Слуга государев 8. Великий реформатор

Глава 3

Ржев.

26 декабря 1684 года.

Русская армия под верховным командованием герцога де Круа продвигалась вперед мучительно, катастрофически медленно. И это при том, что в составе войск шли закаленные полки, ветераны, прекрасно знавшие, что такое настоящие марш-броски.

Никита Данилович Глебов, генерал-майор, командующий почти всеми, кроме только двух рейтарских конных полков, которые взял под свое командование герцог, понимал, что мог бы идти со скоростью в три раза быстрее, чем сейчас. При этом еще и делал снисхождение для пехоты.

Глебов дважды высказывался на Военных Советах, которые в первые три дня регулярно собирал де Круа. Но…

— Да, я услышал вас и ваше мнение важно, но напоминаю, что командующий здесь я, — вот такие слова неизменно, даже не потрудившись перефразировать, говорил герцог.

А после и советы закончились, так как командующий считал, что они бесполезные говорильни и трата времени, когда нужно спешить. Вот такая казуистика. Идут медленно, но на словах, так и спешат во весь опор.

В нынешних условиях, по схваченным легким морозцем, твердым дорогам, они легко могли бы преодолевать по сорок верст за один световой день и немного в темноте, если дорога очевидна — стоило лишь грамотно организовать питание и короткие привалы. А при нужде могли бы дать и больше. Но армия ползла, как сонная муха.

Сам Карл Евгений де Круа чаще всего восседал на своем породистом скакуне гордо, с выправкой истинного полководца. Он то и дело гарцевал перед строем, предпочитая показывать офицерам и нижним чинам, что он — бравый кавалерист, рубака и своего рода «отец солдатам». А еще, что ни снег, ни ледяной дождь, который как-то почти целый день лил, нипочем.

Вот только обмануть бывалых командиров, включая генерал-майора Никиту Даниловича Глебова, было сложно. Каждое утро и каждый вечер вся армия видела те роскошные, неподъемные походные шатры, которые раскидывались на бивуаках исключительно для того, чтобы главнокомандующий мог с комфортом отдохнуть. А вместе с ним — его личная свита: четыре музыканта, два шеф-повара и целая дюжина прислужников.

Там же были какие-то квартирмейстеры, которые чем занимаются, никто и не знал. А вот штабная работа, которая уже велась в русской армии, которую освоил даже далеко не молодой фельдмаршал Ромодановский, не велась вовсе.

Да, русские бояре тоже издавна имели привычку тащить за собой в поход огромные обозы с челядью, пытаясь воссоздать в полевых условиях уют своих московских усадеб. Но герцог, который на словах позиционировал себя почти простым, неприхотливым рубахой-парнем, в этом лицемерии явно перебарщивал. На фоне показной солдатской простоты подобные барские замашки воспринимались как откровенная ложь, да еще и исходящая от спесивого иностранца. Русские полки начинали тихо, но единодушно ненавидеть де Круа.

Никита Данилович Глебов, командующий большей частью русской кавалерии, честно пытался наладить с главнокомандующим хоть какие-то отношения. Хотя бы сугубо деловое взаимодействие. Но заносчивый иноземец, искренне считавший, что в военном деле существует лишь одно правильное мнение — и оно, разумеется, принадлежит только ему, — раз за разом высокомерно отмахивался от советов. А после, так и откровенно избегал общения с Глебовым, да и с другими русскими полковниками.

В конце концов, это поведение вызвало у Глебова такие яростные эмоции, что генерал-майор не выдержал и, запершись в своей палатке, написал прямое, резкое донесение государю.

— Ваше превосходительство, — негромко окликнули его со спины.

Дело было на очередном, совершенно бессмысленном и слишком затянувшемся бивуаке. Глебов обернулся и увидел ротмистра Карелина.

Генерал-майор прекрасно знал этого тихого офицера. А еще он знал его главную тайну: Карелин был не просто кавалеристом, он был соглядатаем от Стрельчина. Когда-то давно, еще во время Крымских походов, сам факт наличия шпионов в собственных рядах до крайности возмутил прямолинейного Никиту Даниловича. Тогда у него состоялся весьма жесткий разговор с Егором Ивановичем Стрельчиным.

Если бы между ними не было взаимного уважения, возникшего еще во время усмирения Стрелецкого бунта, то пролилась бы кровь, или разговор попросту не состоялся бы. Однако Егор Иванович Стрельчин тогда сумел охладить пыл генерала.

— Он не мой личный цепной пес, Никита. Он — человек Отечества, — жестко глядя в глаза Глебову, отрезал тогда Егор Иванович. — Тебе лично от меня скрывать нечего. Но пойми: если в нашей армии не будет людей, способных незаметно следить за иноземными наемниками, мы скоро получим удар в спину. Да и свои… Ты же понимаешь. Вон, выявил же я предателей из казаков, сына Черниговского полка казачьего. Так что… не серчай. И когда меня рядом не будет, то к тебе он и придет и расскажет, если что узнает.

