Слуга государев 8. Великий реформатор

Глава 15

Новгород.

Конец января 1685 год

— Каковы были истинные планы вашего командования на эту зимнюю кампанию? — сухо спросил я шведского полковника Отто фон Шернстольпе, сидящего напротив.

— Захватить два ключевых города — Псков и Новгород. Опереться на них и диктовать свои условия по заключению нового мирного соглашения, — не отводя взгляда, отвечал пленный штабной офицер. — Требовать, чтобы Россия впредь не держала на расстоянии трехсот верст от границы со шведскими землями ни единого полка регулярной армии. А также потребовать контрибуций и установления жестко фиксированной, выгодной шведской короне цены на закупку русского зерна, пеньки, мачтового леса и других товаров.

Допрос шел в присутствии генерал-лейтенанта Патрика Гордона и моего верного генерал-майора Никиты Глебова. В углу комнаты, скрипя гусиными перьями, сразу три писаря дословно составляли протоколы допроса — для государева двора и для дьяков Посольского приказа.

Я резонно посчитал, что такой официальный документ, являющийся прямым признанием захватнических планов Швеции, будет более чем полезен для юридического обоснования всех наших дальнейших агрессивных действий.

Кроме того, я прекрасно помнил политический расклад: курфюрст Бранденбургский и король Датский пусть пока и отказали нам в прямом военном союзе против шведов, но явно колеблются. При удобном случае они с превеликим удовольствием будут готовы рвать ослабевшего шведского подранка. Копии этих протоколов непременно должны быть отправлены в Копенгаген и Берлин, чтобы показать уязвимость шведской машины. Но, разумеется, я считал, что этот дипломатический ход должен сделать уже сам государь по своей воле. Мое дело — обеспечить его козырями.

Я и так уже отправил три подробные реляции Петру Алексеевичу. Все они были составлены в таком витиеватом, покаянном тоне, чтобы хоть как-то смягчить гнев государев. Мол, виноват, действовал по обстановке, но как я, будучи генералом и доподлинно зная, что мне удастся освободить один из ключевых русских городов, мог позволить себе промедление в ожидании высочайшей санкции? И всё в таком духе.

Хотя при этом я, как опытный интриган, прекрасно понимал: показательное наказание за самоуправство если не обязательно, то в какой-то степени даже желательно для соблюдения баланса сил при дворе. Пусть бы государь наказал меня рублем, урезал вотчины или влепил строгий выговор — это лишь укрепит мой авторитет среди войск. Главное, чтобы дело не обернулось полномасштабной опалой, которая могла бы в зародыше похоронить все мои геополитические планы.

— Что бы произошло, если бы Россия не пошла на такие грабительские уступки и продолжила войну? — последовал мой следующий вопрос под протокол.

— Война бы продолжилась, затянув ваши ресурсы, а у моего короля Карла появился бы железный повод ввести новый военный налог на сословия. Это позволило бы ему быстрее и без какого-либо сопротивления аристократии завершить начатую военную реформу и редукцию земель, — последовал быстрый и, как мне показалось, предельно честный ответ шведа.

— Выходит так, что этой провокационной войной Швеция решала не столько внешние, сколько свои внутренние экономические и политические проблемы? — прищурился я.

— Так и есть, — скупо, одними губами ответил шведский офицер.

На самом деле, мне крупно повезло. Было чертовски нелегко найти среди пленных высокопоставленных шведских командиров такого, который бы не брызгал слюной от фанатизма, а вот так — спокойно, рассудительно и предельно четко — отвечал на поставленные вопросы. Есть в этой суровой северной нации умные люди, которые исключительно и рационально преданы короне и своему отечеству, не теряя при этом головы.

И, судя по всему, если прямо сейчас не приложить весьма неординарные, превентивные меры, то России и в этой альтернативной реальности придется столкнуться с той же серьезнейшей проблемой, которая в моей истории десятилетиями довлела над русской державой при взрослом Петре I.

Даже страшно представить, какой колоссальный рывок в реформах могла бы сделать Империя, если бы реки серебра шли не на изматывающую Северную войну, а в экономику. В особенности — если бы не приходилось тратить огромные средства на то, чтобы подкармливать наших двуличных европейских «союзников», вечно шантажирующих Москву угрозой перехода на сторону шведского короля.

Я скрипнул зубами, вспомнив про курфюрста саксонского Августа Сильного, которого, судя по вектору истории, и в этой реальности скоро изберут польским королем. Этот пышный павлин наверняка опять окажется неспособен к каким-либо серьезным военным или государственным свершениям. Если, конечно, не считать его легендарную любвеобильность и рекордное количество внебрачных детей. Но плодить бастардов — это явно не то свершение, которым стоит хвастать союзнику во время тяжелой войны.

