Слуга государев 8. Великий реформатор

Глава 9

Смоленск-Новгород.

8–13 января 1685 года.

— Где де Круа? — повторил я вопрос.

Знал уже кое что, как и мнение офицеров-преображенцев, которые зря трепаться точно не будут, что это за такой гусь. А учитывая мое послезнание… Может этот герцог и не откровенно сдал русские войска под Нарвой. Но ведь сдал, сдался, запятнал свое имя. Вояка, ити е мать!

— Т-так… давеча… еще поутру отправили господина де Круа на волю государя… — заикаясь, наконец нашелся паручик.

Мои уши явственно покоробило. В голове два этих слова: «де Круа» и «воля» категорически отказывались стоять в одном предложении. Французский наемник, бросивший армию под Нарвой, и милость Петра? Немыслимо. Впрочем, я быстро одернул себя — это просто сдают нервы после тяжелого рейда.

Желание развернуть коня и рвануть вдогонку за конвоем герцога было почти физически ощутимым. Моя рука рефлекторно легла на седельную сумку, где лежал второй заготовленный осиновый кол. Я припас его специально для де Круа. Словно бы знал заранее, еще под Псковом точил с запасом.

Бороться с собственными эмоциями, жаждущими немедленной, кровавой расправы, было тяжело. Они вступали в жесточайший конфликт с моим прямым долгом и исполнительностью государева слуги.

— Кто сейчас командующий войсками0? — процедил я, пытаясь выровнять дыхание и продолжая допрашивать этого явно не самого толкового офицера в русской армии.

Глядя на него, я с горечью констатировал факт: та армия, что ходила в Крымские походы, и та, что собралась здесь сейчас, разительно отличались. И далеко не в пользу нынешней. Еще до моего отбытия с Великим посольством царь запустил маховик устройства обязательной службы для дворянства. И теперь в полки хлынул поток тех, кто о военном деле знал лишь понаслышке, либо был обучен по замшелым дедовским стандартам. Большинство из них полагались исключительно на свою личную лихость и молодецкую отвагу, совершенно не понимая, как командовать вверенным им подразделением в реалиях современной войны.

И ведь это офицеры. Дворянам гарантирован первый офицерский чин, а за имением конкуренции многие быстро стали получать и другие чины. Нужно же офицерами укомплектовать растущую армию. Да, планировались курсы, тренировки, обязательная двухмесячная учеба в зимнее время в организуемых офицерских школах… Но это два года, три и дало бы результат. А пока… часть из таких вот погибнет, по дури, не имея понятия о правильности действий, загубит часть вверенных ему солдат. Но другие очень быстро освоят науку, которая, как известно лучше всего усваивается на практике.

А нам сейчас до зарезу нужны были не рубаки, а организаторы. Грубо говоря — управленцы, менеджеры войны. Командира нужно муштровать не только владению шпагой, но и тому, как выстраивать логистику, как управлять людскими массами, как стать мозговым центром роты или батальона. Солдатская масса — это живой, сложный организм. Оставь его без головы — и каждый начнет думать о своем. А должно быть единое, коллективное мышление подразделения. И если офицер — нерешительный дурак или слабак, позволяющий солдатне помыкать собой, жди беды.

— Так по всему видать, что генерал-майор Глебов нынче за главного остался, — пожал плечами офицерик, немного придя в себя. — Немцев-то всех, почитай, отстранили… Ох, господин хороший, что тут было-то, пока вы…

— Офицер! Вас по уставу докладывать не учили⁈ — рявкнул я так, что лошадь подо мной нервно переступила копытами.

Я с трудом удержался от того, чтобы не сделать знаменитое «рука-лицо». Испанский стыд за выправку и ведь явную глупость этого вояки просто сжигал меня изнутри.

— Прошу простить великодушно! — юноша инстинктивно вытянулся во фрунт, наконец-то осознав, что перед ним не простой обозник. — А… смею спросить… говорю-то я с кем?

— Это спрашивать нужно было в первую очередь. А нынче отправляйся мухой за генерал-майором Глебовым, — жестко оборвал я затянувшуюся паузу. — А также собирай всех остальных старших офицеров на военный совет. И передай Никите Даниловичу: скажешь ему, что я прибыл в расположение войск и беру командование на себя. Выполнять!