Не сразу, но Глебов правила этой игры принял. А позже даже проникся признательностью к Стрельчину за то, что был посвящен в эту государственную тайну. Ведь даже всесильный князь-главнокомандующий Григорий Григорьевич Ромодановский не догадывался, что в ряде подразделений есть неприметные офицеры, которые не только следят за возможной изменой иностранцев, но и выискивают крамолу среди боярских людей. А таких «слухачей», как оказалось, в армии было немало, и все они исправно строчили доносы своим хозяевам в Москву.

Вот и выходило, что есть слухачи от одних бояр, есть и от боярина Стрельчина. Но последний утверждает, что все люди «слушающие» проходят по ведомству Тайной канцелярии. Так что, действительно, государевы люди.

— Вы это обронили, сударь, — спокойно произнес Карелин, протягивая сложенный вчетверо лист бумаги.

Глебов машинально взял послание, перевернул его и похолодел: он сразу же распознал собственное письмо. То самое, которое он вчера, кипя от праведного гнева, да и признаться, во хмели, написал государю и передал с вестовым.

— Да как ты смеешь⁈ — зарычал Глебов, хватаясь за эфес палаша. Лицо его пошло красными пятнами. — Ты в мои бумаги лезешь⁈

Карелин даже не шелохнулся, лишь опустил глаза.

— Если вы прямо сейчас прикажете доставить это письмо по назначению, ваше превосходительство, то через четыре дня, куда как быстрее, чем любой вестовой, государь его прочтет. Если не раньше, — голос ротмистра был тусклым и лишенным эмоций. — Я осмелился перехватить его. И я готов понести за это любое наказание вплоть до казни. Но я сделал это для того, чтобы вы имели возможность написать другое воззвание к государю.

Карелин поднял взгляд на генерала, и Глебов осекся.

— По делам герцога де Круа есть нечто такое, что государь должен узнать немедленно, — ротмистр сглотнул. — Ваше превосходительство… все должны знать, «куда» именно мы идем.

Последние слова Карелин произнес столь обреченным, почти могильным тоном, что Глебов, человек не робкого десятка и прошедший не одну кампанию, внезапно почувствовал, как по спине пробежал ледяной холодок.

За пределами огромного, в три яруса раскинутого шатра стлался сырой, пробирающий до костей холод. Командующий вошел во внутрь шатра и тут же вышел. Казалось, что тут куда как холоднее, чем даже вне большого строения.

— Скотина! Почему не протопил? — кричал де Круа, ударяя ногой под оттопыренный зад слуги, который понимал, что если бегать от герцога, то можно получить куда как больше боли, чем вот так…

Унизительно, не без этого. Но когда унижение стало привычкой, то и не унижение это вовсе. Вопрос же только в восприятии.

— Нынче, ваша светлость, нынче же, — приговаривал слуга, отсчитывая число пинков ногой под зад.

Обычно герцога хватало только на дюжину таких ударов. Потом он уставал и даже добрел.

«Десять… Одиннадцать… Двенадцать… Тринадцать», — с удивлением считал слуга, силезец, которого герцог таскает постоянно за собой.

Да, сегодня его светлость не поленился, себя превзошел. Тринадцать раз своей «благословенной» ногой ударил по заднице слуги.

— А теперь нагрей пои покои! — потребовал запыхавшийся от трудоемкой работы по воспитанию слуги, герцог.

Шатер топился по заумной технологии. Трубы, медные, проведены во внутрь, но сама печь вынесена.

Скоро внутри шатра было относительно тепло. Раздеваться все еще не выходило, но того и не нужно. А когда слуги стали заносить в шатер раскаленные камни, так и вовсе комфортно стало.

И сейчас, здесь, внутри ставки главнокомандующего, царил совершенно иной мир. Мир, беззастенчиво вырванный из роскошных дворцов Вены или Версаля и перенесенный в дикие северные пустоши.

Карл Евгений, герцог де Круа, принц Священной Римской империи, изволил обедать.

Толстые персидские ковры, уложенные поверх дощатого настила, надежно скрадывали холод промерзшей земли. В четырех углах обширного пространства чадили дорогим ароматным углем бронзовые жаровни, наполняя воздух густым, душным запахом сандала и ладана, призванным перебить вонь солдатского лагеря. Свод шатра изнутри был подбит темно-бордовым бархатом, чтобы удерживать тепло. На тяжелом дубовом столе, покрытом белоснежной голландской скатертью, тускло поблескивало тяжелое фамильное серебро.

