Слуга государев 8. Великий реформатор

Глава 4

Юг Курляндии.

22 декабря 1684 года.

На границе с Польшей нас промурыжили двое суток. Мы стояли на пронизывающем ветру, лошади нервно переступали замерзшими копытами, люди грелись у разведенных костров, которые чуть тлели, так как ветки и сухостой, найденные в округе, были сырыми.

И задержка случилась вовсе не потому, что поляки уперлись и не хотели нас впускать на польские земли. Банально некому было поставить подпись на подорожной и дать официальное разрешение на проход. Власть в стране была парализована. Обойти же мы могли, но это как-то… ну не воры же мы. Да и не монолитный отряд бойцов. С нами много людей, не военных специальностей.

Прямо сейчас в столице Речи Посполитой шли тяжелые, скрипучие переговоры между двумя враждующими магнатскими группировками. Коалиция под предводительством Радзивиллов, напоровшись на штыки и пушки со стороны Сапег, увязла в позиционной мясорубке.

В обе стороны пролились настоящие реки крови, но в итоге вся эта грандиозная гражданская война уперлась в тупиковую ситуацию. С одной стороны, войска коалиции обломали зубы и так и не смогли взять штурмом родовое гнездо Сапег в Ружанах. С другой же — у самих Сапег уже не было сил развивать контрнаступление на своих противников. Хотя несколько дерзких операций, уверен, что спланированных и осуществленных Касемом, Сапеги провели.

Ох… Серебра же я должен получить! Дело в том, что если мои люди поспособствуют победе или непоражению Сапег, то по договоренности выплата составит до 800 тысяч талеров. Очень много. Я поражен, что у польских магнатов есть такие деньги. Нет, я и раньше, и в своем будущем, знал, что одни из самых богатых аристократов XVII века — поляки и литвины. Но чтобы настолько?

На кол бы каждого из магнатов посадить за то, что при таких деньгах, возможностях, проср… расстратили потенциал своей недоимперии. Нет, нам-то от того польза. И не за горами и разделы Польши. Но как пример, показателен. И на следующем уроке с Петром нужно будет сделать на это акцент. Деньги должны работать!

Жаль, но гражданская война в Польше похоже, что все… Обе стороны выдохлись настолько, что были вынуждены сбросить спесь, утереть кровавые сопли и, брезгливо кривясь, сесть за стол переговоров.

И самое смешное, что об этой ситуации, развернувшейся в стране, не знал только глухой и слепой, даже тут, на фронтире, в «заходних кресах и украинах» польско-литовской державы.

Стоило мне в первый же вечер зайти в местный трактир и разделить обед с одним из скучающих польских офицеров пограничной стражи, как тот, охмелев от нескольких кружек крепкого хмельного, вывалил мне на стол все стратегические расклады. То, что в любой нормальной империи имело бы гриф «Совершенно секретно», здесь обсуждалось под квашеную капусту. Шило в мешке не утаишь, особенно когда мешок дырявый.

На третий день из Торуня наконец-то прибыл гонец с бумагой, и мы могли двигаться дальше.

Правда, теперь к нашему обозу приставили эскорт: сразу две сотни конных. И это были далеко не прославленные крылатые гусары в сверкающих доспехах, а какой-то разношерстный, дурно пахнущий дешевым медом и пивом сброд. Вели эти «стражи» себя крайне неподобающим образом: гарцевали слишком близко к нашим телегам, выкрикивали сальности, скалили зубы и всячески провоцировали моих людей на конфликт.

Терпеть это я не собирался. На первом же крупном привале я отдал жесткий приказ: развернуть строй и провести показательную тренировку с боевыми стрельбами.

Когда над заснеженной поляной прогремел слитный, как удар хлыста, залп, а мишени в трех сотнях шагов разлетелись в щепки, ситуация кардинально изменилась. Мы методично, с привычным спокойствием продемонстрировали ту отточенную воинскую выучку, о которой этим крикливым недовоякам оставалось только мечтать.

В той сотне бойцов, что сопровождала мой обоз, шли действительно лучшие из лучших. Волкодавы. Я был абсолютно уверен, что, если бы прямо сейчас дело дошло до резни, против среднего польского полка мы выстояли бы. Спесь с эскорта слетела моментально, и дальше они ехали молча, держась на почтительном расстоянии.

