Слуга государев 8. Великий реформатор

Глава 6

Рядом со Псковом.

8 января 1685 года.

— Вот он! — едва слышно, одним одними губами выдохнул Глеб. Его рука в белой рукавице коротко указала на Южные ворота псковского Кремля.

Я тут же прильнул заледеневшим глазом к окуляру подзорной трубы, смахивая с медного ободка колючий иней. Двое суток. Двое бесконечных суток мы лежали в снегу, сливаясь с сугробами в своих белых маскировочных балахонах, сжимая в окоченевших руках промерзшее железо штуцеров.

И вот, наконец, наше терпение было вознаграждено сомнительной радостью лицезреть шведского командующего собственной персоной.

«Язык» — болтливый шведский офицер, которого мои бойцы спеленали сразу по нашему подходу к Пскову — не соврал. В последнее время Горн изрядно осмелел. Если в первые дни после взятия Пскова он трусливо сидел за толстыми стенами Кремля, потворствуя бесчинствам своих солдат, теша себя сомнительными, на грани сумасшествия развлечениями, то теперь, по всей видимости, шведскому фельдмаршалу стало скучно. Он начал совершать конные выезды.

В окуляре трубки четко обрисовалась кавалькада. Пять десятков элитных шведских кавалеристов выкатились из ворот. Они шли плотно, грамотно взяв охраняемое лицо — эту надменную скотину Горна — в классическую «коробочку». Отряд неспешным шагом направился в сторону Псковского посада.

— Кого эта тварь еще хочет там увидеть? — зло, сквозь стиснутые до скрежета зубы, прошипел я. — Уже всех же выгнал.

То, что происходило на посаде, было сущим геноцидом. Я прекрасно отдавал себе отчет, что семнадцатый век не изобилует гуманизмом, здесь жгут города и вырезают гарнизоны. Но то, что шведы сотворили в Пскове, было за гранью даже для этого жестокого времени.

Людей, как рабочий скот, согнали в огромные загоны под открытым небом. Гетто. Настоящий концентрационный лагерь семнадцатого столетия. Морозы в эти дни стояли лютые — мой внутренний барометр показывал минус пятнадцать, а то и ниже. Ветер с реки Великой пробирал до костей. И максимум, что разрешалось псковичам в этих загонах — это жечь костры из бревен собственных домов. Каждое утро их под конвоем гоняли на каторжные работы: они своими же руками разбирали родной город на дрова для шведских печей. Ну и для себя немного.

Вчера мы смогли подобраться к городу с западной стороны, и я видел этот ад в подзорную трубу. Видел, как изможденные мужчины пытались строить жалкие шалаши из гнилых досок, принесенных с развалин. Как матери прятали плачущих детей в эти продуваемые всеми ветрами щели. Видел, как обезумевшие от голода, холода и невыносимых условий люди дрались насмерть за кусок трухлявого бревна, чтобы поддержать гаснущий огонь.

И вот сейчас сытый, закутанный в дорогие меха шведский фельдмаршал ехал посмотреть на дело своих рук. Насладиться властью.

— Ну что, ваше превосходительство, ощипаем петушка? — с нетерпением, хищно прищурившись, шепнул Глеб. В его голосе звенела тщательно сдерживаемая ярость.

— Ты даже не представляешь, как правильно его назвал, — сказал я.

Я быстро оценил диспозицию. От нашей позиции, где мы буквально вмерзли в снег, до цели было сто пятьдесят метров. Для гладкоствольных мушкетов — дистанция недосягаемая. Для наших нарезных штуцеров — идеальная рабочая дальность. Пути отхода продуманы: за холмом, в густом ельнике, нас дожидались коноводы со свежими лошадьми. Триста метров рывка по глубокому снегу, прыжок в седло — и ищи ветра в поле.

