Слуга государев 8. Великий реформатор

Глава 2

Амстердам. Пеллау. Кенигсберг.

20–26 декабря 1684 года

Тяжелый кожаный кошель с глухим стуком опустился на дубовый стол каюты. Я развязал тесемки и высыпал тускло блестящие золотые монеты. Зафрахтовать три корабля до Кёнигсберга стоило неимоверных средств, и сейчас, скрепя сердце, я отдавал аванс.

Капитан Корнелиус Крюис задумчиво ковырнул ногтем одну из монет. Я видел: он уже согласен. Обозначенная мной просьба, поданная как личное одолжение с явными перспективами на щедрую русскую службу в будущем, сделала свое дело.

Мне стало очевидно, что этот человек, хоть и являлся боевым лидером и талантливым организатором, всё же сильно зависел от своей команды. Сам он уже почти согласился — особенно после того, как я изложил свою просьбу как личную и подчеркнул, что от её выполнения зависят важные последствия для Кёнигсберга. Однако другие офицеры небольшой пиратской эскадры, состоявшей всего из трёх кораблей, настаивали на своём: если уж им предстоит отправиться в рискованное плавание, то оно должно сулить серьёзную выгоду.

В каюте, такой маленькой, что и называться «капитанской» ей было не к лицу, были и другие люди. Старший помощник Крюйса Орлан Райсвен, излучал крайний скепсис.

— Лед встает, ваша милость, — пробасил старший помощник, кивнув на заиндевевшее окно каюты. — Мы рискуем раздавить борта. За такой риск барыш должен быть серьезным. Иначе мы не поднимем паруса.

Говорил он на английском языке. Наверное, посчитал, что это такой вот способ тайной передачи информации. Но, нет…

— А ты бы не наглел бы, — отвечал я, усмехнувшись, на английском языке. — И без того плачу очень много. А еще больше посулил вам за службу в России. Таких денег не заработаете даже капитанами в Индийском океане.

А ведь мне пришлось еще заплатить и в Ост-Индскую компанию, чтобы они не препятствовали. Все же эти три три корабля, что были под командованием Крюйса, не его личные, а компании принадлежат. Наши корабли, русские, тоже к весне будут не только готовы, но и «обкатаны». Но ждать весны я не мог.

Пришлось все же отсчитать еще пять золотых сверху. Только тогда офицеры довольно переглянулись и вышли на палубу орать приказы матросам.

К великому удивлению всех и каждого, нынешняя зима уже в декабре показала суровый, ледяной норов. Рижский залив, который обычно держался до января или даже до февраля, нынче сковало намертво. Буквально вчера в копенгагенском порту шептались, что купцам, рискнувшим идти в Ригу, пришлось прорубать путь во льду топорами, оббивать носы кораблей деревом и даже жечь костры прямо на замерзшем заливе, чтобы хоть как-то пробить полыньи.

Нам такой риск был ни к чему. Тем более, что судя по всему, мороз на пару градусов еще больше усилился.

Оставался морской путь до Кёнигсберга — самого надежного незамерзающего порта в этих широтах. Точнее, кораблям предстояло бросить якоря в Пиллау, морских воротах прусской второй столицы, так как сам город и порт пока существовали раздельно, хотя для меня вся эта агломерация сливалась в одно понятие.

Погрузка шла до глубокой ночи. Три корабля были жизненно необходимы: помимо половины моих вооруженных бойцов, на борт поднимались более ста важнейших пассажиров. Я лично стоял на продуваемом ледяным ветром пирсе, контролируя, как по скрипящим сходням поднимаются лучшие мастера из Голландии и Франции. Оружейники, литейщики, инженеры. Некоторые шли с женами, кутая озябших детей в шерстяные платки. Испуганные, оторванные от родины, но поверившие моим посулам. Это был тот самый костяк, который в будущем превратится в становой хребет новой промышленности России.

Многие мастера, несмотря на неудобства, еще и благодарили судьбу. Мы же облазили все тюрьмы, все долговые ямы, чтобы многих мастеровых вызволить. Некоторые ждали казни, или насильственное заключение контракта с флотом. Денег потрачено неимоверно. Уже, и треть от всех средств пошли в дело.