В углу шатра, на специально сколоченном возвышении, квартет выписанных из Саксонии музыкантов тихо и меланхолично выводил сонаты Корелли. Звуки виолончели и скрипок причудливо смешивались с треском углей, которые стали накидывать на камни, чтобы те не остывали.

Герцог де Круа, уже облаченный в домашний шелковый халат поверх расшитого золотой нитью камзола, сидел в кресле с высокой спинкой. На его напудренном лице, тронутом сеткой мелких морщин и легкой одутловатостью от чрезмерного употребления вина, блуждала скука.

Он лениво отковырнул серебряной вилкой кусочек истекающего соком жареного фазана, щедро политого французским соусом. За его спиной застыли двое слуг-ливреев, готовые по первому взмаху руки подлить бургундского в хрустальный кубок.

Внезапно тяжелый полог у входа откинулся. В шатер вместе с клубами морозного пара и резким запахом конского пота, дымных костров и мокрой шерсти шагнул человек.

— Я не позволял никому заходить! — разъярялся герцог.

Музыканты сбились с такта, скрипка жалобно пискнула. Де Круа поморщился, с раздражением бросив вилку на фарфоровое блюдо.

— Мне можно, — сказал человек, снимая не перчатки, а «варежка» и передавая их лакею.

Вошедший не был русским. Высокий, сухощавый, с рублеными чертами лица и холодными глазами. На нем был строгий, лишенный каких-либо украшений мундир австрийской императорской армии, забрызганный грязью до самых колен.

Это был оберст Отто фон Венцель — военный представитель Священной Римской империи при русской ставке. Именно он, спекулируя возможностью глубокого и, якобы, честного, Русско-Австрийского, отдельного от Священной Лиги, союза, и уговорил Петра Алексеевича утвердить де Круа командующим.

Молодой царь, так воодушевившись возможностью обещанного признания от европейских стран, а так же включения России в число стран-победительниц Османской империи, что пошел на многое. Даже того своего фельдмаршала, Ромодановского в опалу послал.

И теперь нужно срочно пользоваться полученной возможностью. Иначе уже скоро могут найтись рядом с царем те люди, которые распознают интригу. Да и Петр не сказать, что дурак. А для своего возраста, таки и умен, как не каждый поживший на белом свете монарх. Впечатлительный, конечно, и желающий быть признанным другими европейскими монархами, но это же пройдет.

— Ваша светлость, — фон Венцель сухо кивнул, даже не подумав снять треуголку. Его голос прозвучал как лязг затвора — резко и неуместно в этой обители изнеженности. — Приятного аппетита. Надеюсь, фазан достаточно хорош?

— Оберст, вы врываетесь ко мне, как к себе в казарму, — процедил де Круа, промокая губы батистовой салфеткой. — Разве часовые не доложили вам, что главнокомандующий изволит трапезничать?

— Часовые вашей светлости стоят на морозном ветру и под ледяным снегом с дождем. И так уже шестой час, и они слишком замерзли, чтобы преграждать путь человеку, чьи бумаги подписаны императорской печатью Габсбургов, — невозмутимо ответил австриец. Он сделал шаг вперед, оставляя на персидском ковре грязные следы. — Велите вашим людям выйти. Всем. И музыкантам тоже. Разговор не терпит отлагательств.

Де Круа побагровел. Его гордость аристократа бунтовала против такого приказного тона от простого полковника. Но герцог слишком хорошо знал, «кто» именно стоит за спиной фон Венцеля.

Главнокомандующий коротко взмахнул рукой с унизанными перстнями пальцами.

— Вон. Оставьте нас, — бросил он слугам.

Квартет, не доиграв партию, поспешно ретировался. Слуги бесшумно выскользнули следом, плотно задернув тяжелый полог. В шатре повисла давящая тишина, прерываемая лишь шипением капающего жира на жаровнях.

— Я слушаю вас, фон Венцель, — де Круа откинулся на спинку кресла, скрестив руки на груди. — Что такого срочного могло заставить вас испортить мне обед? Шведы уже перешли Нарову?

Австриец не ответил на иронию. Он подошел к столу, налил себе вина в чистый кубок, но пить не стал, лишь задумчиво покрутил его в пальцах, наблюдая, как красная жидкость оставляет маслянистые следы на хрустале.

— Ваша светлость, — оберст почти шептал, боясь быть услышанным. — Вы помните, какими усилиями вы получили этот маршальский жезл? Вы помните, чего стоило дипломатическому корпусу Вены убедить этого… вспыльчивого малолетнего царя Петра доверить армию именно вам, а не своим хваленым русским генералам?

Де Круа сузил глаза.

— Я получил эту должность благодаря своим выдающимся заслугам перед христианским миром, оберст. Я бил турок, когда Петр еще под стол пешком ходил.

