Слуга государев 8. Великий реформатор

Глава 7

Новгород.

4 января 1684 года

Ледяная, перемешанная с пороховой копотью и кровью грязь тошнотворно чавкала под сапогами защитников Новгородского Кремля. Снег давно превратился в бурое, растоптанное тысячами ног месиво, местами доходившее людям почти до колен.

Снизу, из-за валов, сухо треснул выстрел шведского мушкета. Свинцовая пуля со злым визгом чиркнула по каменному зубцу, выбила сноп каменного крошева и с влажным хрустом вошла в шею молодого пушкаря, тянувшего к орудию банник.

Парень даже не вскрикнул — только захрипел, роняя древко в грязь, и осел на корточки, зажимая руками пульсирующими толчками кровь. Двое новгородцев-ополченцев тут же оттащили его за лафет, скользя в кровавой жиже, но пушкарь уже затихал, стекленея глазами в низкое, серое январское небо.

Генерал-лейтенант русской армии Патрик Гордон, стоявший всего в двух шагах от убитого, даже не шелохнулся. Бывает… Шведы могут себе позволить, у них много пороха. В вот защитникам нужно экономить даже на ответных одиночных выстрелах. Иначе будет новый приступ, а отбиваться нечем.

Закованный в тяжелую стальную кирасу, с массивными наплечниками и наколенниками, Гордон тяжело опирался на эфес большого меча. Весь его вид, непоколебимый, как гранитная скала в шторм, буквально кричал измотанным защитникам Новгородского Кремля: мы не сломлены! Он всем своим видом призывал шведов рискнуть и пойти на очередной штурм, чтобы напороться на ощетинившуюся сталью стену.

Хотя и желал потянуть время. Ну должно же прийти подкрепление. Он же знал, как умеют русские полки переходить…

«Уже должны были быть», — подумал Гордон, не меняя внешне надменного вида.

Но это была лишь маска. Внутри у старого шотландца бушевали совсем иные, мрачные эмоции.

Глядя на выстроившихся вдоль стены солдат, сжимавших замерзшими пальцами ложа гладкоствольных фузей с примкнутыми штыками, Гордон трезво оценивал шансы. Штыки — гениальное русское новшество, дающее страшное преимущество в ближнем бою против шведов, у которых их не было и в помине. Если враг полезет на стены с тесаками да мушкетными прикладами, пехота поднимет их на сталь. Один штурм они выдержат точно. Вырежут, скинут в ров.

Но если последует череда непрерывных накатов? Отбиваться будет некому и нечем.

Шведы пришли в Новгород слишком внезапно. Как снег на голову. И самое паршивое — они ударили ровно тогда, когда сам Гордон находился в отъезде, проводя дальнюю рекогносцировку окрестностей. Главный пороховой запас так и не успели затащить за стены крепости, и теперь дефицит свинца и зелья висел над гарнизоном дамокловым мечом.

Потом генерал прорывался к своим, в крепость. Получилось. Но теперь-то что?

Но хуже нехватки пороха было только одно — предательство. Подлое, масштабное, ударившее в самую спину.

Как только передовые разъезды шведов подошли к Новгороду, они не стали тратить время на правильную осаду. Они начали рассылать прокламации. Десятки писем полетели в лагерь, призывая иностранцев «не служить этому русскому злодею-царю».

А иноземцев в Новгороде хватало. Из шести тысяч человек приехавших в Россию за воинской славой европейцев, Гордон только-только начал формировать новую, современную дивизию. Многие прибыли в Россию буквально на днях. Кому-то сильно не понравилось, что их, просвещенных европейцев, по прибытии в эту дикую северную страну не осыпали золотом с ног до головы. Они еще даже не успели присягнуть на верность русскому царю, считая себя вольными птицами.

У других был животный страх. Шведская армия славилась своей жестокостью и выучкой. Многие новоприбывшие наемники, не нюхавшие пороха ни в Австрии, ни в Крыму, откровенно боялись ввязываться в кровавую бойню. Зачем умирать за русских, если можно встать на сторону тех, кто, скорее всего, победит?

И они побежали. Целыми ротами. Шведы посулили предателям даже не жалованье, а просто право на грабеж — им отдадут на растерзание Новгород. Гордону оставалось лишь стискивать зубы и, прохаживаясь вдоль строя оставшихся верными солдат, громко, чтобы все слышали, высмеивать нищету шведского короля.