Допрос под протокол длился еще полчаса, после чего я, наконец, покинул душную комнату и вышел на морозный новгородский воздух, чтобы размять затекшие кости. Два дня непрерывной, напряженной штабной работы. То самое сидение на одном месте в окружении вороха бумаг, которое выматывало меня, боевого офицера, куда больше, чем прямые боевые действия и рубка на саблях.

Я резонно посчитал, что сейчас мне, командующему корпусом, уже не пристало лично возглавлять какой-нибудь летучий кавалерийский отряд, чтобы нестись по снегу вслед за врагом. Тревожить отступающие шведские части, вырезать отставших, бить по неприкрытым флангам и захватывать обозы — для этого нужны лихие командиры помладше чинами.

Уверен, что в нашей армии, в тех частях, которые рядом, хватает толковых офицеров, которые справятся с этой задачей не хуже меня. А курировать все эти движения преследования я поручил Глебу. В конце концов, я твердо решил в ближайших реляциях усиленно выдвигать Венского перед государем. Для начала — официально закрепить его на полковничьей должности, чтобы после столь удачной кампании иметь все основания быстро произвести его в генералы. Свои, проверенные люди на высоких постах мне сейчас были нужны как воздух.

Немного размяв затекшие после штабного сидения конечности — не стесняясь часовых, с силой помахав руками и пару раз глубоко присев на морозном воздухе, — я лихо взлетел в седло боевого коня, заботливо подведенного мне денщиком Алексашкой Меншиковым. Набросив на плечи тяжелую волчью епанчу, я неспешным шагом направился на окраину кремля, чтобы лично посмотреть, как там поживают наши новые гости — шведские пленные.

Если тех европейских наемников, которые еще недавно клялись служить русскому царю, но в первый же день осады позорно переметнулись к врагу, я без жалости отправил под жестким конвоем прямиком в Москву (пусть с предателями дьяки в застенках разбираются), то немалое число коренных шведов пока оставались здесь, в Новгороде.

Применив в уме нехитрые штабные расчеты, я быстро понял: если всех этих пленных каролинеров прямо сейчас конвоировать по занесенным снегами трактам в столицу, то мне придется снимать как минимум половину нынешнего, и без того поредевшего новгородского гарнизона только лишь для их надежного сопровождения.

И, может быть, я бы так и поступил — избавился бы от лишних ртов в прифронтовом городе, но суровая русская зима категорически не благоволила долгим переходам. Морозы стояли такие, что птица на лету замерзала. Если погнать их сейчас пешком — помрет же в дороге как бы не целая треть этих будущих, как я надеялся, подданных русского царя или ценного обменного фонда.

— Много ли охотников присягнуть Петру Алексеевичу на верность сыскалось? — хмуро спросил я у ротмистра, которого специально поставил следить за шведами и проводить с ними, так сказать, активную разъяснительную работу.

— Не более сотни пока, — виновато развел руками в толстых рукавицах ротмистр, переминаясь с ноги на ногу. — И то хлеб…

Я молча остановил коня, тяжело наблюдая за тем, как за высоким тыном, словно бледные тени самих себя прежних, бесцельно бродят внутри большого загона пленные солдаты и офицеры непобедимой шведской армии.

Загон этот был особенным. Это было то самое место, где еще недавно, согнанные шведами с посада, умирали русские люди. Я приказал здесь ничего не ломать и не менять. Всё оставалось по-прежнему: те же наспех сколоченные из гнилых досок шалаши, те же донельзя скромные, продуваемые всеми ветрами убежища из хвороста и рогожи, которые строили окоченевшими руками выгнанные на мороз новгородцы.

Пусть «цивилизованные» европейцы на собственной шкуре испытают всё то, что до этого испытали русские люди по их вине. Я был абсолютно уверен, что это не жестокость ради жестокости, а предельно грамотный политический ход и мощнейшая идеологическая подоплека для моих солдат. Теперь выжившие новгородцы и местное ополчение точно знают, что они отомщены. Что тридцать семь маленьких детей, насмерть замерзших в этих ледяных трущобах за время осады, не забыты. Счета оплачены кровью и холодом.

Хотя, помнится, даже старый вояка Гордон и наш генерал-майор Вилим, ну или Иван Иванович, Чамберс, инспектируя лагерь, кривили носы и осторожно высказывались в том духе, что это, дескать, «слишком по-варварски». Что так мы не должны поступать с военнопленными христианнейшего короля, если впредь хотим считаться «истинными европейцами» и соблюдать политес.

