были проверенные, опытные люди, которые не просто вели пассивное наблюдение, а жестко контролировали всю оперативную обстановку. Они пресекали любые попытки вражеской разведки высунуть нос за пределы лагеря и наглухо перекрыли шведам саму возможность подхода хотя бы мало-мальски значимых подкреплений или обозов с провиантом. Враг оказался в своеобразном тактическом мешке, невидимые стенки которого неумолимо сжимались с каждым днем.

Наш разговор с Гордоном происходил уже за плотным утренним завтраком, на английском языке, чему я был даже рад. Хотябы попрактикую его. За небольшими слюдяными окнами, покрытыми толстой, непроницаемой коркой морозных узоров, только-только занимался бледный, стылый зимний рассвет. А здесь, внутри просторной рубленой избы, жарко топилась печь, щедро делясь теплом.

В воздухе густо пахло свежеиспеченным ржаным хлебом, крепким горячим сбитнем на травах и жареным мясом, что на контрасте с лютой стужей снаружи возвращало нас к приятному ощущению нормальной человеческой жизни.

— Как думаете, господин Гордон, что именно вынудило шведов так спешно, бросая насиженные места, уйти? — спросил я у генерал-лейтенанта.

Понятно почему они так сделали. Все обстоятельства вроде бы как налицо, но мало ли и я что-то не улавливаю.

Я и сам имел на этот счет ряд вполне обоснованных стратегических и тактических предположений. Мой разум, привыкший к анализу, уже выстроил логическую цепочку причин их внезапного отступления. Но мне было крайне важно и интересно послушать мнение, так сказать, старшего товарища. Опытного кадрового военного, который мыслит классическими категориями.

Тем более, что генерал Гордон общался со шведскими командирами здесь, в самом Новгороде, намного чаще и теснее, чем это делал я. По правде говоря, мне вообще не довелось вести с ними долгие светские или дипломатические переговоры — мой диалог с неприятелем сводился исключительно к жесткому языку стали, засад и ночных диверсий.

Генерал неспешно отставил в сторону тяжелую глиняную кружку, аккуратно промокнул усы льняной салфеткой и посмотрел на пляшущие в печи языки пламени.

— Я думаю, Егор Иванович, шведы наконец-то осознали одну простую истину: они откусили кусок, который им ни за что не проглотить, — задумчиво, с расстановкой произнес Гордон. — Да и как могло быть иначе? Взять хотя бы тот главный пороховой склад, который так дерзко взорвали твои люди. Эта великолепная диверсия в один момент уменьшила их запасы качественного пороха и картечи больше чем наполовину. Грандиозный был фейерверк! Оставшиеся в живых шведы потом свои же чугунные ядра по всему лагерю из глубоких сугробов выковыривали, словно грибы после дождя. Да и людские потери у них после этого взрыва и твоих постоянных вылазок оказались весьма и весьма чувствительными.

Гордон тяжело вздохнул, собираясь с мыслями, и, слегка подавшись вперед, продолжил:

— А уж когда в строго назначенное время в их штаб не прибыл гонец от отправленного на поимку твоего отряда полковника… как бишь его… Керстена, карателя их главного, — наверняка для шведского командования стало предельно ясно, что запахло жареным. Они сложили два и два. И поняли, что теперь ты, не обремененный погоней, в любой момент можешь прийти в Новгород с основными силами. И ты уже имеешь немалые шансы сделать так, чтобы все эти надменные шведы навсегда остались лежать в нашей мерзлой земле. Потому они и побежали так поспешно. Причем, заметь, сгребли подчистую все сани и подводы, какие только смогли найти у населения в Новгороде и окрестных посадах. Грузятся и стараются уйти максимально быстро, пока мы окончательно не отрезали им пути к отступлению, — обстоятельно разложил ситуацию генерал.

— Сейчас было бы тактически самым правильным решением послать им вдогонку нашу легкую конницу, чтобы не давать противнику спокойно и организованно отступать, — задумчиво размышлял я вслух, машинально водя пальцем по неровной поверхности грубого деревянного стола, словно чертя на нем схему будущей погони. — Нависнуть на их флангах, постоянно жалить арьергард… Но главная сложность кроется в логистике и проклятой погоде. Нашим конным частям в такие лютые морозы на открытом тракте придется несладко. Зимний лес прозрачен, спрятаться от ледяного пронизывающего ветра негде, а ночевать в чистом поле — верная смерть от переохлаждения. Да еще и встает острейший вопрос: как и чем кормить лошадей в выжженных, разоренных деревнях и на бескрайних заснеженных пустошах? Фуража там нет, враг всё подчистил до зернышка.