Двигались мы быстро. Насколько это вообще позволяли разбитые зимние дороги и выносливость тягловых животных. Именно лошадям требовался частый отдых, мои люди же, шедшие не совсем по направлению вынужденно, уставали в гораздо меньшей степени. Ну а мастеровые и их семьи ехали в крытых возах, так что не уставали от физического труда. А вот морально, наверняка, измотались.

Не заезжая в сам Торунь, мы остановились в его окрестностях, где я за звонкую монету оперативно скупил у местных крестьян еще с десяток крепких повозок и свежих коней. Таким образом решилась одна из основных проблем — теперь никто из моих бойцов не месил грязь пешком. Все располагались в телегах или в седлах, что позволило нам ускориться чуть ли не в двое.

Заезжать в Варшаву я категорически не хотел.

Во-первых, именно там сейчас бурлил котел переговоров. Появление в столице русского обоза — пусть даже формально мирного и невооруженного — стало бы мощным политическим фактором, который каждая из сторон попыталась бы использовать в своих интересах.

Во-вторых, поляки прекрасно знали, что Сапеги в критический момент прибегли к найму русских отрядов. И именно эти отряды — мои отряды! Они жестко сломали хребет врагу, не позволив хваленой артиллерии Огинских и Радзивиллов безнаказанно расстреливать замок в Ружанах.

Так что коалиция питала к нам, и лично ко мне, крайне негативные, вполне кровожадные чувства. Но я был уверен, что и вторая сторона — тот же Ян Казимир Сапега — сейчас с удовольствием свернул бы мне шею, лишь бы всеми способами откреститься от того унизительного факта, что он выжил только благодаря русским штыкам.

Так что мы гнали лошадей, стремясь как можно быстрее проскочить этот опасный польский коридор, разделявший Восточную Пруссию и Курляндию. Пусть Курляндия и считалась номинально польской землей, но по факту там действовали совершенно иные законы и правила. Там мы могли бы немного выдохнуть.

Однако именно на самой границе с Курляндией наш уверенный шаг внезапно оборвался.

— Командир, впереди дорога перекрыта. Как бы не целый полк стоит в боевом порядке, — хмуро доложил мне вернувшийся разведчик, осаживая уставшего коня.

Я молчал. Слез с седла, подошел к обочине и тяжело присел на ствол поваленной сосны. Снял перчатку, провел ладонью по шершавой, промерзшей коре размышляя.

Разворачиваться или паниковать — не вариант. Холодная логика подсказывала, что если бы нас действительно хотели просто уничтожить, это сделали бы во время пути, ударив в спину. И уж как минимум наше конное сопровождение, которое всю дорогу параллельно тащилось по обеим сторонам тракта на удалении в полторы-две версты, давно должно было бы зашевелиться и взять нас в клещи. Но нет. Лес вокруг был спокоен. Значит, это не засада, а, скорее, демонстрация силы.

— Двигай поближе. Спроси, чего они хотят, — сухо бросил я разведчику.

Снег брызгами высыпал из-под копыт тяжело дышащего коня. Разведчик, которого я послал вперед, чтобы выяснить, кто посмел перекрыть тракт моему мирному русскому обозу, резко остановил животное и спрыгнул на истоптанный подмерзший снег.

Я слушал его торопливый доклад, а сам вглядывался вдаль. Согласен, подобные переходы иностранных обозов, особенно если они официальные, и я заявляю статус представителя Великого Русского Посольства, должны согласовываться с местными властями. Но выставлять против нас регулярные войска? Они что, серьезно хотят развязать локальную войну прямо здесь и сейчас?

Хотя, если смотреть на вещи прагматично, несмотря на начавшуюся войну со Швецией, окно появившихся возможностей по отношению к Речи Посполитой никто не отменял. У них сейчас творится такой внутренний хаос, что я искренне не представляю, каким чудом поляки и литвины будут выбираться из этой политической и экономической мясорубки.

Если еще года два методично поддерживать и раскачивать вылезшие наружу кризисные явления, например, передачу земли вместе с крестьянами в лапы алчным земледержателям, которые сейчас буквально выжимают все соки из людей и пашни, соседнее государство рухнет самостоятельно.

При желании можно было бы легко спровоцировать панику на их рынках, спекулируя зерном и товарами. Благо, возможности для этого у меня уже имеются. А учитывая, что в их недавней родовой междоусобице, которая переросла в полноценную гражданскую войну, ушли основные производительные силы, а некоторые города, вроде той же Пружан или Ружан, Несвижа, Каменца, даже Быхова были выжжены дотла, выкарабкаются они очень нескоро.