И, да — это отнюдь не все люди, которые отправлялись в Россию. Только те, размещение которых обходилось бы еще дороже, чем отправка с оказией, со мной, в Россию. Пусть пока и в Восточную Пруссию курфюршества Бранденбург. А были и явно ценные люди, которых могли переманить и местные дельцы. Так что таких в первую очередь в Россию свести нужно.

Рядом со мной, кутаясь в подбитый мехом плащ, переминался с ноги на ногу Прозоровский. Он оставался здесь. Но вышел провести. Да и чего делать? Не в мастерских же работать, как это делал иногда и я, а Степка так и не вылазил с мануфактур. Тоже едет со мной. Хватит прохлаждаться. Опыта уже набрался, пора внедрять. Но с умом, с учетом нашей специфики и промышленных традиций, которые, как признавался и сам мой брат, в России имеются и неплохие.

— Значит, во Францию? — в очередной раз уточнил он, пряча нос в воротник. — Да, ты прав, Егор, прав… Там нынче сила. Но сложно же придется. После того, как мы забрали их большой корабль.

Князь посмотрел на меня с укором. Но не высказал на прямую, что, мол, я ему осложнил жизнь тем рейдом в стамбульском порту.

И, да. Мы теперь общались вообще без ретуши и пиетета. Было пару раз, что и повздорили. Но недостаток общения сказывался. И все чаще ужинали и обедали вместе. Я старался сперва быть интересным собеседником, но когда понял, что многие мои идеи приходятся по нраву Прозоровскому действовал уже с целью. Я, как мне кажется, заручился теперь поддержкой и клана Прозоровских. Многие мои идеи он стал воспринимать порой даже с превеликим энтузиазмом.

— Во Францию, — жестко подтвердил я, поворачиваясь к нему. — Нужно навести мосты с их третьим сословием. Ремесленниками, торговцами, фабрикантами. Особенно с протестантами.

— Зачем нам их еретики? — нахмурился Прозоровский.

— Затем, что Людовик XIV на старости лет решил поиграть в святого. Французская аристократия гниет заживо в роскоши, и чтобы отвлечь внимание, король скоро начнет бороться за «чистоту веры». Попомни мое слово: в ближайшее время он отменит Нантский эдикт.

Прозоровский удивленно вскинул брови. Об этом документе, гарантировавшем хрупкий мир между католиками и протестантами-гугенотами, знал каждый дипломат. Для кого-то веротерпимость во Франции казалась слабостью католического большинства и элит. Некоторые оценивали подобный документ, как опережающий свое время.

Но я знал, что уже в следующем году Нантский эдикт будет отменен.

— Нам нет дела до того, как французский король сходит с ума, — продолжил я, перекрикивая шум ветра и скрип снастей. — Но как только эдикт отменят, тысячи гугенотов побегут из страны. Куда? В колонии Нового Света. В Швейцарию. В Бранденбург.

Я сделал паузу, вспоминая историю иного мира. Именно этот приток первоклассных французских мозгов и рабочих рук позволит курфюрсту Бранденбурга совершить экономическое чудо и выстроить мощнейшую прусскую военную машину, несмотря на скудные демографические ресурсы. В иной реальности Россия упустила этот шанс. Здесь — не упустит.

— Нам нужно перехватить этот поток. Вербовать, обещать земли, защиту государя, деньги на открытие мануфактур. Коли уж сии розмыслы, военные и мастера хлынут в русское царство, мы решим сложности с рабочим людом в один год. Из-под носа у Бранденбурга уведем!

— Сделаю. Разве ж не разумею я сие? — твердо кивнул он.

Я коротко обнял его на прощание и шагнул на палубу флагмана.

Эскадра Крюиса показала себя во всей красе. Поймав попутный, режущий лицо ледяной ветер, мы вышли из Копенгагена. Корабли шли дерзко, на полном галсе, прорубая темные балтийские волны. Путь занял всего двое суток бешеных скачек по штормовому морю.

Когда на горизонте из зимней мглы выросли серые бастионы крепости Пиллау, прусские портовые стражники на пирсах замерли в откровенном изумлении. Они никак не ожидали увидеть в такую погоду тяжелые корабли, врывающиеся в их гавань на раздутых парусах. Мы прибыли.

