Слуга государев 8. Великий реформатор

Глава 5

Юг Курляндии.

22 декабря 1684 года.

Мария Казимира сделала шаг в сторону, освобождая обзор, и кивнула в направлении закутанной в темный плащ фигуры, неподвижно застывшей на фоне белого снега. Иезуит ждал своей очереди на переговоры со мной. Надо же! Заморочились, примчались.

Оставив Марию-Казимиру наедине с ее тяжелыми раздумьями, я развернулся и, хрустя промерзшим снегом, сделал несколько шагов навстречу закутанной в темный плащ фигуре. Иезуит повернулся. И было видно, по тому, как переминал ногами, что нервничает.

То, что это был именно он, не вызывало уже никаких сомнений. Передо мной стоял невысокий, внешне абсолютно невзрачный, серый человек. В толпе такого не заметишь, пройдешь мимо. Но его глаза выдавали всё. Таким тяжелым, сканирующим, просвечивающим словно рентгеновский луч взглядом мог смотреть только тот, кто собаку съел на дворцовых интригах, тайных операциях и безжалостном препарировании человеческих душ.

Впрочем, глубоко внутри я злорадно усмехнулся: иезуиты со мной всё-таки крупно просчитались. Они не учли слишком много факторов, пытаясь предугадать, как именно я себя поведу. Их аналитика дала сбой. Никакие методы ранее не возымели результата. Я все еще независим.

— Как я понимаю, имею сомнительную честь говорить лично с генералом ордена иезуитов в Речи Посполитой? — сухо поинтересовался я, останавливаясь в двух шагах от него. — Вы хотели убить меня. Вы… Впрочем, зачем сотрясать воздух. Говорите!

— Кто вы такой, пан Стрельчин? — проигнорировав мой вопрос, ровным, лишенным эмоций голосом спросил он.

— Я — часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо, — с усмешкой парировал я.

Слова вылетели раньше, чем я успел прикусить язык. Это был какой-то дурной, адреналиновый кураж. Я тут же мысленно чертыхнулся, начав лихорадочно соображать: а где еще, кроме как в «Мастере и Маргарите» Булгакова или в «Фаусте» Гёте из уст Мефистофеля, дьявола, могла прозвучать эта знаменитая фраза? В моем времени это классика, а здесь? Если эти фанатики-инквизиторы воспримут мои слова буквально и начнут ассоциировать меня с дьяволом, то на меня откроется совершенно иная охота. Священная. От которой я, при всем своем арсенале и людях, могу и не отбиться.

— Весьма странно вы представляетесь, пан Стрельчин, — ни один мускул не дрогнул на лице иезуита. — Но могу признаться, что просчитать вас мне так и не удалось. Как и ваше влияние на русского царя, на всю Московию.

— Моя страна называется Россия! Имейте такт и разум, если хотите продолжать разговор, именно так именовать великую державу русскую! — сказал я.

Мы говорили на безупречном немецком. И этот, казалось бы, незначительный факт лишний раз доказывал: этот невзрачный человек знает обо мне куда больше, чем, к моему огромному сожалению, я о нем. Действительно, из всех европейских языков, подвластных мне в этом времени (естественно, после родного русского), немецкий для меня был наиболее предпочтителен. И Нарушевич это прекрасно знал.

— А может, мы всё-таки отбросим лишние темы и перейдем ближе к делу? — я решил жестко сломать их любимый формат бесед. — Я прекрасно знаю, что вы, иезуиты, склонны к витиеватости. Любите недоговаривать, плести словесные кружева, общаться намеками и напускать вокруг себя дешевый ореол таинственности. Но, если позволите, я чертовски спешу. Знаете ли, Россия нынче в состоянии тяжелой войны со Швецией. И я хотел бы поскорее вернуться, чтобы помочь своему Отечеству и своему государю, а не морозить ноги в польских снегах.

— Хорошо. Как изволите, — иезуит слегка склонил голову, принимая правила игры. — Первое. Вы немедленно объявляете, что прекращаете охоту на братьев нашего ордена. Если хотите потешить свою гордыню, то знайте: лично я пережил уже два покушения. И оба случились буквально за последние полгода. А некоторые наши священники, даже не будучи членами ордена иезуитов, подобных покушений не пережили. И, судя по всему, именно вы продолжаете щедро оплачивать эту кровь.