— Господин, они передали, что не хотят бойни. Сказали, что только лишь хотят с вами поговорить, — доложил разведчик, вытирая рукавом вспотевший на морозе лоб.

Я криво, по-волчьи усмехнулся. Меня еще никто и никогда так отчаянно не принуждал к «простому разговору». Стало даже дико интересно, кому же это так приспичило поболтать, что ради одной беседы он притащил сюда целый пехотный полк и дополнительно кавалерию в придачу?

Особенно если брать в расчет катастрофические потери поляков под Веной. Та битва выкосила цвет их армии. Плюс внутренняя резня между магнатами… У них сейчас каждая сотня профессиональных воинов на вес золота. Вот и выходит, что ради рандеву со мной кто-то пригнал сюда, возможно, и единственное полнокровное, боеспособное соединение во всей округе.

— Готовьтесь, — бросил я своим людям.

Конечно, я поехал на этот разговор. Но перед тем, как гнать коня, короткими жестами расставил своих метких стрелков по скрытым позициям. Штуцерники, или, как их порой называли в войсках, «винтовальники», растворились в придорожном лесу, занимая высоты и накинув белоснежные маскхалаты. Если бы кто-то с польской стороны вдруг посчитал нужным нарушить нормы поведения и напасть на то мое скудное, чисто номинальное охранение, которое я взял с собой на переговоры, они бы в ту же секунду умылись кровью от прицельного свинцового огня.

Мы выехали на открытое пространство. Я всмотрелся в фигуру, ожидавшую меня впереди, и едва не поперхнулся морозным воздухом. Удивительно…

Я осадил коня в нескольких шагах от делегации, окинул взглядом стоящую передо мной персону и заговорил на французском:

— Мадам, на каком языке вам будет угодно вести беседу? Если вы не возражаете, я предпочел бы немецкий. Вашим родным, французским, я владею не очень хорошо и боюсь, что не смогу передать на этом богатом языке все то безмерное восхищение, в которое вы меня повергли, появившись здесь и засияв своей красотой посреди этих снегов.

Фух… Еле выговорил эту виртуозную дичь. Но начать переговоры с такого уровня особой нужно было именно с витиеватого комплимента. Потому что передо мной стояла не кто-нибудь…

— Можно и немецкий, — бросила женщина.

— Мадам Собеская. Я готов был увидеть здесь кого угодно, но только не вас. Не могу даже отдаленно догадаться, что же сподвигло королеву стремиться ко мне навстречу, да еще и прихватив с собой чуть ли не маленькую армию. Вы стоите здесь среди солдат, словно Жанна д’Арк, — продолжил я уже на твердом немецком, не давая ей опомниться от моего напора и распыляясь в нарочитой вежливости.

Она не дрогнула.

— Мы должны поговорить. Наедине, — строго и безапелляционно, тоном, не терпящим возражений, сказала, как отрезала женщина.

При этом она бросила короткий взгляд себе за спину. В шаге позади нее, стоял человек, облаченный в темный плащ. По словесным портретам я мгновенно узнал его, или, по крайней мере, безошибочно догадался. Мужчина сверлил меня внимательным, тяжелым, просвечивающим насквозь взглядом. Если интуиция меня не подводила, это был не кто иной, как глава иезуитов в Речи Посполитой, генерал Ордена Нарушевич. Серый кардинал при дворе.

Я легко спрыгнул с седла. Скинув перчатку, подошел к пока еще действующей королеве и галантно согнул руку в локте, предлагая ей опереться. Она помедлила секунду, но затем вложила свои пальцы, скрытые дорогой тканью, в мою согнутую руку.

Под скрип снега мы молча отошли в сторонку, подальше от чужих ушей.

Сквозь слои тяжелых, богатых меховых одежд было трудно разглядеть фигуру, но я для себя все равно отметил женскую грацию. Шаг у нее был легким, а осанка безупречной. Для своих лет и после того количества детей, которых она произвела на свет, королева Мария-Казимира оставалась весьма привлекательной женщиной. Скажем так, что, если бы я, прежний, в своей прошлой жизни встретил такую даму, я несомненно ею заинтересовался бы. От нее исходила аура властности, смешанная с тонким ароматом дорогих духов и запахом морозной свежести.

Но едва мы оказались вне пределов слышимости Нарушевича, королева резко остановилась. Ее пальцы до боли впились в мой рукав.