Молодой офицер сглотнул, суетливо козырнул так, что едва не вывихнул кисть, и умчался прочь, разбрызгивая сапогами стылую грязь.

— Дурак дураком! Ну ведь все равно не узнал меня, а команды стал исполнять… — бурчал я.

Я же, не теряя ни секунды, решительным шагом направился в штабную палатку. Выудив из седельной сумки походную дощечку для письма, походную чернильницу-непроливайку и очиненное перо, я склонился над столом и принялся строчить реляцию государю. Я планировал отправить самых отчаянных, самых быстрых своих вестовых. Посажу их на лучших коней, выдам такую подорожную бумагу, чтобы на каждой почтовой станции, под страхом смертной казни, им без лишних вопросов выдавали самых свежих и резвых лошадей.

Думаю, если загонят пару-тройку скакунов, то дня за три до Москвы управятся. Мне нужно было одно: чтобы Петр Алексеевич своей рукой подписал указ о моем официальном назначении. Ибо армия, не имеющая единого военачальника и жесткой вертикали подчинения — как бы хорошо она ни была выучена в мирное время — в полевых условиях неминуемо превращается в вооруженный сброд.

Сбор командиров не заставил себя долго ждать.

— Генерал-майор Глебов, извольте объяснить: почему войска стоят и не двигаются уже второй день⁈ — обрушился я на своего же старого товарища с неподдельным, клокочущим гневом, едва он переступил порог шатра.

Никита Данилович не отвел взгляда. Вытянулся, но смотрел хмуро.

— По знакомству нашему давнему и по уважению к тебе… Я не стану спрашивать, отчего ты тут распоряжаешься. Отвечу: разбирательства были, Егор Иванович. До стрельбы дошло, — сухо ответил Глебов. — Австриец один заартачился сдаться. Обложился мешками с песком да ящиками, забаррикадировался со своими людьми и прямо-таки устроил нам форменную войну посреди лагеря.

Он не оправдывался. Его слова звучали как четкий воинский доклад, хотя за этой скупой сводкой мое воображение тут же нарисовало яркую картину кровавого лагерного бунта.

— Почему не уничтожили на месте⁈ — я с силой ударил ладонью по походному столу. — Подобное сопротивление, граничащее с изменой, нужно было выжигать каленым железом на корню! Подвели бы пушку да и выстрелили один раз.

Я увидел, как заходили желваки на скулах Глебова. Он набрал в грудь воздуха, собираясь резко возразить, но я властно поднял руку раскрытой ладонью вперед, останавливая его слова.

— Знаю, Никита Данилович, знаю, что ты хочешь сказать. Следствие учинить хотел. По закону поступить. Но думаю я, что если бы ты своими глазами видел то, что видел я… Если бы ты видел, как шведы нынче относятся к русским людям, как они держат и благородных дворян, и людей подлого сословия в одних грязных загонах для скота, ты бы действовал иначе!

Тут я позволил себе дать выход скопившимся эмоциям, пусть даже они били через край.

— Готовьтесь к переходу. Конных винтовальщиков, тысячу, — в авангард. И я пойду с ними в первых рядах. Что происходит под Псковом, я теперь знаю доподлинно. А вот что творится в Новгороде? Докладывайте! — приказывал я.

Офицеры переглянулись и начали выкладывать всё, что успели узнать к этому часу. Разведкой и сбором слухов занимались доверенные люди от атамана Акулова. И почему-то именно этим тертым казакам я доверял безоговорочно. Когда пройдешь с людьми не одну военную кампанию, хлебнешь крови из одного котла, начинаешь понимать, чего от кого ожидать и какова реальная цена принесенным ими сведениям.

Передо мной встал тяжелый, мучительный выбор. С одной стороны, ярость и жажда мести гнали меня обратно во Псков — добить недобитого Горна. Одно дело — просто услышать сухой доклад о непотребствах врага под Новгородом, и совсем другое — то, что я видел своими собственными глазами во псковских лагерях военнопленных.

Однако холодный разум стратега взял верх. Выбор пал на Новгород.

— Даю своим измотанным людям ровно два часа на отдых. К этому времени подготовьте мне ударный отряд: тысячу винтовальщиков на конях, две тысячи драгунов…

— Так ты, Егор Иванович… — попытался встрять Глебов.