— Переходите ко второму требованию, Нарушевич. Не теряйте время на словоблудие и проповеди, — холодно оборвал я его, видя, что старик уже набрал в грудь воздуха для долгой обличительной речи.

Я глянул в сторону, где, зябко кутаясь в меха, топталась пришедшая в себя королева. Она тоже ждала своей очереди снова поговорить со мной. Не наговорилась… Или приняла решение?

Странно всё это. Пригнать сюда целый регулярный полк с кавалерией ради одной беседы… Хотя, если подумать, Нарушевич прав: я бы ни за что не остановил свой конвой, узнав, что впереди маячит жалкая полусотня или сотня перехватчиков. Мы бы просто смяли их и пошли дальше. Значит, для своих умных врагов — таких, как этот стоящий передо мной интриган — я постепенно становлюсь пугающе предсказуемым в своей тактике. И с этим нужно что-то делать.

— Как будет угодно. Второе, — глаза генерала сузились. — Вы не будете чинить препятствий тому, чтобы наш Орден занялся делом образования и просвещения в России.

— Зачем вам это? — я искренне рассмеялся, выдыхая пар в морозный воздух. — Вам же никто и никогда не позволит преподавать в России католицизм. Вас на вилы поднимут быстрее, чем вы успеете перекреститься.

— Но мы действительно лишь сеем разумное, доброе и просвещенное, — Нарушевич даже глаза к пасмурному небу закатил, изображая оскорбленную добродетель и высшую степень пафоса.

— Если вы продолжите держать меня за идиота и разговаривать со мной в подобном тоне, я считаю нашу беседу оконченной, — мой голос наполнился металлом, и улыбка мгновенно исчезла с лица. — Я прекрасно понимаю вашу стратегию, Нарушевич. Я знаю, что не только через прямую религию можно ломать государства и влиять на подрастающее поколение.

Я сделал шаг вперед, нависая над генералом.

— Вам и не нужно сразу обращать их в католичество. Достаточно просто изящно вложить в неокрепшие умы юной русской элиты сладкое свободолюбие, ядовитое вольнодумство и парочку ошибочных, разрушительных идеалов. И тогда в скором времени вы получите Россию, которая если и не вспыхнет бунтом сразу, то начнет гнить изнутри. Вы играете вдолгую. И, если не в этом поколении вы заберете Россию, так в следующем. Или через одно. Если вы даже сейчас будете вести себя тише воды и ниже травы, вы воспитаете тех людей, которые в будущем позволят вам воспитывать уже их детей — но с куда большей симпатией к Папе Римскому и всему, что связано с западным влиянием. Ваше оружие — не крест. Ваше оружие — отравленные знания.

Я сделал паузу, с мрачным удовлетворением глядя на явно опешившего, внезапно побледневшего Нарушевича. Мой удар попал точно в цель. Неужели эти рясоносные кукловоды всерьез верили, что их якобы благие намерения останутся для всех неразгаданной тайной за семью печатями?

Нет. Мне, человеку из будущего, эта схема была очевидна. Особенно ясно эта угроза проступала их тех моих прошлых знаний истории, которые я прекрасно помнил.

Взять, к примеру, тот самый элитный иезуитский пансион, который распахнет свои двери в Санкт-Петербурге в начале девятнадцатого века. Кого он в итоге вырастит? Он воспитает целую плеяду будущих декабристов. Выкормит тех самых вольнодумцев, которые, по сути, станут одним из главных кирпичиков при строительстве русского революционного движения, едва не опрокинувшего империю в кровь на Сенатской площади.

Допустить эту бомбу замедленного действия в свою страну я не мог. И не собирался. Но… я не настолько труслив… я вообще не труслив, чтобы не начать игру с иезуитами. Россия не потянет должный даже для нынешних времен уровень образования. Не в деньгах дело. Нет учителей. У иезуитов они есть. Вот… пусть учат. Но мы перевоспитаем уже грамотных, я это сделаю и не поскуплюсь, расплескивая свои силы и время.

— Наверное, вы сейчас сильно удивитесь, пан Нарушевич, — усмехнувшись после намеренно затянутой, звенящей от напряжения паузы, наконец заговорил я. — Но прямо сейчас я готов способствовать вашему ордену. Более того, я лично пролоббирую вопрос, чтобы вы смогли открыть в России сразу три иезуитских коллегиума. А вдобавок, чтобы ваш орден всемерно поспособствовал созданию в нашей стране полноценного университета, правда, называться он будет Академией. И я назову тех ученых, которых хотел бы видеть в России. Цена не важна. Важны люди.