Господи, как же мне хотелось взять этого Горна живьем! Перекинуть его, связанного как куль, через седло, привезти в ставку и бросить к ногам Петра. Но суровая реальность диктовала свои правила. Рисковать полусотней уникальных бойцов ради призрачного шанса прорваться сквозь охрану и захватить командующего я не имел права.

— Работаем! — коротко, отсекая все сомнения, бросил я.

Глеб молча поднял руку в белой рукавице. За спиной не раздалось ни звука, но я кожей почувствовал, как полусотня лучших русских стрелков замерла, вжимаясь прикладами в плечи. Пятьдесят новейших нарезных стволов. Пятьдесят уникальных конусных пуль, способных пробить кирасу навылет.

Первый выстрел, по праву командира, был моим.

Я сдвинул подзорную трубу и припал щекой к холодному дереву ложе. В прорезь прицела поймал, вышагивающего в авангарде кавалькады, офицера. На долю секунды я замешкался, отчаянно пытаясь выцелить в этой массе всадников самого Горна. Но шведы свою работу знали: высокие крупы коней и широкие спины кирасиров закрывали фельдмаршала сплошной движущейся стеной. Никакой возможности гарантированно всадить пулю, или хотя бы зацепить Горна, не было.

Я выдохнул облачко пара. Марка прицела легла точно на перекрестье ремней на груди переднего офицера.

— Бах! — я плавно выжал тугой спусковой крючок.

Тяжелый приклад ударил в плечо. И в ту же секунду, прежде чем моя пуля успела выбить кровавую пыль из шведского камзола, заросли кустов с налипших на них снегом позади меня взорвались слитным громовым раскатом.

Это был идеальный залп. Мои парни умели грамотно распределять цели. Русские конусные пули не летели слепым роем в одну точку. Как метко заметил мой адъютант — каждому заморскому петуху достался свой персональный свинцовый подарок, чтобы перышки выдернуть.

На дистанции в полторы сотни метров эффект был чудовищным. Словно невидимая гигантская коса прошлась по шведскому отряду. Почти два десятка элитных кавалеристов, гордость шведской короны, были мгновенно выбиты из седел. Лошади, храпя и брызгая пеной, вставали на дыбы, топча копытами бьющиеся в агонии тела своих седоков. Снег окрасился багровым.

Место лежки окутало густым пороховым дымом, но работа не остановилась ни на секунду. Тут же, без единой команды, застучали шомпола — начался быстрый, доведенный до автоматизма процесс перезарядки штуцеров. План был прост: еще по одному залпу — и стремительный отход. Прикрывать нас оставался десяток бойцов, которые в первой фазе не стреляли, сберегая заряженные стволы на случай внезапной контратаки.

Сквозь редеющий дым я увидел результат. Охрана, прикрывавшая Горна, перестала существовать. Образовалась кровавая брешь, и на несколько секунд фигура фельдмаршала оказалась абсолютно беззащитной.

Как и было оговорено заранее, два лучших стрелка, оставивших свои заряды именно для этого момента, тут же выстрелили в сторону командующего.

Два сухих щелчка слились в один. Горн дернулся в седле.

— Мимо! — с глухим огорчением, едва не ломая шомпол, рыкнул я, загоняя пулю в ствол своей винтовки.

Шведский «доблестный» полководец, презрев все законы офицерской чести, банально праздновал труса. Вместо того чтобы попытаться организовать остатки охраны, он с диким воплем развернул коня. Швед нещадно нахлестывал бедное животное шпицрутеном, вонзая шпоры в бока, лишь бы быстрее убраться из-под смертоносного русского огня обратно под защиту крепостных ворот.

Я закончил перезарядку. Вскинул штуцер к плечу, лихорадочно ведя тяжелым стволом вслед убегающему Горну.

Цель была архисложной. Дистанция стремительно росла. Конь фельдмаршала шел рваным, паническим галопом, кидая седока из стороны в сторону. К тому же швед уходил от нас почти под прямым углом, подставляя лишь узкий профиль. Это катастрофически уменьшало шансы на точный выстрел. Даже если взять идеальное упреждение и каким-то чудом прошить пространство между крупом лошади и лукой седла, в лучшем случае я мог лишь вскользь задеть его плечо или руку.