Мы стояли на обледенелой палубе. Холодный ветер с залива пробирал до костей. Я указал подбородком на лес мачт, виднеющийся в туманной дымке у дальних причалов Пиллау. Там лениво полоскались на ветру сине-желтые стяги.

— Так что, господин Крюйс? — прищурившись, спросил я. — Решение о переходе на русскую службу окончательное? Спрашиваю, смотря на эти шведские фрегаты, что стоят на рейде. Отличная возможность доказать преданность русскому царю прямо сейчас.

Я внимательно следил за реакцией голландца.

— Я прекрасно понимаю, к чему вы клоните, господин Стрельчин, — Крюйс тяжело вздохнул, выпустив облачко пара, и покачал головой. — Но вынужден напомнить: мы прибыли сюда на зафрахтованных кораблях голландской торговой компании. Атаковать боевые шведские вымпелы в нейтральном порту мы не можем. И дело не в том, что мы трусы. Поднимется такой международный вой, что мы не расплатимся. Что же касается службы русскому царю… да, мое решение неизменно. Но я моряк, а не безумец.

Я едва заметно улыбнулся и кивнул. Этот провокационный вопрос был своего рода проверкой: насколько далеко готов зайти этот амбициозный человек. Атаковать шведов — пусть мы с ними и в состоянии войны — в нейтральном бранденбургском порту было бы верхом безрассудства. Даже для нынешнего семнадцатого века, где морское право существует скорее на бумаге, чем на деле. Крюйс проверку прошел. Прагматик. То, что нужно для создания флота.

То, что враг находится с нами в одной гавани, в городе, где мы вынуждены остановиться на день или два, я принял к сведению. Значит, будем сходить на берег большой, хорошо вооруженной компанией. И мне срочно нужно навестить местного бургомистра, чтобы он выступил посредником — гарантом того, что мои офицеры, я, люди, которых мы везем в Россию, не будут вырезаны шведами в первой же портовой таверне. Но, скорее всего, именно шведы и пострадают. Как тогда отреагирует городская администрация?

Как бы сильно мои парни сейчас ни рвались в бой, как бы ни чесались у них руки спустить шведам кровь, делать этого категорически нельзя. Напротив, нам жизненно необходимо сохранить нормальные отношения с Бранденбургом. Это набирающее военную мощь государство нужно держать хотя бы в дружественном нейтралитете.

Я вспомнил итоги работы Великого посольства в моей прошлой реальности: никакого союза против Швеции здесь, в Пруссии, выработать так и не удалось. И это логично. Пока не решен вопрос с Османской империей, Европа крайне скептически относится к любым новым войнам на севере. Бранденбург сейчас глубоко увяз в союзе с Габсбургами, обкатывая своих солдат и офицеров в кровавых мясорубках против турок, закаляя тот самый знаменитый прусский военный дух. Им не до шведов.

— И долго нас здесь будут держать, как скот в загоне? — раздраженно бросил я на второй день нашего пребывания в порту.

Вопрос повис в воздухе тесной кают-компании. Никто из присутствующих ответить на него не мог. Местные портовые власти категорически запретили нам спускать сходни. Алексашка Меншиков может и умудрился бы просочиться на берег, прошерстить портовые трактиры Кёнигсберга и принести все слухи. Но мы сидели взаперти.

Капитан Крюйс нервничал не меньше моего. Особенно сегодня утром, когда вода в заливе покрылась тонким, предательски похрустывающим слоем льда. Доблестный флотский офицер, без пяти минут адмирал русского флота, мерял шагами каюту, то и дело бросая тревожные взгляды в иллюминатор. Риск вмерзнуть в лед до весны сводил его с ума.

Дверь в кают-компанию — по размерам больше напоминавшую шкаф — с грохотом распахнулась. На пороге возник запыхавшийся Глеб.

— Что еще? — выдохнул я, массируя виски. — Поляки на нас напали? Шведы брандер пустили? Давай, руби! Я уже ничему не удивлюсь.

— Да нет, ваше сиятельство! — немного растерявшись от моего тона, выпалил Глеб. — По сходням на флагман поднимаются люди! Местные. И, судя по охране, кто-то очень важный.

— Как пустили? — хотел было я начать отчитывать Глеба.