— У тебя мой сын, — без вступлений, с места в карьер ошарашила меня дамочка.

Голос ее дрогнул, выдавая за железной королевской маской отчаявшуюся мать.

Я выдержал ее горящий взгляд, ни единым мускулом лица не выдав своего напряжения.

— Нет, ваше величество. У меня есть два сына: Алексей и Петр. А еще вот недавно дочка родилась, — ровно и спокойно ответил я.

Я не собирался уходить в глухую несознанку, округлять глаза или изображать шок. Напротив, внутренне я подобрался, словно пружина. Мой мозг уже лихорадочно просчитывал варианты. Прямо сейчас передо мной разворачивался новый, невероятно опасный вызов. Ведь я не могу отдать своего сына, даже если об этом будет на коленях умолять сама королева, впрочем, которая…

— Ваше Величество, — я выдержал паузу, позволив морозному ветру бросить в наши лица пригоршню колкой снежной пыли. — Может быть, не стоит совершать поступки, которые навредят всем без исключения? Ваше имя будет безвозвратно опорочено. При этом… примите, как данность, но ребенка я вам не отдам. Ни при каких обстоятельствах. Мы просто устроим публичный, грязный скандал на всю Европу, в котором вы будете безжалостно позориться, теряя остатки репутации. А я… надо, так выведу армию, но защищу семью, как Отечество свое и царя.

Я сделал шаг ближе, вторгаясь в ее личное пространство, и заговорил тише, но жестче:

— И главное — ребенку от этого лучше не станет. Алексей уже привык к тем условиям, к тем людям, которые его сейчас окружают. Поверьте, они, мы, окружили его истинной любовью. Захочу ли я рушить его мир? Нет. Если придется, я буду бороться за него до конца. Даже если ради этого мне понадобится объявить личную войну всей Речи Посполитой, то я это сделаю. И рука моя не дрогнет. И сил хватит.

Я замолчал, глядя, как в темных глазах властной женщины стремительно набухает влага.

Я прекрасно понимал эту парадоксальную психологию. Для любой матери зачастую нет более любимого и болезненно желанного ребенка, чем тот, которого она когда-то предала, бросила или чем-либо обделила. Это словно вывернутая наизнанку притча о блудном сыне. Отец прощает вернувшегося оболтуса и устраивает пир, в упор не замечая, как от этой несправедливости страдает другой сын, который всегда был рядом, пахал на земле, ничем не обидел отца, но так и не дождался от него подобной горячей любви и ласки. Бастард, отданный чужим людям ради сохранения короны, теперь стал для нее навязчивой идеей.

— Я должна увидеть своего сына, — глухо, но с железным упрямством произнесла она. Тонкие губы сжались в белую полоску. — Если вы хотите, чтобы эта тайна так и оставалась тайной, я должна регулярно видеться со своим ребенком. Иначе… я не ручаюсь за последствия. Позор? Но кто я сейчас без Яна? И я уже была с позором, когда в первый раз была замужем, потом к Яну пришла. Я не испугаюсь. Но… да, хочу избежать. Ради своих детей.

Я отвернулся, задумчиво разглядывая чернеющую кромку леса, где замерли мои стрелки.

А ведь если отбросить эмоции, ситуация складывалась прелюбопытная. Передо мной стояла польская королева, которая вот-вот — буквально со дня на день, как только сейм изберет нового монарха — навсегда потеряет этот титул. И в нашей исторической реальности она бесславно отправится доживать свои дни во Францию, в каком-то полузабытом, далеко не самом респектабельном шато.

Думаю позволить ей видеться с мальчиком. В конце концов, ее можно было бы представить ему как какую-нибудь дальнюю тетку-иностранку.

— Если вы так отчаянно этого желаете, Ваше Величество, вам придется переехать в Россию, — медленно, чеканя каждое слово, произнес я. И тут же позволил себе короткую, злую усмешку: — Но ведь это невозможно. Даже если вы внезапно решитесь на столь отчаянный шаг, у вас есть законные сыновья. Взрослые мужчины, которые уж точно не захотят бежать в ту самую варварскую страну, с которой всю жизнь яростно боролся их отец и ваш муж. У вас есть дочь…

Дочь… нет, не подойдет она Петру. Мала, сейчас лет восемь. Но не в этом дело. Можно и подождать. Но ведь дочка никто. С такой системой выборности польских королей через дочь претендовать на Польшу не правильно. Так что… нет, другу жену царю подыщем.