Но не выстрелить я не мог. Кровь замерзающих на посаде людей требовала хоть какого-то возмездия. Я задержал дыхание, ловя в прорезь прицела мечущуюся на белом снегу черную фигуру, взял огромное упреждение и плавно потянул спуск.

Взгляд через оптику скрадывал расстояние, выхватывая малейшие детали. Броня на ублюдке сидела как влитая, подогнанная явно не дешевым мастером. Позер! Наплечники плотно прилегали к защитному воротнику-горжету, не оставляя шее ни единого шанса на шальную пулю. Кираса… тяжелая, поблескивающая сталью.

Этот гад упаковался так, словно собирался жить вечно. Мой калибр, конечно, не горох, но под таким углом и на такой дистанции вероятность рикошета от изогнутой стальной пластины стремилась к абсолюту. Ковырять эту бронированную скорлупу в поисках уязвимого сочленения — непростительная роскошь. У меня просто не было на это ни времени, ни права на ошибку.

Взгляд невольно скользнул ниже. Лошади…

Веками люди увлеченно, с каким-то извращенным вдохновением режут друг другу глотки. Делят власть, перекраивают границы, тешат свои гнилые амбиции, прикрываясь высокими идеями или приказами. А расплачиваются за это скотство животные. Бессловесные, верные, ни в чем не повинные создания, брошенные в топку чужого безумия.

Я смотрел на мощную, грациозную грудь гнедого жеребца, с силой рассекающего плотный воздух. Искренне, до зубовного скрежета жаль.

Но на войне вся эта сентиментальная шелуха слетает моментально, обнажая жестокую, голую суть выживания. Когда на кону твоя собственная жизнь, огромное, покрытое взмыленной шерстью туловище скакуна перестает быть живым существом. Оно неумолимо превращается в мишень. В единственно верную, габаритную и смертельно уязвимую цель. Всадник надежно закрыт сталью, но его конь — это просто гора пульсирующего, ничем не защищенного мяса.

Я заставил себя отключить эмоции, загоняя жалость на самое дно сознания. Плавно, миллиметр за миллиметром, повел раскаленным стволом, сопровождая скачущую массу. Никаких сухих математических расчетов в голове, никаких вычислений баллистики, деривации или поправок на ветер. Сейчас это работало не так. Только голый инстинкт. Чутье хищника, слившегося со своим оружием в единый механизм.

Мир сузился до размеров перекрестия в окуляре. Сердцебиение замедлилось, растягивая секунды в тягучую вечность. Я взял небольшое упреждение. Марка прицела легла в пустоту, чуть впереди тяжело вздымающейся конской груди. Я знал, чувствовал нутром, что через долю секунды он сам вбежит под мою пулю.

Полувыдох. Задержка дыхания. Палец мягко, выбирая свободный ход, нажал на спусковой крючок.

Выстрел!

Грохот разорвал плотную ткань реальности, жестоко ударив по барабанным перепонкам. Приклад привычно, коротко и зло толкнул в плечо. Резкий, кислотный запах сгоревшего пороха ожег ноздри, но хлесткий порыв ветра тут же подхватил и разорвал в клочья сизое облако дыма, открывая идеальный обзор.

Я не отвел взгляд. Я должен был видеть результат своей работы.

Тяжелая пуля настигла цель. Попадание пришлось точно в бок скакуну. Свинец проломил ребра, вминая их внутрь, разрывая плоть.

Животное страшно, с надрывным заржало. На полном, бешеном скаку передние ноги жеребца подломились, словно перерубленные невидимой косой. Огромная туша в одно мгновение потеряла точку опоры. Кинетическая энергия, гнавшая коня вперед, теперь сработала против него. Жеребец по инерции полетел носом в землю, взрывая копытами снег, перемешанный с грязью.