— Вы получили эту должность, герцог, — безжалостно перебил его фон Венцель, и его глаза превратились в две узкие щели, — потому что шептали Петру на ухо о вашем непревзойденном гении. Вы здесь не из-за своих былых заслуг. Вы здесь потому, что Вена посчитала вас подходящим инструментом для этой кампании.

— Следите за языком, фон Венцель! — герцог подался вперед, опираясь руками о стол. — Я главнокомандующий!

— Вы наемник, Карл Евгений, — холодно парировал австриец, ставя кубок на стол. — Наемник, который очень любит роскошь, карточные игры и имеет колоссальные долги перед венскими банкирами. И сейчас пришло время платить по счетам.

Де Круа тяжело задышал, но промолчал, отводя взгляд. Он знал, что возразить нечего.

— Вена обеспокоена, ваша светлость. Очень обеспокоена, — фон Венцель начал медленно прохаживаться вдоль стола, чеканя каждое слово. — Этот русский медведь слишком быстро наращивает клыки. Посмотрите, что происходит. Они взяли Азов. Они громят татар. У них появилась новая кавалерия, новые мушкеты, какая-то дьявольская тактика с этими бумажными патронами и штыками. Этот выскочка, генерал Стрельчин, переворачивает военное дело с ног на голову.

Австриец остановился и вперил в герцога тяжелый взгляд.

— Вы понимаете геополитическую суть происходящего, герцог? Если Россия сейчас сомнет шведов, если она получит окно в Балтику и закрепит за собой статус великой державы на севере, куда, по-вашему, Петр обратит свой взор дальше?

Де Круа молчал, нервно теребя кружева на манжетах.

— Я скажу вам, куда, — фон Венцель наклонился через стол так близко, что герцог почувствовал запах дорожной пыли, исходивший от его мундира. — Он повернет на юг. К Черному морю. В Молдавию. В Валахию. На Балканы. Он назовет себя защитником всех православных и влезет в сферу жизненных интересов Священной Римской империи. Сильная Россия, претендующая на турецкое наследство и наши буферные зоны, Австрии не нужна. Это смерть для империи Габсбургов. Мы не можем позволить варварам диктовать условия в Европе.

Ничего нового де Круа не услышал. Он когда принимал решение участвовать в этой авантюре, уже все прекрасно понимал. И знал, воимя чего он готов сделать то, что скоро обязательно произойдет.

— И что… что конкретно от меня требуется? — спросил он. — Вы все этого говорите… Может быть мои задачи изменились?

— Требуется, чтобы эта армия, — австриец широким жестом указал на полог шатра, за которым мерзли десятки тысяч русских солдат, — никогда не дошла до триумфа. Требуется, чтобы на этом этапе войны Россия потерпела сокрушительное, унизительное поражение. Поражение, которое заставит Петра зализывать раны ближайшие десять лет и забудет о геополитических амбициях. Ну и больше санитарных потерь. Впрочем… вы и так с этим справляетесь. Если бы подобное, особенно, что замалчиваете масштабы, было в армии императора… вас было бы мало казнить.

— Вы предложили предать армию, которой я команду, — прошептал де Круа. — Но моя репутация… Если мы будем разбиты, позор падет на мою голову! Шведский король Карл… он не сумасшедший! Он вырежет нас всех! Чего еще вы хотите? Зачем здесь? Разве же я что-то делаю не так?

— Не паникуйте, ваша светлость. Вы принц Священной Римской империи. Вы служите императору, вы все делаете так. Но… я должен вам напоминать о себе, — презрительно скривил губы фон Венцель.

Австриец вытащил из-за обшлага мундира плотный, скрепленный сургучом конверт и бросил его на стол. Конверт с глухим стуком лег рядом с серебряным блюдом.

— Здесь подробные инструкции, — жестко сказал оберст. — Они прибыли мне недавно. Тут все согласовано уже со шведами. Вы должны растянуть армию на марше. Вы должны игнорировать любые советы русских генералов — особенно этого Глебова. Ставьте лагерь в самых невыгодных местах. Ослабьте фланги. И самое главное: заставьте их сомневаться. Заставьте их верить, что их главнокомандующий — надменный идиот. Пусть они возненавидят вас, герцог. Армия, которая ненавидит своего командующего и разделена изнутри, рассыплется при первом же ударе шведских пик.

— И за лучшее вы видите бунт в армии? — спросил герцог.

— Как одно из решений, то да. Но вы успеете все же завести русских в ловушку и сбежать. Так что до бунта не дойдет, — сказал полковник.

— Давайте обедать, и закончим с этим разговором. Не думаю, что нас могут слушать, но то, что не произнесено и не услышано будет, — мудро заметил де Круа.