Конечно, самым напрашивающимся, прямо-таки идеальным вариантом действий было бы прямо сейчас бросить им вдогонку мои уже отлично спаянные, обстрелянные двухсотенные конные отряды. Те самые, что доказали свою невероятную боевую слаженность. Пусть бы шли по пятам, словно стая голодных волков за израненным, слабеющим лосем. Они могли бы методично, пользуясь преимуществом, расстреливать их колонны издали. Могли бы целенаправленно выбивать тягловых и верховых коней, лишая обозы подвижности и делая совершенно невозможными быстрые дневные переходы для шведов.

Такая изматывающая партизанская тактика неминуемо и в разы увеличила бы их общие и, в первую очередь, санитарные потери. Ведь каждый обмороженный, каждый легкораненый шведский солдат в условиях такой панической спешки, нехватки саней и лютого мороза мгновенно становился для отступающей армии непосильным балластом. Раненые замедляли бы движение всей колонны, требовали бы ухода, отнимали бы драгоценное тепло и сеяли бы панику в рядах. Это была бы жестокая, но эффективная стратегия, однако высокие риски потерять собственных людей в ледяной пустыне заставляли меня пока повременить с этим приказом.

Суровая правда войны заключалась в том, что правило, работающее в одну сторону, никогда не перестает работать и в другую. Генерал Мороз, каким бы патриотом его ни считали, был абсолютно един и беспощаден как для русского человека, так и для отступающего шведа. Кони у нас в полках тоже были из плоти и крови, а не какие-то сказочные богатырские скакуны, способные совершать долгие изматывающие переходы по брюхо в снегу без обильного питания и отдыха.

Так что над каждым приказом нужно было крепко думать. Риск был велик, но и бездействовать было нельзя — гнать шведа с нашей земли было жизненно необходимо, пока он не опомнился.

— По всей видимости, господин Гордон, наш просвещенный враг трезво рассудил, что удержать за собой Новгород у него при нынешнем раскладе не получится, — размышлял я, вглядываясь в карту. — А вот со Псковом этот номер вполне может выгореть. Крепость там знатная, стены каменные, толстые, артиллерия на бастионах пристреляна. Если они успеют там запереться, выковыривать их придется долго и большой кровью.

Я тихо вздохнул, мысленно прокручивая в голове свернутые планы. А ведь какая могла получиться невероятно красивая, образцовая военная операция! И как всё замечательно, как по нотам, начиналось! Ведь мои люди сработали буквально минута в минуту, никто из командиров не опоздал, лыжные стрелки бесшумными призраками вышли на заданные позиции ровно в срок, склады взлетели на воздух строго по расписанию… Что ж, на войне планы всегда рушатся при первом столкновении с реальностью. Будем считать, что мы только что провели очередную, пусть и крайне жестокую, полномасштабную тактическую тренировку в реальных боевых условиях.

Белград.

19 января 1685 год

Далеко на юге, в совершенно иных декорациях, мирные переговоры между турками и австрийцами шли невыносимо тяжело, вязко, словно телега тащилась по весенней распутице. Стороны истощены, ослаблены, понимали, что теперь коршуны могут налететь со всех сторон и клевать подранков. Так что договориться — это задача для обоих сторон.

Проблема заключалась в том, что одни всё ещё искренне считали, что войну не проиграли, а другие столь же истово верили, что её безоговорочно выиграли. И по большому счету, подобные мирные консультации вообще не должны были состояться, если бы не одно фатальное обстоятельство, которое намертво объединяло обе эти — всё ещё великие, хотя и с определенной долей допущений после последних изнурительных кампаний, — державы.

Разрушенный, пропахший гарью, порохом и нечистотами Белград, под стенами которого совсем недавно состоялось последнее грандиозное, кровопролитное сражение между мусульманским и христианским миром, хмуро принимал высокие делегации. Людей, обывателей, было мало, а кто и возвращался, так смурнее тучи.

Теодор фон Штраттман, доверенный придворный канцлер императора Священной Римской империи Леопольда I, а фактически — бессменный первый министр и всесильный теневой правитель колоссальной империи Габсбургов, смотрел на своего восточного визави с нескрываемым, брезгливым раздражением. Его тонкие губы были плотно сжаты, а напудренный парик казался неуместным в этом полуразрушенном здании, где сохранилось только одно крыло самого большого здания города.

Абдул-Халик Керим-паша, полномочный великий визирь Блистательной Порты, отвечал своему европейскому оппоненту абсолютно тем же пренебрежением. Его темные глаза метали молнии из-под тяжелых век.

Те из свиты, кто со стороны наблюдал за этим словесным поединком, могли бы подумать, что два седовласых переговорщика просто стараются перещеголять друг друга в мимике. Они словно соревновались, кто точнее и ярче явит оппоненту эмоцию глубочайшей брезгливости, пренебрежения и абсолютного нежелания находиться с ним в одной комнате. В иной ситуации подобные картинные кривляния государственных мужей могли бы вызвать у зрителей откровенный смех.