Но нет, я же сам и говорил, чтобы всех пруссаков подпускали к кораблю незамедлительно.

Я тут же вскочил и стал спешно приводить себя в порядок: поправлять камзол, цеплять перевязь со шпагой. Плавание «экспрессом», где всем было плевать на внешний вид, расслабило и меня. Пора возвращаться в образ государственного мужа.

Я вышел на палубу. Навстречу мне, тяжело ступая по промерзшим доскам, уже шел немолодой, но весьма представительный чиновник. Его щеки раскраснелись от мороза, а взгляд цепко ощупывал снасти и моих вооруженных солдат.

— Герр Додо цу Иннхаузен унд Книпхаузен, президент Генерального военного комиссариата, приглашает вас на обед, господин наставник русского царя и генерал Стрельчин, — практически с места в карьер, едва поравнявшись со мной, чеканя слова, заявил пруссак.

Никаких долгих расшаркиваний. Чисто прусская прямолинейность. Имя прозвучало весомо. Книпхаузен — это уровень. Человек, который держит в железном кулаке всю полицию, армейские финансы и внутренние дела курфюрста.

— С великим удовольствием приму это приглашение, — ответил я, чуть поклонившись, и тут же, не меняя тона, бросил через плечо Глебу: — Поднять два десятка тяжелой пехоты. Готовьтесь к спуску на берег. Оружие к бою.

Как же меня напрягала вода и качка. Явно не мореман. Хотелось быстрее почувствовать под сапогами твердую землю.

— Герр Стрельчин! — прусский чиновник заметил приготовления моих бойцов, лязг взводимых мушкетов, и его брови поползли вверх. — Господин Книпхаузен гарантирует вам абсолютную безопасность на нашей земле! Зачем эта армия?

— Я несомненно уверен, что намерения вашего глубокоуважаемого начальника исполнены чести, — я посмотрел чиновнику прямо в глаза, стараясь говорить максимально учтиво, но с металлом в голосе. — Но в городе находится мой враг. Шведы. Я бы очень не хотел допустить какие-либо кровавые эксцессы, которые бросили бы тень на доброе имя советника курфюрста и нарушили бы порядок во вверенном ему городе. Мои люди идут со мной.

Пруссак поджал губы, оценивающе посмотрел на хмурых русских ветеранов. Но не сказал ничего. Видимо, что мои доводы показались-таки ему убедительными.

Не прошло и часа, как я сидел напротив одного из главных советников правителя Бранденбурга в закрытом, жарко натопленном кабинете портовой ресторации. Хотя этому заведению было далековато от гордого названия «ресторан». Но таверна казалась чистой, ухоженной, половые расторопные и весьма приятно пахло мясом.

Додо цу Иннхаузен унд Книпхаузен по праву считался главным «силовиком» и архитектором абсолютной власти прусского монарха. Внешне он полностью соответствовал своей репутации: сухощавый, несмотря на возраст, с прямой, как аршин, спиной. Никаких легкомысленных французских париков или ярких камзолов — на нем был строгий, застегнутый на все пуговицы сюртук из дорогого темного сукна. Глубоко посаженные, цепкие глаза смотрели холодно и расчетливо, а жесткая линия тонких губ выдавала человека, который привык считать каждый талер в казне и каждую каплю крови в армии. Это был настоящий технократ семнадцатого века.

Признаться, но России такого вот человека не хватало. Матвеев чем-то походил по своему образу и действиям на Книпхаузена. Но все же проигрывал, как по мне, в рачительности и в использовании математических методов ведения хозяйства.

Конечно же, я наводил справки от сильных мира сего. Нужно знать, с кем можно иметь дело, кто является столпом для того или иного государства. В крайнем случае, ведь всегда можно ударить по такой вот опоре, чтобы расшатать врага. А врагами, пусть и потенциальными, являются абсолютно все. Ну кроме собственных армии и флота, конечно.

— Понимаете ли вы, генерал, что никакие сложности ни с Россией, ни со Швецией Бранденбургу сейчас не нужны? — заговорил министр, когда слуги поставили перед нами блюда с истекающими жиром свиными рульками. Он сделал глоток терпкого рейнского вина из серебряного кубка. — Мой курфюрст, несомненно, возмущен тем, как вероломно напала Швеция на ваши земли. Но вместе с тем он принимает к сведению и те доводы, которые выставляет шведская сторона, начиная очередной виток противостояния вашего царя и шведского короля.