— Видали вояк⁈ — кричал он тогда, указывая палашом в сторону вражеских бивуаков. — Король-голодранец! Не в состоянии оплатить услуги наемников и предлагает им кормиться добычей, словно грязным лесным разбойникам!

От тяжелых мыслей Гордона отвлек шум. Проскальзывая в вязкой, по-колено глубокой грязи, расталкивая плечами суровых, почерневших от копоти фузелеров, к генералу пробирался его адъютант — Иероним Шпигель.

Глядя на него, Гордон каждый раз невольно вспоминал Меншикова. Шпигель был немцем из Готторпа. Наглым, пронырливым, хватким. Для Гордона, помимо прочего, было важно, что его адъютант являлся католиком. Шпигель был старше Меншикова на несколько лет, но обладал той же дьявольской расторопностью. Он умел найти выход из патовой ситуации, мог раздобыть нужные сведения там, где пасовали лучшие разведчики и купцы, и всегда знал, как поднять настроение измотанным солдатам.

— Ваше превосходительство! — надрываясь, заорал Шпигель еще метров за пятьдесят до батареи, размахивая треуголкой.

Верный присяге генерал лишь страдальчески поморщился. Эта суетливая непоседливость адъютанта, орущего на виду у всего гарнизона, сейчас отчаянно конфликтовала с тем образом гранитного спокойствия и мужества, который Гордон с таким трудом выстраивал для своих солдат.

— Ну, что у тебя там горит? — сухо спросил командующий по-немецки, когда запыхавшийся Шпигель, едва не потеряв сапог в липкой жиже, затормозил перед ним.

— Так к восточным воротам переговорщики подошли! — выпалил Шпигель, глотая морозный воздух вперемешку с едким пороховым дымом. — Вас требуют, герр генерал!

— Требуют они… — процедил Гордон, и его рука крепче сжала рукоять меча. — Ядро раскаленное им в задницу, а не переговоры!

Он отвернулся к бойнице, глядя на виднеющиеся вдали шведские мундиры. Прямо сейчас Гордон ловил себя на мысли, что испытывает жгучее чувство, которое в будущем назовут «испанским стыдом».

Он, Патрик Гордон, всю жизнь причислявший себя к когорте просвещенных европейцев, людей чести и достоинства, свято верил, что войны должны вестись по правилам. Но то, как поступили шведы… Без объявления войны. Без предупреждения. Подло, в ночи, бросив конницу прямо на улицы спящего Новгорода, где рейтары тут же принялись рубить безоружных и творить страшные бесчинства, заливая город кровью.

Это было отвратительно. Это было не по-христиански.

И вдруг Гордон с пугающей ясностью осознал: жесткие, бескомпромиссные и порой жестокие методы того же Стрельчина теперь не казались ему варварскими. Диким было то, что творили «цивилизованные» шведы.

«Видимо, наступило такое время, — хмуро рассуждал шотландец. — Когда эффективность боевых действий, выживание государства и людей ставятся куда выше книжной рыцарской чести, красивых поз и устаревших правил ведения войны».

Странно было признавать, что он, умудренный годами, сединами и военным опытом генерал, до сих пор летал в облаках, ставя вопросы благородства выше вопросов выживания.

— Идем, Иероним, — бросил Гордон, разворачиваясь. Кираса тускло лязгнула. — Послушаем, что нам скажут эти стервятники. И приготовь штуцерников на стенах. Если мне не понравится их тон — я прикажу стрелять.

Шведский фельдмаршал, Рутгер фон Ашеберг, ожидавший Гордона на нейтральной полосе, сидел в седле так, словно принимал парад в Стокгольме. На нем был мундир, вычищенный до такого немыслимого блеска, будто его только что забрали от лучшего полкового портного. Ни пятнышка копоти, ни брызг.

Это выглядело издевкой. Кони, пушки и тысячи мечущихся в бою людей так истоптали все окрестности Новгорода и его посад, что земля вокруг превратилась в сплошную чавкающую рану. Ледяная грязь, щедро перемешанная с кровью и кусками разорванных ядер тел, доходила лошадям почти до колен. От русских позиций несло кислым пороховым дымом, потом и смертью, а от главнокомандующего шведским корпусом — дорогой Кельнской водой.

— Я могу разговаривать с вами на немецком языке, герр Гордон. Если же вам так будет угодно, то и на французском, — произнес Рутгер фон Ашеберг.