В ту же секунду я увидел всадника. Этот трусливый ублюдок в своей сияющей кирасе, гнавший животное на убой, даже не успел понять, что произошло. Он не успел выдернуть сапоги из стремян, не успел сгруппироваться для падения.

Его буквально впечатало в грунт. Колоссальный вес падающего на полном ходу, бьющегося в предсмертной агонии скакуна… Должно быть неприятно Горну, гори он в аду!

Пыль, поднятая страшным падением, медленно оседала. Я смотрел на этот дергающийся в конвульсиях ком плоти и искореженного металла, чувствуя во рту горький привкус.

Медленно, на автомате, опустил дымящийся ствол.

— Ну… хоть так, — хрипло процедил я сам себе под нос, сглатывая сухой ком в горле.

Жестоко? Да. Но не так, как может быть на войне. Война продолжалась, и оплакивать лошадей я буду потом. Если буду, конечно.

Я лежал на мерзлой земле, вдыхая горький запах сгоревшего пороха, и сквозь рассеивающийся дым смотрел на дело своих рук. Я был абсолютно убежден, что одним этим выстрелом отправить на тот свет шведского фельдмаршала не вышло — слишком много железа на нем было нацеплено, да и угол падения лошади смазал картину. Но то, что эта высокомерная скотина сейчас испытывает адскую боль в переломанных конечностях, задыхаясь под весом забившегося в агонии коня, а после, если выживет, сгорит от позора из-за своего разгромленного эскорта — это медицинский факт.

Однако торжествовать было рано. Далеко не все шведы оказались трусливыми паркетными шаркунами.

Выжившие кавалеристы из личной охраны фельдмаршала, оправившись от первого шока, с яростным ревом развернули коней. Они вонзили шпоры в окровавленные бока животных, пригибаясь к конским гривам, чтобы подобраться к нам вплотную и жестоко наказать за ту неслыханную дерзость, которую мы себе позволили. В их глазах мы были покойниками.

Они всё рассчитали правильно… для старой войны. По их логике, разрядив мушкеты, мы остались безоружными. Из гладкоствольных ружей прицельно попасть в несущегося всадника на такой дистанции было физически невозможно — пуля летела куда угодно, только не в цель.

А перезарядка стандартного армейского винтореза занимала до двух минут. За эти сто двадцать секунд тяжелая кавалерия легко преодолела бы разделяющее нас расстояние, с ходу врезалась бы в наш строй, раскидывая людей широкой конской грудью и в капусту рубя тяжелыми палашами тех, кто не успел отскочить. У них были самые что ни на есть реальные шансы смешать нас с грязью.

Их подвела лишь одна деталь: они еще не были знакомы с нашим оружием. Они не знали, что такое нарезной ствол в русских руках, как и пуля, которая не забивается молотком, а свободно проходит в ствол.

— Цельсь! — выкрикнул я. — Пли!

— Бах! Бах! Бах!

Раскатистый грохот разорвал морозный воздух. Почти четыре десятка тяжелых свинцовых пуль со свистом, ввинчиваясь в пространство благодаря нарезам в стволах, ударили навстречу атакующим. Это была не слепая стрельба по площадям. Это была русских стрелков.

Я видел, как шведские всадники, еще секунду назад летевшие на нас лавиной, на полном скаку, словно натолкнувшись на невидимую стену, кубарем полетели в мерзлую, припорошенную снегом землю. Из всего эскорта в седлах удержались не больше четырех человек, да и те тут же отвернули в сторону, ошарашенные тем, как мгновенно и страшно была уничтожена их элита. Для них этот слаженный, убийственно точный залп на запредельной дистанции стал шоком.

Но передышка длилась недолго.

Из распахнутых ворот крепости повалила конница. Это была уже не охрана — на нас выходила полноценная боевая сотня. Они выстраивались в боевые порядки, офицеры гарцевали перед строем, хрипло выкрикивая команды и пытаясь в дыму распознать обстановку.