Я посмотрел на него. Просто посмотрел, но в этом взгляде было столько свинца, что Никита Данилович, будучи человеком исключительного мужества и стойкости, невольно поежился и замолчал.

— Подготовить мне тысячу конных винтовальщиков, — раздельно, чеканя каждое слово, повторил я. — И еще две тысячи драгун. Да, я прекрасно понимаю, что забираю у тебя практически всю стрелковую кавалерию. Но так нужно.

— В лисовчиков обратиться желаешь? — с пониманием спросил меня Глебов.

— Да! — решительно отвечал я [ лисовчики — отряд Лисовского времен Смуты, когда несколько тысяч конных разбойников, не имея обозов, высокомобильные, грабили и бесчинствовали на протяжении лет, так и не бывшие пойманными].

Я устало помассировал виски пальцами, стараясь прогнать пульсирующую головную боль.

Уже через пять минут я решительно разогнал военный совет. На робкие, непрямые вопросы и прозрачные намеки некоторых офицеров — мол, по какому праву я здесь распоряжаюсь и перекраиваю полки, коли нет на то прямой воли государя — я просто раздраженно отмахнулся.

— Перед государем и Отечеством своим я отвечу сам. Головой отвечу! А вам надлежит подчиняться мне по праву старшинства чина моего. Выполнять! — такой был ответ.

Оставшись один в просторном шатре командующего — обставленном на удивление уютно и приспособленном не просто для кратковременного отдыха, а для вполне полноценной барской жизни — я почувствовал, как наваливается чугунная усталость. Бросив на походную кровать свою шубу вместо перины, я рухнул на нее, не раздеваясь.

Алексашка Меншиков неслышной тенью скользнул в шатер, принес еще одну роскошную шубу и заботливо укрыл меня. Я знал, я был абсолютно уверен: хоть я и не давал ему прямых распоряжений, этот пройдоха обязательно разбудит меня в точно назначенный срок. И все это очень важно и облегчает жизнь и работу, когда есть уверенность хоть в некоторых подчиненных.

Сон обрушился мгновенно, как удар обухом.

Показалось, что я только-только закрыл глаза, как тут же пришлось их разлепить. Надо мной нависало знакомое лицо Александра Даниловича Меншикова. У него самого под глазами залегли глубокие тени, веки слипались от недосыпа, он отчаянно хотел спать, но всё же проявил завидную ответственность — растолкал меня ровно через два часа.

— Войско твое, ваше превосходительство, собрано. Кони оседланы. Готовы отбывать, — доложил Сашка.

Он выпячивал грудь, стараясь выглядеть бодро и мужественно, но смертельная усталость проступала в каждом его движении.

Глядя на него, я в очередной раз поймал себя на поразительной мысли. Как же хорошо я сейчас понимал Петра Великого! Понимал, почему царь так и не вздернул эту хитрую бестию на дыбу, в то время как головы летели с плах и за куда меньшие прегрешения.

Да, сволочь. Да, вор, каких поискать. Но это был «свой» вор. Преданный, и в критические моменты — абсолютно, феноменально незаменимый.

И спасало нас сейчас только одно: мое давнее, выбитое с кровью и руганью в интендантских приказах нововведение. В наших войсках появилось подобие современного сухого пайка. Высококалорийное соленое сало, жесткое, как подметка, вяленое мясо и непробиваемые зубами галеты — вот и весь наш рацион на ближайшие четыре, а то и пять дней.

Я собрал командиров перед маршем и предупредил предельно жестко:

— Есть в меру! Кто сожрет пайку за два дня — на третий будет сосать еловые лапы.

— А может и не лапы… — Меншиков…

— Выпорю, скотину, что перебиваешь, — озлобился я на Алексашку.

Прут из него пахабщина. Но иногда такой юмор даже умиляет, но не когда я обращаюсь к офицерам. Но заострять внимание не инциденте не стал. Потом подзатыльников отвалю, гаду. Нет, выпорю.

— Всегда, слышите, всегда у солдата должен оставаться неприкосновенный запас хотя бы на один день нормального питания. Голодный солдат — мертвый солдат, — увещевал я офицеров.