Судя по лицу Нарушевича, такого крутого поворота в нашем разговоре он явно не ожидал. Его непроницаемая маска на секунду треснула: серые глаза изумленно расширились, а рука, сжимавшая край плаща, дрогнула.

— Взамен я отменяю охоту за всеми членами Общества Иисуса на территории России и Европы, — жестко, чеканя условия, продолжил я. — Думаю, если ваш достопочтенный орден выплатит мне лично солидную компенсацию за все организованные покушения и, главное, за подлую кражу моего ребенка… скажем, в сто тысяч талеров серебром… Думаю, после этого инцидент будет исчерпан, и мы сможем начать конструктивно общаться, действуя во благо России. Ну и, так и быть, немного во благо вашего ордена.

Генерал молчал, лихорадочно переваривая услышанное. А я стоял и внутренне ухмылялся. Деньги… я смогу открыть еще три завода на Урале, или профинансировать на лет пять и больше американские экспедиции. Деньги нужны. Очень нужны. И у меня их много, но катастрофически не хватает.

В целом, в данный исторический момент я действительно был не против пустить иезуитов на свою территорию. Но только потому, что их руками, их деньгами и их колоссальным опытом можно было в кратчайшие сроки выстроить по всей стране готовую сеть первоклассных учебных заведений.

Учитывая, какое огромное количество иностранных специалистов сейчас хлынуло в Россию по моему призыву, только из их детей уже можно было легко набрать слушателей не на три, а на все четыре коллегиума. Нам катастрофически не хватало школ, преподавателей, учебников и методик. А у иезуитов всё это было отточено до совершенства.

Мой план был прост, циничен и гениален. Как говорили в лихие девяностые годы моего родного двадцатого века: я собирался иезуитов банально «кинуть».

Пусть приходят. Пусть вкладывают свое золото, везут лучшие книги из Европы. Пусть строят с нуля великолепные каменные школы во всех крупных городах России, налаживают учебный процесс, обучают наших светских учителей. А потом, лет через десять-пятнадцать, когда система заработает как часы, мы разом всё это богатство национализируем. Подчистую. Выгоним святых отцов взашей за пределы империи.

Повод к этому обязательно найдется — с их-то страстью к политическим интригам. Причем, я был уверен, найдется не только формальный повод, но и железобетонная, документально подтвержденная причина для обвинения в шпионаже или подрывной деятельности. Иезуиты просто не смогут удержаться от соблазна сунуть нос в государственные дела. И тогда мы захлопнем мышеловку.

Нарушевич, судя по тому, как он медленно кивнул, соглашаясь обдумать мое неслыханное предложение, подвоха пока не чуял. Жадность и желание проникнуть в Россию перевесили осторожность.

Мы ударили по рукам. Генерал пообещал немедленно выделить мне усиленное, элитное сопровождение, чтобы мы без каких-либо проволочек, задержек и таможенных придирок внутри Речи Посполитой могли быстро двигаться домой, к курляндским границам.

Когда иезуит, отвесив сухой поклон, растворился среди своих солдат, я снова посмотрел в сторону Марии-Казимиры.

Королева будет думать. Но я почему-то был абсолютно убежден, что она приедет в Россию. Вот только соберет информацию через своих шпионов: узнает, как тут у нас обстоят дела при дворе, не дикари ли мы, и, главное, не запрут ли ее по древней русской традиции в душную, золотую клетку, называемую «терем». И как только поймет, что при мне она будет в безопасности и комфорте, обязательно приедет.

В той, иной исторической реальности, которую я изучал в прошлой жизни, Марысенька точно так же металась после смерти мужа, внезапно оказавшись никому не нужной ни в Польше, ни в Риме, ни во Франции. И ведь тогда ее супруг, Ян Собеский, был куда более масштабной исторической фигурой! Он был Спасителем Европы, абсолютным символом великой победы над турками под Веной. Он был самым могущественным из правителей Речи Посполитой за последние полвека.

А в этой реальности? В этой реальности он — лишь сломленный старик, бездарно проигравший генеральное сражение под той же самой Веной и погубивший цвет польской нации. Бездарно погибший, ушедший на войну с максимальным пафосом. Оттого поражение еще более чувствительно.