Он смотрел на закопченного, уставшего шотландца с откровенным снисхождением. Так титулованный вельможа, брезгливо морщась, смотрит на провинившегося, измазанного в навозе вассала.

Гордон тяжело оперся закованной в сталь рукой о луку седла. Ветер трепал гриву его черного жеребца.

— Уверен, что если вы столь склонны изучать иностранные языки, то уже в самом ближайшем времени вам придется в совершенстве выучить русский, — хрипло, но так, чтобы слышала вся шведская свита, отчеканил Гордон.

В этот момент, стоя по колено в промерзлой новгородской грязи, старый наемник Патрик Гордон никогда не ощущал себя более русским, чем сейчас. И никогда еще он этим так отчаянно, до спазма в горле, не гордился. Его скупое, прагматичное воображение живо нарисовало картину: этот лощеный павлин ползает на коленях по вытоптанному снегу и, глотая слезы, упражняется в знании русского языка, стараясь без акцента выговорить слова о безоговорочной капитуляции.

Швед насмешливо приподнял бровь:

— Ну, вы же люди военные и знаете: я спрашиваю у вас это лишь для того, чтобы соблюсти правила игры. А так… для вас всё уже предрешено. Резервы вашего царя не подойдут сюда еще дюжину дней, а то и все двадцать. И не рассчитывайте, что вы со столь скудным запасом пороха, нехваткой свинца и жалкими остатками артиллерии сможете отстоять эту старую рухлядь.

Фельдмаршал издевался. Он намеренно подвел коня именно к этому участку крепости. Здесь древняя каменная стена Кремля была полностью разобрана, а новые каменно-земляные бастионы возвести попросту не успели. Вместо твердыни перед шведами зияла брешь — оплывшие валы, наспех укрепленные фашинами, рогатками и мешками с мерзлой землей.

Слова шведа ударили Гордона словно обухом. Старый генерал вдруг всё понял. Когда в следующий раз шведы пойдут на штурм, они бросят всю свою стальную массу именно сюда. В эту открытую рану. То, что предыдущие атаки шли в лоб, на уцелевшие каменные стены — где шведы, не имея штыков, десятками гибли в тесноте под ударами русских фузей, — было лишь кровавой обманкой. Они оттягивали внимание и скудные силы защитников от главного направления. Сюда ударит главный кулак.

Гордон молчал. Не потому, что растерялся или ему нечего было сказать. Внутри у него бурлила такая первобытная, темная ярость, что челюсти сводило судорогой. Ему нестерпимо хотелось пустить в ход густой, многоэтажный русский мат, который он, просвещенный европеец, освоил здесь пугающе быстро и к месту. Но он держал лицо. Каменное, страшное лицо человека, готового забрать с собой в ад тысячи врагов.

— Итак, я предлагаю вам почетную сдачу, — продолжил фельдмаршал, чуть повысив голос, чтобы перекрыть завывание ветра. — Я знаю, что из всех войск здесь боеспособен только ваш личный полк — те, из кого вы хотели слепить дивизию наемников. Этот полк уйдет. С развернутыми знаменами и под барабанный бой. Вы сохраните шпаги и присоединитесь к своему царю. А еще… у вас будет небольшое поручение от меня. Вы донесете до Москвы мысль о том, зачем мы наносим этот справедливый удар, отбрасывая Россию в ее амбициях на долгие месяцы назад. Ну и готовы заключать мир. Не нужно лишнее кровопролитие.

Сказав это, швед замолчал в ожидании ответа.

Но Гордон продолжал смотреть на него молча. Его немигающий, тяжелый взгляд давил. Если в первые секунды это молчание могло показаться свите фельдмаршала растерянностью или детской обидой побежденного, то теперь атмосфера неуловимо сломалась.

Воздух между всадниками словно заледенел. Блестящий командующий шведскими войсками, приехавший диктовать волю, вдруг начал ерзать в седле. Странным, непостижимым образом в этом затянувшемся молчании именно измазанный копотью Гордон стал выглядеть абсолютным, подавляющим хозяином положения.

— Как я могу расценивать ваше молчание? — голос шведа дрогнул, утратив бархатную вальяжность.

Он нервно оглянулся на своих приближенных. Офицеры в идеальных синих мундирах прятали глаза, пожимали плечами или отворачивались, делая вид, что абсолютно ни при чем и в упор не видят конфуза своего главнокомандующего.