Я мысленно усмехнулся. Ну еще бы. И нашим, и вашим. Пока это мало походило на ту агрессивную и по части, так и прямолинейную, политику Пруссии, которая будет сотрясать Европу позже. Сейчас они вынуждены быть гибкими.

Да и разве можно, имея высокопрофессиональную, но всего лишь тридцатитысячную армию, играть первую скрипку в европейском концерте? Великий курфюрст Фридрих Вильгельм только начинал милитаризировать свои земли, взращивая ту самую силу, которая уже в следующем веке покажет свое истинное, искаженное шрамами хищное лицо.

— И я благодарен вам, что понимаете ненужность провокаций в Пеллау и в Кенигсберге. Оставайтесь благоразумными, — сказал министр.

Старый чиновник явно счел мои предыдущие доводы о жестком вооруженном ответе на шведские провокации весьма убедительными. Наверняка шведы уже вели себя в порту не лучшим образом, и Книпхаузен был рад чужими руками приструнить наглецов, сохранив при этом лицо Бранденбурга.

Я взялся за нож, пытаясь разрезать огромную рульку, которая еле помещалась на массивной тарелке. Так себе еда. Я и в прошлой жизни не был фанатом немецкой кухни — слишком жирно, слишком грубо. Но в текущей дипломатической ситуации не похвалить угощение было бы ошибкой.

— Исключительно нежное мясо, господин Книпхаузен. Передайте мою похвалу хозяину, — я отправил кусок в рот и, прожевав, продолжил: — Что касается политики… Великое русское посольство в лице князя Прозоровского уже прекрасно осознало, что Бранденбург воздержится от любых военных союзов против Швеции. Мы принимаем ваш нейтралитет. Хотелось бы называть его «дружественным нейтралитетом».

— Несомненно… Но… нейтралитетом, — усмехнулся министр.

Пока я говорил, в голове билась тревожная мысль. Насколько мне было известно, здесь, в Кёнигсберге, были некоторые русские купцы, связанные с боярином Матвеевым. Они пробовали открыть постоянное торговое представительство.

Курфюрст Бранденбурга даже дал официальное согласие на этот торговый эксперимент. Признаться, я слабо представлял, как именно русские купцы будут доставлять сюда грузы — ведь Балтийское море пока для нас закрыто. Разве что сухопутными тропами через Польшу? Но ведь и там не все гладко.

Но пугало меня другое. Как бы этот проныра Матвеев, тайком от меня, ради политических преференций со стороны милитаризированного Бранденбурга не начал приторговывать нашими новыми технологиями. Улучшенные пули, чертежи бумажных патронов, штыки — все то, что прямо сейчас делало русскую армию сильнее. Если пруссаки наложат на это руки, последствия для истории могут быть непредсказуемыми. Нужно срочно послать Глеба проверить склады наших купцов.

А на такие мысли меня наводило то, что пруссаки в целом согласились на торговые отношения. Нет, они не были такими изоляционистами, чтобы не торговать. Но Россия все еще не прорубила то самое «окно в Европу», чтобы в нас видели партнеров.

— Вы всё правильно расценили, господин Стрельчин, — голос Книпхаузена вырвал меня из размышлений. Он отложил приборы и подался вперед, сцепив пальцы в замок. — Но поверьте и примите во внимание еще кое-что. Мы частным образом, но крайне внимательно отслеживаем действия России за последние годы. И наш нейтралитет… скажем так, может приобрести иные оттенки. Все может измениться, если Европе станет очевидна ваша безоговорочная победа над шведами. Ну и что османский султан, вдруг, согласится на долгосрочный мир. Разве же не за то, что с вами договаривался, убили предыдущего визиря султана? Покажите, что вы умеете побеждать не только степные орды, но не правильные европейские армии. И турков били словно бы исподтишка.

Заявление было более чем интересным. Причем сказано оно было таким тоном, который не подразумевал дальнейших расспросов или пустых обещаний с моей стороны.