— В жопу вашу просвещенную Европу, господа генералы, если она такое творит с нашими малолетними детьми! — помнится, рявкнул я тогда в ответ. Очень грубо, не по этикету, но, как мне показалось (и о чем я впоследствии ни разу не пожалел), я четко и откровенно назвал вещи своими именами, заставив обоих иностранцев заткнуться и опустить глаза.

А на четвертый день после нашей победы под Новгородом — ибо бегство шведов от стен города — это и есть чистая стратегическая победа, так как мы полностью сломали все наступательные планы вражеского командования, — к городу стали подходить передовые полки. Авангард большого русского войска, стягивающегося со всей страны.

Древний Новгород на глазах превращался в гудящий растревоженный улей. Улицы пестрели от зеленых и красных стрелецких и солдатских кафтанов, город заполнился необычайным множеством скрипучих обозных повозок, ржанием тысяч строевых коней, матом десятников и запахом порохового дыма от походных кузниц.

Пора было решать, что делать дальше. Время работало на нас, но инициативу упускать было нельзя.

На самом деле, пусть пленные шведы в своем ледяном загоне об этом и не догадываются, но прямо сейчас очень многое зависело именно от них. Точнее, от того, как отреагирует на их бедственное положение шведское командование, до которого мои лазутчики уже донесли нужные слухи.

Ибо если шведские генералы пойдут на попятную и официально согласятся на то, что захваченные ими русские люди будут содержаться в нормальных условиях и будут централизованно поставлены на коронное довольствие — то в ответ мы готовы поставить на нормальное котловое довольствие и пленных каролинеров (хотя мы их и так пока кормим, чтобы не передохли).

Если этот дипломатический мостик сработает, то мы выиграем бесценное время и сможем немного обождать с немедленным броском на Псков. Вести лобовой штурм в таких погодных условиях — самоубийство. Нам отчаянно нужен был какой-то свежий, нелинейный тактический ход. И уж точно биться лбом о до сих пор считающиеся неприступными, циклопические каменные стены древнего Псковского крома, щедро поливая их русской кровью в тридцатиградусный мороз — на мой взгляд, это было не самое лучшее решение в этой странной зимней войне.

Я развернул коня и медленно поехал в сторону штаба. Нужно было срочно придумать, как выкурить шведа из Пскова без прямого штурма.

— Я слушаю вас, — холодно сказал я, не пожимая протянутой руки, не кланяясь и не выказывая хоть какого-либо ответного приветствия. Вальяжно раскинувшись на походном стуле, я всем своим видом демонстрировал, что готов лишь снисходительно выслушать этого шведского посланника.

— Его высокопревосходительство фельдмаршал Рутберг фон Ашенберг просит вас прекратить атаки на остатки нашего войска. Вы можете считать, что вы победили, — глухо произнес полковник и склонил голову, всем своим видом показывая, насколько он огорчён и уязвлен этим непреложным фактом.

— То, кем нам себя считать, оставьте уже на нашу волю, — отрезал я. — Вам осталось совершить, если я правильно посчитал (а в этом особых сомнений у меня нет), лишь три дневных перехода до Пскова. И что же? К вам навстречу так и не могут выйти на помощь войска вашего изувера, фельдмаршала Горна? Не догадываетесь, что они уже в осаде?

Сидящий по правую руку от меня генерал-лейтенант Патрик Гордон едва заметно кивнул в знак согласия. Ведь именно на него швед то и дело пытался смотреть, ища хоть какой-то поддержки у просвещенного европейца. Я прекрасно знал: среди них практически все искренне считают меня каким-то диким зверем, нецивилизованным московитом, который только и делает, что режет бедных и несчастных шведов, а потом ест их на завтрак, обед и ужин. Что ж, пусть так и думают.

— Полковник, я обещал вас выслушать и отпустить, а русский офицер всегда своё слово держит, — продолжил я давить на посланника. — Но я не обещал вам долгих светских бесед. Поэтому будьте любезны: озвучьте те конкретные предложения, с которыми вы прибыли. Ибо то одолжение, что вы «позволяете» нам считать себя победителями, когда мы по факту уже таковыми являемся — меня совершенно не впечатлило. Отдавать что-либо за эти пустые слова, в том числе и сохранять жизни ваших солдат и офицеров, я не намерен.

— Отпустите наших солдат и офицеров, которых вы держите в плену словно зверей. Взамен мы отпустим захваченных горожан Пскова, — наконец-то прозвучало из его уст хоть одно дельное предложение, которое мы действительно могли бы обсуждать.

Я усмехнулся прямо ему в лицо:

— С чего вы вообще решили, полковник, что я готов менять породистых шведских офицеров на простых русских голодранцев? Наши бабы ещё нарожают детишек. А вот иметь в плену знатного шведа — это куда как более выгодно и интересно для меня.