Вот только ни у одной из делегаций — ни сегодня, ни в обозримом будущем — повода для шуток или даже для легких улыбок не предвиделось. Оба исполинских государства вдруг с ужасающей ясностью осознали, что если они будут продолжать воевать в том же духе, перемалывая армии в кровавую труху, то настолько истощат свои людские и финансовые ресурсы, что восполнить их не получится уже никогда.

Причем новый османский визирь с горькой, саднящей тоской про себя понимал страшную истину: могучая Османская империя только что надорвалась. Надорвалась настолько сильно, что без каких-либо существенных, глубоких и болезненных внутренних реформ страна попросту не выдержит следующего десятилетия.

А реформы эти проводить было категорически невозможно. После череды военных поражений в Стамбуле еще больше усилилось влияние консервативного духовенства. Мусульманские проповедники во всю глотку кричали на площадях, что правоверные терпят неудачи лишь потому, что забыли традиции. Призывали больше и истовее молиться Аллаху, уверяя, что тогда Он обязательно ниспошлет им спасение и победу всего хорошего против всего неверного.

Керим-паша, будучи во многом циничным и глубоко практичным политиком, прекрасно понимал: для того, чтобы это пресловутое «всё хорошее» наконец-то пришло на земли султана, нужно как минимум иметь исправные мушкеты, крепкие пушки, полное казначейство и сытую армию. То есть те самые материальные ресурсы, которых в Османской империи с каждым месяцем войны становилось всё меньше и меньше.

Разговор шел на французском языке.

— Ввиду сложившейся диспозиции, вы обязаны выплатить нам масштабную контрибуцию золотом, — в очередной раз, чеканя каждое слово, холодно потребовал Теодор фон Штраттман, опираясь сухими руками на стол.

— Вы, верно, забываете о том, что поле последнего великого сражения всё-таки осталось за нами, — плавно, но с ядовитой учтивостью парировал османский визирь, поглаживая окладистую бороду.

Эта изматывающая, абсолютно бессмысленная словесная пикировка происходила уже который час подряд. Обе стороны кристально ясно понимали, что им жизненно необходимо договариваться. Но они никак не могли прийти к единому мнению: на каких условиях заключать мир, и главное — кто вообще считается проигравшим в этой странной войне? Ведь значительную часть спорных территорий османы всё-таки железной хваткой удерживали за собой.

Например, под контролем Порты оставалась большая часть Венгрии, включая стратегически важные города по обоим берегам Дуная — Буду и Пешт. Да и почти всю Сербию, вместе с тем же многострадальным Белградом, где прямо сейчас проходила эта изнурительная встреча, османы тоже пока сохранили под своим бунчуком.

Безусловно, если бы у имперских войск Австрии была хоть малейшая реальная возможность быстро и решительно выбить турок из Сербии и окончательно отбросить их от Белграда, они непременно это сделали бы еще месяц назад. Но, судя по всему, дальше воевать габсбургской короне было просто нечем: казна опустела, полки поредели, а обозы застряли в непролазной грязи.

Тяжелый воздух переговорной комнаты, казалось, звенел от накопившегося напряжения. Бесконечный, изматывающий торг из-за старых долгов, процентов и взаимных финансовых претензий грозил зайти в глухой тупик, когда один из собеседников решил кардинально сменить курс.

— Давайте мы с вами прекратим препираться о том, кто и кому должен денег, — жестко оборвал затянувшуюся паузу Абдул Халид, властно подавшись вперед. В его голосе зазвучал холодный металл прагматика. — Пусть с этого момента никто и никому ничего не будет должен. Оставим пустые счеты, эти сбереженные деньги нам всем сейчас куда больше пригодятся для реальных дел. Я ведь правильно понимаю политическую ситуацию: у нас с вами появился серьезный общий враг?

Он задал этот вопрос рубяще, в лоб, отбросив в сторону витиеватые дипломатические реверансы — что называется, ударил не в бровь, а в глаз. Абдул Халид замолчал, пристально и цепко изучая лицо своего высокопоставленного визави, ожидая, как тот воспримет столь резкую смену повестки.

Первый министр медленно откинулся на спинку резного кресла. Тень раздражения от мелкого финансового спора мгновенно слетела с его лица, уступив место глубокому, расчетливому интересу. На геополитической шахматной доске только что была предложена совершенно иная партия.

Он спокойно выдержал пронзительный взгляд Абдул Халида.

— Вы, наверное, имеете в виду Россию? — с полуслова догадался первый министр, и уголки его тонких губ едва заметно дрогнули в понимающей усмешке. Он сложил руки домиком и, уже не скрывая своего интереса, добавил: — Если так… то именно это мы действительно можем и должны обсуждать. Причем со всей возможной серьезностью.