Книпхаузен бросил мяч на мою половину поля. И он был прав: если мы начнем громить шведов и турок на полях сражений, ряд европейских политиков переобуется в воздухе с поразительной скоростью. Век абсолютизма уважает только силу. Да и всегда и все уважали только силу. К сожалению, но человечество и в том будущем, которое я оставил, не достигло такого уровня гуманизма, чтобы говорить о самой возможности когда-то обойтись без войн.

— Вот поэтому я и принял упреждающее решение, — Книпхаузен отодвинул от себя тарелку с наполовину недоеденной рулькой. — Чтобы избежать ненужной резни на моих причалах, я распорядился своими силами организовать для вас обоз. Вы незамедлительно отправитесь на территорию Польши, где шведы пока еще не гуляют, как у себя дома. Завтра поутру пусть ваши квартирмейстеры придут и примут мой… скажем так, подарок.

— Подарок? — я чуть приподнял бровь, зная цену дипломатической щедрости.

— Услугу по справедливой цене, — тонко усмехнулся немец. — Я выделю вам нужное количество крепких телег и тягловых коней. Возьму за это ровно столько, сколько они стоят, без грабительских портовых наценок. Но заметьте, генерал: без моего прямого дозволения купить в этом городе обоз вам было бы крайне сложно. А если откровенно — попросту невозможно.

Я молча кивнул, признавая его правоту. Да уж, прусский прагматизм во всей красе. Скрупулезный подсчет издержек, жесткий контроль и умение извлечь выгоду даже из потенциального конфликта — вот что позволяло этим людям создавать свою военную машину. Иначе на этих холодных, песчаных землях Бранденбург так бы и остался раздробленным придатком к владениям австрийского императора.

У нас другой путь развития, это несомненно. Русский никогда не станет немцем и наоборот. Но чуточку прагматизма все же не помешало бы и нашей широкой душе.

Выбора у меня действительно не было, да я и сам чертовски спешил. План вырисовывался четкий: выдвинуться отсюда, пройти форсированным маршем через польские земли, зацепить краем Курляндию и в самом скором времени выйти к Пскову. До этого, конечно, отпустить к Смоленску и дальше на Москву всех тех мастеровых, что ехали с нами.

Мне нужно было лично разведать обстановку у взятого шведами русского города, а затем искать те наши регулярные полки, которые просто обязаны были прямо сейчас двигаться ему на выручку.

Я искренне поблагодарил министра за дальновидность, мы обменялись сухими, протокольными любезностями, и я направился обратно на флагман. Нужно было урвать хотя бы несколько часов сна перед тяжелой дорогой.

Утро выдалось суматошным, холодным и громким. Рассчитывали управиться быстро, но на деле погрузка растянулась до самого обеда. С кораблей по обледенелым, скользким сходням непрерывным потоком спускали тяжелые сундуки, бочонки с порохом, станки и людей. Голландские и французские мастера зябко кутались в плащи.

Было видно, что многие из них уже сожалеют, что решились. Но, ничего, прибудут на место, обогреем, «подогреем» серебром и жилищем. Вновь будут рады, что вырвались в Россию.

На пирсе нас уже ждал обещанный прусский обоз. Книпхаузен не обманул ни в цене, ни в качестве: повозки были добротными, лошади — сытыми и крепкими. Я расплатился с прусским казначеем звонким золотом, и работа закипела с удвоенной силой.

Мы грузились жестко, на маты я уже не обращал внимание. Лязгали железяки, скрипели повозки, спешно формировалась походная колонна. И что было особенно примечательно — за все эти часы на набережных и в окнах портовых таверн не мелькнуло ни одного сине-желтого шведского мундира. Книпхаузен сдержал слово: прусская стража, очевидно, просто заперла разъяренных скандинавских капитанов и их команды под жесткий арест, пока русские не уберутся из города.

Наконец, Глеб взмахнул рукой. Щелкнули кнуты, возницы закричали на лошадей, и наша колонна, оглушительно скрипя колесами по промерзшей брусчатке, тяжело двинулась прочь из Пиллау, оставляя за спиной стылое Балтийское море. Впереди нас ждала долгая дорога домой.

Война… И судя по тому, как даже кони то и дело спотыкались на оледенелых камнях, не столько Северная война началась, а как бы не Ледяная.

А может, лед еще сыграет свою роль в этой войне?