— Отход! — во всю глотку выкрикнул я, срывая голос.

Никакой паники. Никакой суеты. Синхронно, в едином порыве, словно детали хорошо смазанного механизма, русские бойцы поднялись с колен. Снег хрустел под тяжелыми сапогами. Мы развернулись и слаженным, быстрым шагом, переходящим в бег, стали уходить к лесу, пока шведы еще совещались и выстраивали три ряда в линию.

Пробежав метров сто, я тяжело задышал, резко развернулся на каблуках и вскинул к глазам подзорную трубу. Погоня началась.

Мой взгляд метнулся к заслону. Заслон, который должен был купить нам время, казался пугающе крошечным. Десять человек. Десять смертников, оставленных на верную гибель, чтобы спасти остальных. Остановить сотню летящих в галопе кирасиров десятком бойцов — задача из разряда фантастики. Но у каждого из этой десятки в руках было по два дальнобойных штуцера, заранее заряженных и взведенных. Двадцать выстрелов. Двадцать шансов пустить кровь.

Они ударили первыми.

Дистанция была запредельной — почти пятьсот метров. По всем законам военного времени стрелять с такого расстояния было безумием. Но десять пуль сорвались со срезов нарезных стволов.

И пули нашли цель. В плотно сбитом строю шведской кавалерии образовалась кровавая брешь. Пять или шесть тяжеловооруженных кирасиров были выбиты из седел. Но страшнее всего была не их смерть — падающие на огромной скорости лошади и бронированные тела стали смертельным препятствием для тех, кто скакал позади. Строй смешался. Кто-то споткнулся, кто-то налетел на упавшего товарища. Разгон волны захлебнулся в лязге железа и конском ржании.

— Бах-бах-бах! — тут же, без заминки, заслон выдал второй залп, разряжая вторые штуцеры и закрепляя результат, сея панику в рядах неприятеля.

Шведы дрогнули, но не отвернули. Будь я на месте их командира, движимый холодным рациональным мышлением, я бы остановил атаку. Терять сотню элитных бойцов ради кучки диверсантов, которые ведут войну по каким-то немыслимым, не свойственным этому веку правилам — глупость. Нужно понять же, с чем имеют дело. Но они перестроились и продолжили погоню.

Тем временем наша основная группа уже ворвалась на спасительную опушку леса. Оставленные здесь пятеро коноводов сработали безупречно. Они уже выводили разгоряченных, храпящих животных на открытое пространство. Звери были прекрасны.

В Голландии мы не поскупились, отдав за этих ездовых лошадей целое состояние, а потом провернули настоящую спецоперацию, чтобы переправить их в Пилау. Умные, выученные животные, не боящиеся выстрелов, сами тянулись к своим хозяевам. Впрыгнуть в теплое седло и уйти в лесные дебри — дело десяти секунд.

Но позади…

— Бах! Бах! — продолжали одиночно хлопать выстрелы.

Десять парней из заградотряда. Они не побежали. Они хладнокровно, под стремительно надвигающейся лавиной смерти, перезаряжали свои штуцеры. Отмеряли порох, загоняли пулю в ствол. Они уже похоронили себя в мыслях. Их задачей было собрать как можно больше вражеской крови, продать свои жизни по самому высокому, кровавому тарифу, чтобы мы успели уйти.

Я стоял у стремени своего коня, сжимая поводья. Смотрел на надвигающуюся шведскую сотню, которая была уже в четырехстах метрах от них. Смотрел на дымки, вспыхивающие над позицией моей десятки.

И понял, что не могу их бросить. А еще, что у нас все шансы еще больше пустить кровь шведам.

— Отставить отход! — мой голос хлестнул по опушке, как выстрел. — Зарядить штуцеры!