Патрик Гордон посмотрел на меня с нескрываемым удивлением. Слова эти явно были совершенно не в моем духе. Тем более что мы все эти вопросы подробно обсуждали заранее, и там я говорил совершенно иное — такого циничного пренебрежения к простым русским людям я никогда себе не позволял. Но старый вояка оказался вполне сообразительным: ему хватило ума и выдержки, чтобы не влезть в этот разговор и не испортить мою дипломатическую игру.

— Я предлагаю иное, — чеканя слова, выдвинул я свое условие. — Вы даёте офицерское слово, а вдобавок мы прямо здесь подписываем бумагу. Где вы поставите свою роспись и личную печать под тем, что шведская сторона обязуется создать благоприятные условия для жизни и нормально кормить русских пленных людей. Взамен мы будем делать то же самое с пленными вашими соотечественниками.

Потом ещё были долгие, вязкие споры, но я всё-таки настоял на своём. Только вот полковник никак не хотел ставить на документ свою личную печать. Поначалу это вызвало у меня вполне обоснованное подозрение, что они изначально не собираются держать данное слово. Но швед ловко прикрылся вопросами чести: дескать, я должен поверить исключительно его благородному слову, ибо как же иначе? Это бумажное недоверие, мол, глубоко оскорбляет его достоинство, и в мирное время он бы немедленно вызвал меня за такое на дуэль… ну и всё прочее в том же духе.

— Да ставьте вы уже свою подпись и личную печать, или катитесь прочь с полным провалом миссии! — недипломатично сказал я.

Поставил…

В итоге полковник ускакал. Ему даже предоставили двух свежих лошадей, одели с барского плеча в добротную лисью шубу, чтобы не замёрз в пути, и дали с собой в дорогу еды. А ещё мы, конечно же, пообещали, что больше не будем нападать на их отступающие обозы. Впрочем, там тех обозов и осталось-то в лучшем случае чуть больше половины от того числа возов, которые некогда с помпой ушли из Новгорода.

И этот мой жест вовсе не был актом христианского милосердия. Я давно уже не мыслю такими прекраснодушными категориями. Разве что это могло стать политически верным шагом в будущем. Но в данном конкретном случае всё было гораздо прагматичнее: нам нужно было срочно собирать все свои рассеянные войска в единый кулак. Особенно ту конницу, что уже набралась огромного боевого опыта в этой почти партизанской войне. Собрать, чтобы сделать свой следующий, совершенно нелинейный для противника шаг.

— Ты сможешь это сделать? — в упор спросил я Никиту Глебова.

— Смогу! — без тени сомнения, решительно заявил он.

Признаться, я и сам до зуда в руках хотел участвовать в предстоящей дерзкой операции. Приз на кону стоял такой, что навсегда прославит того, кто сумеет его захватить и на блюдечке преподнести русскому государю.

— Патрик, а вот тебе придётся остаться и разбираться со всем здесь, в Новгороде. Князь Ромодановский уже на подходе, и, по всей видимости, именно ему предстоит направить удар к Пскову, взяв под командование все оставшиеся наши войска, — сказал я Гордону, с искренним сожалением разводя руками.

Но старый шотландец нисколько не расстроился. По всей видимости, генерал-лейтенант всё же начал сдавать позиции. Да и тяжелое ранение давало о себе знать. Мне лично пришлось заново чистить его простреленную щёку и накладывать свежие швы: пошло сильное нагноение. Если бы мы вовремя не провели эту повторную операцию, Гордон медленно, но верно угас бы от заражения крови и антонова огня.

Так что он был ещё откровенно слабоват и уж точно не обладал сейчас той энергией, которая позволила бы ему уверенно управлять большими армейскими массами. К тому же в разоренном Новгороде предстояла титаническая работа: нужно было заново формировать и укомплектовывать полки, помогать горожанам отстраивать сожженные дома, да и своих же солдат обеспечить теплым жильем на зиму. Работы тут хватало с избытком и без того, чтобы рубиться в чистом поле или лезть на стены шведских крепостей.

Сам же я спешно отправлялся к государю. Именно с Ромодановским пришло категоричное повеление Петра Алексеевича: срочно явиться пред светлые очи его. И я понятия не имел, что именно меня там может ожидать. Если уж сам Григорий Григорьевич в какой-то момент внезапно попал в немилость и был просто изгнан от двора государем — а ведь он по праву считался наиглавнейшим победителем Крыма! — то как бы и я по приезде не оказался в ещё более жесткой опале.

От аватора:

Я очнулся в захваченном немцами Севастополе. Днём я беспомощный калека, но ночью… Я снова могу сражаться, заключив договор с Тьмой. И я не сдамся, даже если в итоге превращусь в настоящего монстра.

https://author.today/reader/562719/5331233