Как это часто бывает в жестоком мире политики, женам приходится оставаться в тени своих великих или падших мужей. То, как мужья ведут себя на мировой арене, и то, как они заканчивают свой путь — такое отношение общества потом неизбежно распространяется и на их вдов. Марии-Казимире здесь больше ничего не светило, кроме нищеты, забвения и унижений со стороны вчерашних подхалимов.

Ее единственный реальный шанс на достойную старость сейчас стоял перед ней в заснеженном лесу на границе, опираясь на эфес сабли и готовясь отдать приказ к отправлению.

И она это знала. И я уже понимал, что жена последнего польского короля переедет в Россию.

Нас пропустили. Правда двинуться в путь пришлось только на следующий день. И по моим подсчетам оставалось не менее семи дней, чтобы добраться до Опочки, или где-то рядом со Псковом, чтобы там разъединиться. Мастеровые отправились бы в Москву. Ну а я собирался воевать.

Москва

29 декабря 1684 года

— Кто тебя надоумил?

Высокий, крепкий от каждодневных тренировок, парень, по годам всё ещё подросток с до конца не окрепшим разумом, стоял со скрещенными на груди руками и немигающим взглядом смотрел, как раскаленное докрасна железо заставляет кожу пытаемого человека мгновенно вздуваться пузырями. В нос ударил тошнотворный, сладковатый запах паленого мяса, когда плоть под клеймом побелела и начала обугливаться.

Петр Алексеевич смотрел на это без содрогания. Или даже немного с интересом. Затем он медленно перевел тяжелый взгляд в глаза висящему на дыбе человеку — своему собственному наставнику.

Если бы не весь этот хтонический ужас сырого застенка, не вывернутые суставы и не крики, которые сейчас исторгал из себя Алоиз Базылевич, ситуацию можно было бы попытаться свести к злой шутке. В конце концов, какой нерадивый ученик в своих тайных фантазиях не мечтает поменяться ролями с учителем? Взять в руки розги и наказать строгого наставника за придирки, за скучные уроки, да хоть бы и просто так, из вредности.

Но вот только если этот «ученик» является одновременно еще и помазанником Божьим, царем, самодержавным правителем огромнейшей, неповоротливой империи — тут становится не до шуток. Игры кончились.

— Ваше Величество… государь… но меня самого убедили… в правильности такого поступка… — хриплым, срывающимся, чуть ли не умирающим голосом выдавил из себя Базылевич. Его тело конвульсивно дернулось на натянутых веревках.

Петр брезгливо скривился, словно откусил лимон, и отвернулся от дыбы. Он не хотел принимать то, что сам же и решил назначить де Круа командующим. Что уже пора бы за свои действия отвечать самостоятельно, а не искать виновных. Нет, на это царя пока не хватало.

Он подвергся влиянию Базылевича, так как начинал доверять ему, словно бы Алоиз стал Стрельчиным. И вот… Ошибка.

— Что скажешь, Федор Юрьевич? — обратился юный царь к стоящему неподалеку главе Тайного приказа, еще не ставшему князем-кесарем Ромодановскому.

Но, судя по всему, Федор Юрьевич был на пути того, чтобы скоро считаться вторым человеком после государя. Петр уже выделял его.

— Думаю, Ваше Величество, что наставник ваш не так уж и глубинно виновен, скорее, по недомыслию в блуд впал, — глухо, как из бочки, отозвался Ромодановский, сверля истерзанного пленника тяжелым взглядом из-под кустистых бровей. — Я бы, конечно, более не стал его подпускать к вашей особе на пушечный выстрел. Хотя тут не мешало бы еще и мнение господина Стрельчина спросить. Но и отпускать его куда-либо на все четыре стороны, или того пуще — жизни лишать, тоже не стал бы. Нам до смерти не хватает грамотных наставников на Руси. Вот пусть бы и научал недорослей. Но только в стороне. А еще лучше — сослать его на Урал. А то жаловался мне давеча промышленник наш, Никитка Антуфьев, что уже три завода железоделательных там открыл, а никто ему, сиротинушке, не помогает — ни казны не шлют, ни войска для охраны не дают, ни наставников…

— Пусть не прибедняется, Антуфьев сын Демидов! Знаю я его, Стрельчин рассказывал, да и Матвеев тоже, — резко оборвал его государь, и в голосе подростка вдруг лязгнул металл. Петр Алексеевич гневно нахмурил брови. — Ему Русское Компанейство выдало столько всего, сколько я из государевой казны ни в жизнь бы не отсыпал. А он, как то хитрое, доброе теля, двух мамок разом сосать хочет: и из Компанейства выгоду заиметь, и из державы тянуть. Не бывать этому!