Никто не задал вопросов. Дисциплина сработала на уровне рефлексов. Бойцы, уже заносившие ноги в стремена, мгновенно опустились на землю. Развернулись.

Да, это был риск. Да, это не входило в план. Но я видел, что из атакующей сотни уже выбито не меньше пятнадцати-двадцати всадников. В военной психологии есть такое понятие — критический уровень потерь. Момент, когда животный ужас перевешивает приказы офицеров и гордость. Его добиться от противника было реально.

Мы стояли на опушке. Четыреста метров до врага.

— На прицел! — скомандовал я, вскидывая свой штуцер и ловя в прорезь прицела грудь переднего шведского офицера. — Не торопиться. Бить наверняка.

Тишина перед бурей длилась секунду.

— Огонь по неприятелю!!

Слитный, громовой залп почти сорока нарезных стволов ударил из леса, обрушив на атакующую шведскую кавалерию невидимую, но беспощадную стену свинца. Это был тот самый психологический надлом, который должен был заставить их сломаться.

— Бах! Бах-бах! — продолжали ритмично, без паники, бить русские штуцеры.

Дистанция была еще велика, пули на таком расстоянии попадали одна из трех, но даже этот процент собирал страшную жатву. Каждый третий выстрел находил свою цель: проламывал кирасы, дробил конские черепа. Но главное — работал колоссальный психологический прессинг. Невидимая смерть, бьющая издалека, ломала шведам волю похлеще картечи.

Я резко развернулся к основной группе, уже готовой скрыться в лесу.

— Длинные стволы — в обоз! Убрать немедля! — мой голос сорвался на хриплый рык, перекрывая шум боя. — С седельными пистолетами вооружиться! По коням!!

Дважды повторять не пришлось. Парни всё поняли по моим глазам. Никто не пискнул, что мы идем на самоубийство. С лязгом штуцеры полетели в сани к обозным, руки привычно выхватили из седельных кобур тяжелые рейтарские пистолеты.

Я впрыгнул в седло. В это же мгновение сквозь редеющий дым я увидел, как моя героическая десятка, наконец, поднялась с огневых рубежей. Запоздали… Сжимая в обеих руках раскаленные от стрельбы штуцеры, они, тяжело проваливаясь в снег, рванули по протоптанным тропинкам к спасительному лесу.

Но они катастрофически не успевали. Расстояние между ними и авангардом шведской кавалерии таяло на глазах.

Я ударил коня шпорами так нещадно, что бедное животное, умей оно говорить, наверняка обложило бы меня трехэтажным матом. Жеребец всхрапнул от боли и неожиданности, но, словно почувствовав отчаяние и ярость хозяина, выдал абсолютное чудо. Он рванул с места в галоп, набирая скорость с такой силой, что комья мерзлой земли и снега из-под копыт полетели выше головы.

Ветер засвистел в ушах. Моя полусотня, не отставая ни на метр, летела за мной.

Наше внезапное появление из леса спутало шведам карты. Они замешкались. Эта заминка, длившаяся буквально удары сердца, подарила моим отступающим парням жизненно важные секунды. Разрыв сократился до пятидесяти метров.

Но шведская кавалерия всё же огрызнулась. Сухо, отрывисто треснули выстрелы из седельных пистолетов преследователей. Я увидел, как один из моей десятки — молодой, высокий парень — вдруг споткнулся на ровном месте. Пуля ударила ему между лопаток. Он взмахнул руками, выронив драгоценные штуцеры, и тяжело, лицом вниз, рухнул в окровавленный снег, больше не сделав ни попытки подняться.

Зубы скрипнули так, что едва не крошилась эмаль. В уме я на автомате просчитывал их боекомплект. Всё. Готовых конусных пуль с расширяющимися свинцовыми юбками — моего главного технологического козыря — у русских героев больше оставаться не должно. Отстрелялись досуха.