Марысенька, как я помнил из историографии, именно так в Польше за глаза называли француженку Марию Казимиру, вскинула подбородок.

— Те из моих сыновей, которые уже достигли самостоятельности, вправе сами выбирать свое будущее, — голос ее окреп, в нем зазвучал холодный политический расчет. — Они могут остаться здесь, в Речи Посполитой. Но, будем откровенны, я не вижу здесь для них никаких перспектив. Страна разорена дотла. Ни один из враждующих магнатских родов так и не уничтожен полностью. Значит, скоро они снова вцепятся друг другу в глотки, пытаясь поделить те жалкие, скудные должности и чины, которые еще остались в государстве. Здесь больше нет места для моих сыновей. А вот в России, возможно, такое место найдется… Или в Священной Римской империи, где сейчас, после страшной бойни под Веной, турки выкосили половину местной аристократии, оставив вакантными сотни титулов и земель.

Я слушал ее и невольно проникался уважением. Марысенька размышляла на удивление здраво и цинично

Однако мне казалось, что прямо сейчас она просто проговаривает это вслух, пытаясь найти для самой себя веские аргументы. Доводы, которые снимут с нее невыносимую тяжесть решения — бросить все и бежать в Россию.

Неужели она действительно решила ради своего внебрачного сына, бастарда, мальчика, которого она, скорее всего, даже ни разу не видела с самого рождения, сорваться с места и уехать в чуждую, холодную, пугающую ее страну?

Этот вопрос я задал ей прямо в лоб, без экивоков.

— Готовы ли вы ради этого всё бросить?

— Да, — не моргнув глазом ответила она. И тут же, словно опытный торговец на рынке, огласила условия: — Готова. Но только если у меня будут твердые гарантии. Если ко мне там будут относиться с должным пиететом и уважением, как подобает статусу вдовствующей польской королевы. Если мне предоставят подобающую усадьбу и достойный дом. Да я куплю. Серебро у меня есть. Я приеду с состоянием. Не бедствую. И… если в вашей России не так беспросветно скучно, как об этом шепчутся в Варшаве, утверждая, что у вас даже нормальных светских приемов никогда не случается!

Последняя фраза прозвучала настолько по-женски нелепо в этой напряженной ситуации, что чуть меня не рассмешила. Светские приемы? Серьезно?

Впрочем… Я быстро сложил в голове исторические факты. А ведь у нее действительно мало чего осталось. Казну покойного Яна Собеского, насколько я знал, ушлые магнаты раздербанили, даже не спросив мнения вдовы. Но это же когда есть с чем сравнивать. Да на ней прямо сейчас столько золота, меха, что за эти деньги можно в России открыть не самую маленькую мануфактуру.

Но роскошные дворцы и замки, которые занимала королевская чета, принадлежали скорее государству, чем лично королю, и теперь из них придется съехать. Истерзанная войной Польша больше не намерена была кормить ни саму Марысеньку, ни весь тот выводок детей и многочисленных французских родственников, что висели на ее шее.

А вот если она переберется в Россию… Тут могли открыться весьма интересные геополитические варианты. Но нужна ли эта амбициозная, интригующая француженка здесь, в Москве? Во Франции — нет. В России? Да. Первый салон, первая светская львица. Такие вот раздражители для ретроградной части русского общества сейчас нужны.

— Я подумаю над тем, что могу вам предложить, — наконец, нарушил я повисшую тишину. Голос мой был сух и деловит. — Но у меня есть главное и нерушимое условие. Вы никогда, ни при каких обстоятельствах не расскажете мальчику о том, что являетесь его биологической матерью. Он будет знать лишь то, что он приемный. Этого факта я от него скрывать не стану. Но вот кто его настоящие родители — думаю, это знание не пойдет на пользу никому. Вы согласны?

Я пристально посмотрел в лицо женщины, отмечая про себя забавную, почти трогательную деталь — на ее длинных, загнутых ресницах осел и искрился на солнце пушистый морозный иней.

Марысенька нахмурила тонкие брови. Было видно, как в ее красивой голове с бешеной скоростью крутятся шестеренки расчета.

— Я подумаю, — медленно, взвешивая каждое слово, ответила бывшая королева Речи Посполитой. — А пока… с вами очень хотят поговорить, господин Стрельчин.

Да, предстоял еще один разговор. И я был к нему готов. Враг мой… иди сюда, поговорим!