Впрочем, «нормального питания» в классическом понимании нам все равно было не видать. Мы шли налегке, бросив громоздкие обозы, не взяв в должной мере ни тяжелых медных котлов, ни казанов. Костры разводить строжайше запрещалось — дым демаскирует. Максимум — растопить снег в котелке на крошечном пламени, скрытом еловым лапником, да вскипятить воду. И то я молился, чтобы погода не превратила моих людей в водохлебов.

По моим расчетам, двух литров ледяной воды на брата должно было хватить для выживания. Ну а чтобы она не была ледяной, можно же бурдюки приторочить рядом с седлом, чтобы и ноги всадника грели и бока коня, ну и накрыть. Впрочем, не такая уж и морозная погода установилась. Минус четыре-пять по ощущениям.

Переход до Новгорода занял трое суток. Смешной срок для такой дистанции. Расскажи кому в Европе — поднимут на смех, не поверят. Впрочем, те же поляки, которые помнят отряд Александра Юзефа Лисовского, который и не такое вытворял. Так что… Нужно учить историю, это может и больше полезного дает для развития, чем послезнание. Тем более, когда оно постепенно, но неизменно, становится неактуальным. Я же действую.

Глядя на то, как споро движется колонна, я в очередной раз мысленно поблагодарил судьбу за то, что взятие Крыма мы осуществили прежде, чем ввязались в драку за Балтику. Ну и что ввязались в авантюру в Австрии.

Это было стратегически гениально: теперь у нас не было недостатка в лошадях. Если бы хоть треть из кавалерийского ремиза состояла из хилых, европейских одров, мы бы просто легли в этих снегах. Мы же шли на выносливых, неприхотливых татарских и степных конях, но больше все же знаменитых, лучших в Европе на данный момент, польских гусарских конях, передвигаясь практически без сна, выдерживая сумасшедший темп.

— Значит, вы утверждаете, что убили командующего Патрика Гордона? — тихо, с пугающим спокойствием спросил я.

Пленный шведский офицер стоял передо мной на коленях в снегу. Казаки изловили его час назад. Он был изрядно помят, мундир изодран, а на бледном, аристократическом лице запеклась корка крови.

Картина под Новгородом, как выяснилось из первых допросов, до боли напоминала псковскую трагедию. Местных жителей, женщин, детей шведы выгнали из домов на трескучий мороз, загнав, как скот, в дощатые загоны. А сами «потомки славных викингов» с комфортом разместились в теплых русских хатах и боярских теремах, грея ноги у печей, пока законные хозяева замерзали насмерть.

Мои казаки, слушавшие переводчика, скрипели зубами. Я с самого начала, насколько позволяла косная система, не прекращал в войсках жесткую идеологическую работу. Накачивал людей патриотизмом, верой в государя и священной яростью к захватчикам, подключая к этому делу даже полковых священников. И сейчас эта ярость едва удерживалась в берегах. Мои парни были до крайности обозлены на шведов. Дай им волю — разорвали бы пленного голыми руками. И, что было для этого времени не свойственно, но большая часть донских казаков, из тех, кто был со мной в походах, стали ярыми сторонниками царя и России.

А ведь вот-вот должен был бы случится бунт Кондратия Булавина. Того самого, что «хватает»… «кондратий хватит». Может от этого потрясения Россию спасаю уже прямо сейчас? Хотелось бы. Сильно подкосил тот бунт развитие России и поставил Петра на грань, из которой он вышел только благодаря победе при Полтаве.

Вражеский офицер, дрожа от холода и страха, клялся, что Гордон мертв. Что все шведское командование видело, как старый шотландец, командующий русскими полками, рухнул на стену, сраженный пулей.

Но моя внутренняя «чуйка», отточенная годами войны, настойчиво шептала: нет. Не верь. Да, кто-то видел, как он упал. Да, крови могло быть много. Но на войне бывает всякое. Я был почти уверен — это лишь тяжелое ранение. Старый лис так просто не сдастся костлявой.

— В расход его, — бросил я, отворачиваясь.