Патрик Гордон в последний раз вперил взгляд в глаза главному шведу. Он смотрел цепко, впечатывая в память каждую черточку его породистого лица. Запоминал, чтобы уж точно не ошибиться в грядущей рукопашной свалке. Чтобы крикнуть своим солдатам не поднимать его на штыки, а оставить жизнь этому высокомерному военачальнику — и потом предать его жесточайшему, публичному позору.

Сохраняя ледяное достоинство, честь и верность присяге, шотландский генерал на русской службе коротко и жестко дернул поводья.

Его вороной скакун с белым пятном на лбу круто развернулся и пошел к русским позициям. Жеребец словно перенял гордость хозяина: он ступал мирно, благородно, картинно высоко вскидывая ноги над кровавым месивом, будто выступал на королевском конкуре.

Гордону в этот миг до дрожи хотелось лишь одного — чтобы жеребец напоследок обильно опорожнился прямо перед носом опешившей шведской делегации, закрепив дипломатический эффект. Но, к легкому сожалению генерала, физиология животного подвела.

Едва копыта вороного застучали по наспех брошенным доскам у того, что осталось от давно разобранных восточных ворот, Гордона перехватил Иероним Шпигель. Глаза адъютанта лихорадочно горели, пальцы нервно комкали перевязь.

— Ваше превосходительство! — выдохнул он, сгорая от нетерпения. — Что они хотели⁈

Прямо сейчас Патрик с огромным удовольствием отвесил бы звонкий подзатыльник своему прощелыге-адъютанту. Ровно так, как это без зазрения совести делал Стрельчин, вколачивая субординацию в Меншикова. Но, сидя в высоком кавалерийском седле, осуществлять подобные воспитательные меры было с руки. А грубо отталкивать адъютанта кованым сапогом на глазах у солдат — не к лицу генерал-лейтенанту.

Но был здесь и другой человек. Тот, кому Гордон отказать в ответе или отделаться резким словом попросту не имел права. Да и не хотел.

Один из трех встречавших его у передовых валов офицеров шагнул вперед, прямо в растоптанную грязь.

— Иван Иванович, — хрипло, стряхивая с перчатки ледяную крошку, обратился к нему Гордон, предвосхищая вопрос. — И мыслей нет, чтобы сдать крепость. Я более чем уверен, что в русской армии теперь хватает здравомыслящих командиров. Тех, кто уже сейчас ведет разведку противника и стягивает силы, чтобы начать его методичное уничтожение с дальней дистанции.

— Так вот… господин Гордон… — Иван Иванович Чамберс замялся, явно подбирая слова.

В этом человеке смешалось многое. По сути, он уже давно не был настоящим шотландцем, но, наверное, еще не стал и полноценным русским. Чамберс родился здесь, в России, в семье шотландских эмигрантов, осевших в Москве еще на заре правления Алексея Михайловича. О его происхождении и приверженности вере отцов знали многие — и, возможно, именно это всю жизнь служило невидимым потолком для его карьеры. Чамберс годами оставался на вторых ролях, в тени даже тех иноземцев, которые лишь недавно приехали за длинным рублем и не помышляли менять веру.

Нельзя было сказать, что Чамберс обладал какой-то исключительной полководческой искрой или харизмой лидера. Скорее, это был классический, до мозга костей въедливый служака. Идеальный исполнитель, который сделает ровно то, что предписано буквой устава, но сделает это безукоризненно хорошо. Во время недавнего стрелецкого бунта он принял правильную сторону, проявил твердость — и вот, наконец, появился шанс. Теперь Чамберс был генерал-майором, непосредственным наблюдателем от ставки здесь, в Новгороде, а по сути — главным интендантом и снабженцем гарнизона.

Гордон натянул поводья, останавливая переступающего копытами жеребца, и сквозь пороховую гарь пристально посмотрел на генерал-майора.

— Вы, верно, что-то недоговариваете, Иван Иванович? — тихо, перейдя на родной для них обоих английский, спросил командующий.

— Нам нужно поговорить с глазу на глаз, — решительно, даже несколько ошарашив Гордона такой напористостью, ответил Чамберс.

Спустя четверть часа они уже сидели в кабинете командующего, оборудованном в толще холодных каменных стен надвратной башни. Воздух здесь был стылым, пахло плесенью и мышами.

— Я жду ваших признаний, генерал-майор. Зачем нам понадобилось уходить с передовой? Что такого тайного вы хотели мне поведать в обход чужих ушей? — с нескрываемым нетерпением спросил Гордон.