Петр заложил руки за спину и зашагал по каменному полу пыточной, обдумывая, что же действительно делать с Базылевичем.

Как ни странно, никакой острой личной ненависти к предателю Петр не испытывал. Напротив, его холодный, формирующийся прагматичный ум понимал: перед ним висит очень грамотный, редкий по нынешним временам человек. Да еще и тот, кто, пообщавшись со Стрельчиным, прикоснулся к неким таинствам новых знаний. Убить его — значит выкинуть в выгребную яму ценнейший государственный инструмент.

— Да, Федор Юрьевич… Твоя правда. Пущай едет тогда на Урал, — наконец, вынес приговор Петр, останавливаясь. — Пусть он там и налаживает ремесленные школы. Да и пусть какой-никакой лицей али коллегиум ставит при заводах, чтобы детишек тамошних рудознавцев и мастеровых научать. Тем паче, что много иноземцев сейчас туда на работы уходит, а им, вестимо, своих детишек учить захочется по-европейски. Вот и будет нам чем привлекать на Урал иноземный люд — возможностью обучать чад своих, а после иметь добрый заработок. Ведь мы образованному человеку платить всегда будем больше, чем темному.

Сказав это, Петр Алексеевич подошел к широкой деревянной лохани. Засучив по самые локти расшитые рукава кафтана, он опустил руки в ледяную воду, смывая чужую кровь, набрызгавшую на него в ходе допроса. Вода быстро окрасилась в розовый цвет. Палач Тайного приказа, неслышно выйдя из тени, почтительно подал государю белоснежное, хрустящее полотенце. Петр насухо вытер покрасневшие от холодной воды руки, бросил скомканное полотенце на лавку и решительно шагнул к выходу.

Тяжелая окованная дверь со скрипом отворилась. Петр вышел из подземелья на свежий морозный воздух, следом за ним, грузно ступая, выплыл и Федор Юрьевич Ромодановский.

Русский государь полной грудью жадно вдохнул ледяной ветер, сдувающий смрад подземелья. Прищурился от режущего глаза, невыносимо яркого, искрящегося под солнцем снега. Постоял так несколько секунд, глядя вдаль, а потом не оборачиваясь, тихо, но твердо сказал:

— Родне своей передай, Федор Юрьевич… Скажи, что не со зла я. Словно бы бесы меня попутали, когда обрушился я в гневе на Григория Григорьевича Ромодановского. А всё злые происки да много льстивых языков при дворе. Одного советника послушаешь, так другой смертно обидится. Третьего послушаешь, так вроде бы по их словам и все кругом правы! Но так же не бывает в жизни. Вот и… растерялся я. Ошибку сделал. Оговорил верного человека.

Федор Юрьевич замер на полушаге. Князь стоял не шелохнувшись, будто в ту же секунду замерз и превратился в ледяную глыбу.

Услышать подобные слова… признание неправоты… от этого своенравного подростка? От этого царя, который только что в пыточной показал свой крутой норов и остро заточенные, волчьи зубы? Это стоило неимоверно дорого. Царь, публично признающий свою ошибку перед подданным — это ломало все привычные устои Московского царства.

Ромодановский, несмотря на то, что был глубоко умудренным жизнью мужем, пролившим реки крови в застенках, просто не мог предположить, как подобает себя вести в такой беспрецедентной ситуации. Он лишь молча, низко склонил голову, пряча потрясенный взгляд.

Петр же, словно сбросив с плеч невидимую тяжесть, не стал дожидаться ответа. Он сунул руку за пазуху кафтана, достал сложенное письмо, присланное накануне Глебовым, развернул его на морозном ветру и, хмурясь, еще раз вчитался в неровные строчки.

— Де Круа вступил в сговор с австрийцами, желающими ослабления России. Прилагается положенный на бумагу разговор…

От автора:

Атмосфера Смуты. Начало 17-го века! Клубок интриг и битва за престол. Татары, немцы, ляхи, бояре. Сильный герой проходит путь от гонца до господаря.

Цикл из 12-и томов, в процессе.

✅ Скидки на все тома

✅ 1-й том здесь — https://author.today/reader/464355/4328843