Стоявший рядом казачий урядник выполнил приказ с пугающим, хищным профессионализмом. Казалось, он действительно получает от этого высшее наслаждение. Урядник шагнул к шведу, грубо запрокинул ему голову, аккуратно подставил какую-то грязную холстину под подбородок обреченного — видимо, чтобы не запачкать снег перед командиром — и резким, выверенным движением перерезал шведу горло.

Впрочем, сделать это идеально чисто не вышло. Фонтанчик артериальной крови всё же брызнул в мою сторону. Несколько горячих капель попали мне на грудь. На темно-зеленом сукне моего мундира свежая кровь казалась лишь небольшими темными пятнышками. Они ничуть не портили общий вид одежды, которую с натяжкой можно было назвать офицерским мундиром — до того он был прокопчен дымом, заляпан грязью и порван в нескольких местах. Потом сошью себе лучший мундир. Да еще и с алюминиевыми пуговицами, которых не будет ни у кого. Ибо алюминия еще нет.

Я вытер лицо рукавом и повернулся к своим командирам, столпившимся вокруг. Пора было начинать охоту.

— Слушай мою команду, — отчеканил я, разворачивая на колене импровизированную карту. — Разбиться отрядами по двести сабель. Вы должны расползтись вокруг Новгорода, как стая волков. Взять город в кольцо. Ни один обоз, ни один гонец не должен проскочить! Если они захотят вывезти награбленное или своих раненых, им придется выделять в охранение не меньше тысячи солдат на каждый караван. Заставим их растянуть силы!

Я быстро и жестко распределил штуцерников и драгун по смешанным отрядам, дополняя их десятками из казаков для разведки, или моими людьми, прошедшими обучение в усадьбе. Мне нужно было сбалансировать диверсионные подразделения, чтобы у каждой группы хватало и высокой огневой мощи нарезного оружия, и кавалерийской маневренности для тех задач, которые я перед ними ставил.

По всему было видно, что сходу, в лоб, взять Новгород у нас не выйдет. Штурм обернется кровавой баней. Шведы оказались не дураками и выставили на подступах плотные заслоны. Даже если мы их сомнем, информация о нашем прибытии моментально достигнет ушей шведского фельдмаршала, и тогда нас будет ждать отчаянное сопротивление и затяжная мясорубка городских боев.

Так что пока мы будем работать исключительно на коммуникациях. Душить их логистику.

Тот самый покойный шведский офицер, перед тем как замолчать навсегда, подтвердил мои догадки: живется шведам под стенами города не так-то сладко. Пороха у них в избытке, пушек и ядер хватает с лихвой. Но они самонадеянно шли налегке, надеясь, что придут в сытый, богатый русский город, где смогут легко прокормить многотысячную армию. Поэтому обозы с провиантом тянулись медленно и редко.

И тут, конечно, после того как мы снимем осаду, мне предстоит задать очень страшные вопросы тем интендантам, что выживут. Спросить с них по всей строгости — вплоть до дыбы — почему в стратегической крепости Новгорода не оказалось еды в должной мере? Куда смотрели? Что разворовали?

Тем более, как хвастался швед, им было доподлинно известно: в осажденном новгородском кремле почти не осталось пороха. Русские отстреливаются редко, экономя каждый заряд.

— Без еды… без пороха… — пробормотал один из офицеров, кутаясь в тулуп. — Как же они там…

— Но они держатся! — рявкнул я, до хруста сжимая костяшки пальцев в кулаки. Глаза жгло от смеси гнева и гордости. — Держатся, черт возьми!

Мое отношение к старому наемнику Патрику Гордону в этот момент окончательно и бесповоротно изменилось. Выстоять в таком аду, удержать голодный гарнизон — тем более, что большая часть из них — иностранцы — от сдачи — это подвиг.

— Дай Бог ему выжить, — тихо, сквозь стиснутые зубы добавил я, глядя в сторону невидимого за снежной пеленой города. — Снимем осаду — в пояс ему поклонюсь.

От автора:

Он принёс меч, но не мир. Опер Бешеный, убитый в 1995 м оказался школьником-второгодником в нашем времени. Тем кто убил его 30 лет назад не позавидуешь.

Но он пришёл не мстить. Он пришёл установить справедливость.

История летит вперёд. В разгаре 9й том: https://author.today/work/561616

Начало здесь: https://author.today/work/470570

ВТОРОГОДКА

Д. Ромов