Конечно, я понимал: шведы не идиоты. Рано или поздно они сложат два и два. Но для этого им нужно извлечь пулю из тел своих сотоварищей. А свинцовая «юбка» при ударе о стальную кирасу или кость деформируется до неузнаваемости, превращаясь в бесформенный кусок металла. Те же пули, что прошли мимо, глубоко зарылись в мерзлую землю, надежно скрытые от шведских глаз. Мой секрет пока в безопасности.

Расстояние до врага было еще непозволительно большим для гладкоствольного оружия, но я всё же выхватил пистолет, вытянул руку и нажал на спуск. Выстрел! Тяжелая круглая пуля, если и доберется до их строя, то лишь на излете, не причинив вреда. Но на войне психология бьет сильнее свинца.

Грохот десятков пистолетных выстрелов моей полусотни, несущейся в лобовую атаку, сделал свое дело. Шведы сломались.

Потеряв на подходе цвет своей элиты, видя перед собой ощетинившуюся стволами и клинками свежую, разъяренную русскую конницу, они поняли — сейчас их будут резать. И резать без пощады. Рационализм перевесил гордость. Офицеры начали истерично разворачивать разгоряченных коней, ломая свой же строй. Они побежали.

И тут выжившая девятка моих стрелков выдала то, от чего у меня к горлу подкатил ком гордости. Эти отчаянные, задыхающиеся от бега парни, вместо того чтобы нырнуть в спасительные кусты, развернулись. Враг был метрах в тридцати. Выхватив из-за поясов пистолеты, они всадили залп прямо в спины улепетывающим шведским кавалеристам, щедро понукая их убираться с поля боя как можно быстрее.

— Уходим!! — гаркнул я, осаживая взмыленного коня, когда мы поравнялись со стрелками.

Гнать их дальше было безумием. Потеряв одного убитым и двоих легко ранеными, мы совершили невозможное. Мы размотали элитный эскорт шведского фельдмаршала и обратили в бегство боевую конную роту. Мы показали им, как теперь умеют воевать русские. Пусть трижды подумают, прежде чем сунуться снова. Иллюзий о легкой прогулке у них больше не останется.

Но я прекрасно понимал: как только паника уляжется, начнется полномасштабная войсковая операция по нашей поимке. В Пскове у шведов стояло до тысячи конных, и вся эта армада скоро будет брошена по нашему следу. Нужно было раствориться в лесах. И мы это сделали.

Теперь мой путь лежал на восток, к основным силам русской армии. По моим прикидкам, они безнадежно застряли где-то под Смоленском. Если не жалеть лошадей и гнать, меняя их на почтовых станциях, дня через два-три я буду в ставке.

И когда я туда доберусь, я спрошу. Жестко спрошу.

С кого угодно — хоть с фельдмаршала Григория Ромодановского, хоть с самого государя Петра Алексеевича на правах его наставника.

Адреналин схлынул, уступив место холодной, как этот снег, ярости.

Какого черта неповоротливая махина русской армии ползет со скоростью беременной черепахи⁈ Мы уже научились воевать по-новому, мы доказали, что можем бить врага маневром и технологией, так почему они мыслят категориями прошлого века?

Пока они там на марше считают телеги с провиантом, в Пскове русские люди умирают от голода и лишений. Пока генералы чертят карты, в осажденном Новгородском Кремле горстка героев жрет ремни, но держит оборону! Немцы и шотландцы под командованием Патрика Гордона скрестили клинки со шведами, показывая всей Европе, что честь — не пустое слово, и за Россию готовы насмерть стоять даже иноземцы.

Да, я уже знал, правда от шведов, что как минимум треть иностранных наемников, сожравших русское золото, предали нас и переметнулись к врагу при первых же выстрелах. От этой мысли рука сама тянулась к эфесу сабли.

Ничего. Дойдет очередь и до них. Я лично прослежу, чтобы каждый иуда, нарушивший присягу русскому царю, закончил свою жизнь на неструганом осиновом колу. Договор с Россией нерушим, а измена карается только смертью.