Будучи человеком исключительной выдержки, Гордон намеренно держал паузу. Он изо всех сил давил в себе клубок бушующих эмоций, чтобы не сорваться на откровенный крик. Идиотская напыщенность шведского фельдмаршала, предательство наемников и острая нехватка пороха и без того раскачали эмоциональное состояние старого Патрика до предела.

— Вы, верно, знаете, герр Гордон, что в обозе прибыли мои личные, крытые телеги… — не спеша, с расстановкой начал Чамберс. Он явно смаковал каждое слово, наслаждаясь моментом и понимая, что именно сейчас скажет. — Так вот…

— БА-БАХ!

Тяжелый, утробный грохот сотряс древние своды. С потолка кабинета посыпалась вековая штукатурка. Совсем рядом с надвратной башней, подняв столб мерзлой земли и камня, взорвалась шведская осадная бомба.

— Я так понимаю, светскую беседу мы оставим на потом! Шведы начали бомбардировку! Сейчас полезут на штурм! — Гордон мгновенно вскочил, на ходу поправляя съехавшую от сотрясения тяжелую стальную кирасу.

— В моем личном обозе нет ничего личного! — Чамберс тоже вскочил, разом отбросив вальяжность, и теперь чеканил слова быстрой, рубленой скороговоркой, перекрывая гул нарастающей канонады. — У меня в телегах двойное дно! Там двести нарезных штуцеров и запас пуль к ним! Те самые, новые, что уже приносили победу русскому оружию. И еще… у меня есть четыре новых орудия. Их назвали «единорогами».

Гордон замер у дверей, неверяще уставившись на интенданта.

— Но есть проблема, — быстро продолжил Чамберс. — К ним привезли только стволы. Лафетов нет. Но, как вы могли заметить, на некоторых из старых пушек, что мы тащили из Москвы, стоят новые, крепкие станины. Мы сможем быстро перекинуть стволы! У меня в команде есть два десятка отборных пушкарей, которые учились обращаться с этим оружием в Преображенском и знают все его убийственные свойства.

Гордон чувствовал, как внутри закипает бешеная, клокочущая злость. Мало того, что снаружи раздались еще четыре слитных выстрела осадных мортир, и тяжелые чугунные ядра с хрустом ударили в обветшалые стены Новгородского Кремля — которые вряд ли выдержат долгий массированный обстрел, — так еще и эти тайны! Приберегать такое оружие до последней минуты!

— Вот и займитесь этим немедленно! — рявкнул Гордон, перекрывая новый взрыв. — А впредь, генерал-майор, я требую, чтобы я, как командующий, знал обо всем заранее! Немедленно вскрыть телеги и раздать штуцеры лучшим стрелкам из моего личного полка! У меня на стенах есть новое оружие, но штуцеров там не больше двух десятков. С вашей сотней мы имеем хоть какие-то шансы превратить их штурм в бойню!

Гордон, обладавший высоким ростом, а в тяжелых доспехах казавшийся и вовсе несокрушимой стальной глыбой, грозно навис над Чамберсом. Глаза старого наемника горели холодным бешенством.

— А если мы не удержим валы… — прохрипел он прямо в лицо интенданту, — то всё это новейшее, секретное оружие попадет прямо в руки нашему врагу. И вот тогда, Иван Иванович, кровавый спрос будет и с вас, и с меня. Бегом на батареи!

Иван Иванович лишь молча кивнул. И нет, вовсе не потому, что лебезил перед разгневанным командующим. Чамберс прекрасно понимал: вышел промах. Но кто, черт возьми, мог знать, что шведы начнут полномасштабную войну так подло, без объявления? Секретное новейшее оружие, которое он тайно провез в Новгород, предназначалось исключительно для тех проверенных стрелков, которых Гордон лично отберет и приведет к присяге. Для тех, кто умел держать язык за зубами. Таков был строжайший, не терпящий возражений наказ князя Ромодановского.

Но сейчас ситуация стала патовой. Секретность теряла всякий смысл перед лицом полного уничтожения. Чамберс козырнул и бросился исполнять приказ, понимая, что победителей не судят, а мертвым трибунал не страшен.

А между тем разрывались бомбы, ударялись в крепость ядра. Стало очевидным — решающий штурм начался.

От автора:

Экспериментальный проект инопланетной расы. В качестве подопытных вся Земля.

Игрок, добро пожаловать в игру!

https://author.today/reader/565178/5362352