Властные институты и должности в Европе в Средние века и раннее Новое время

Венецианская республика всегда была и в наше время остается востребованным объектом исследования. Причин тому множество, и одна из основных — удивительная стабильность административной системы, сложившейся в конце раннего Средневековья и просуществовавшей вплоть до завоевания Венецианской лагуны войсками Наполеона. Произошедшие с ней за весь этот немалый период времени изменения, обусловленные различными факторами и имевшие в ряде случаев достаточно явные аналоги в других государствах Апеннинского полуострова, не коснулись ее основ, что было случаем для Италии по-настоящему уникальным. Сильная и работающая система власти, минимум внутренних потрясений и тонкое чувство уместности того или иного действия как основной инструмент внешней политики превратили Республику ев. Марка в одно из сильнейших государств Европы эпохи Возрождения, которому в первой половине XVI в. было, по мнению ряда исследователей, вполне по силам возглавить объединение Италии сложнейший процесс, необходимым условием которого являются внутренняя прочность государства-гегемона и его неоспоримый авторитет во внешнеполитических отношениях. Величие Венеции было во многом связано с созданной в Средневековье (в основном в XII–XIII вв.) системой колоний, ставших для метрополии неиссякаемым источником экономических богатств и фактором, благодаря умелой политике сводившим к нулю любую вероятность социального напряжения.

Рецепту долговечности административной системы Венецианской республики посвящено множество монографий самых уважаемых исследователей. Неоднократно работы такого рода становились откликом на современные авторам процессы; в частности, одним из периодов активного изучения этой тематики стала вторая половина XIX в. эпоха Рисорджименто, когда в Италии существовала осознанная потребность в новых политических ориентирах, способных свести на нет конфликты в рамках молодого государства и дать пример для подражания на будущее. В первой половине XX в. общий приоритет социально-экономической проблематики исследовании привел к смещению центра тяжести изучаемых проблем в сторону специфики патрициата как торгово-экономической элиты венецианского общества, обеспечившей себе неоспоримую гегемонию во власти. Начиная со второй половины прошлого столетия основной акцент в изучении этой темы плавно перешел на различные аспекты социологического характера, ставящие во главу угла сложение определенной модели общества (с характерными фиксированными традициями, способами артистического самовыражения и т. д.), обеспечившей стабильность политических институтов; эта тенденция в целом характерна и для историографии наших дней.

Источники, из которых можно почерпнуть сведения об административных институтах Венецианской республики, многообразны. В первую очередь это постановления самих органов управления, главным образом, Большого совета, Сената, Совета десяти, решения магистратур и т. п. В основном, они находятся в архивах (в частности, в Государственном архиве Венеции, Archivio dello Stato di Venezia), но часть их опубликована; так, с 2004 по 2008 г. итальянскими исследователями было осуществлено масштабное издание регистров венецианского Сената с 1340 по 1354 г. в десяти томах. Большое количество документов было опубликовано в прикладных монографиях отечественных и зарубежных специалистов. Наибольшую ценность с этой точки зрения представляют многотомные издания XVIII–XIX вв., где можно найти полные тексты разнообразных документов по внутренней и внешней политике, экономике и культуре Венецианской республики. Во-вторых, огромное значение в рамках этой тематики имеют хроники, написанные как в самой Венеции (Мартино да Каналь, Марино Санудо, «История Венеции» Франческо Сансовино и другие хроники XVI в.), так и в других городах и регионах, в Италии (к примеру, падуанская хроника Галеаццо и Бартоломео Гатари) и за ее пределами. Наконец, нельзя игнорировать широчайший пласт художественного материала, который предоставляют нам венецианское изобразительное искусство, архитектура, литературное творчество; с его помощью можно получить более полное представление об образе власти, сложившемся в венецианском менталитете, уяснить ключевые аспекты понимания сути деятельности административных институтов и имиджа властей предержащих.

Как представляется, при описании органов системы управления Венецианской Республики важно не только охарактеризовать их основные функции, но и показать основные этапы эволюции, подчас неочевидные по причине отсутствия какой-либо социальной реакции на них. В рамках данного обзора правильно остановиться на ключевых административных институтах, рассмотрение которых позволит выработать подходы и к другим, более локальным и узкоспециализированным элементам системы. Кроме того, необходимо сказать несколько слов о социокультурном феномене «венецианского мифа» как о важном факторе венецианского механизма власти как внутри государства, так и за его пределами.

После распада Римской империи и окончательного утверждения варваров в Италии юго-восточная часть Апеннинского полуострова и практически все побережье Адриатического моря остались под властью Византии. Центром владений наследников Рима в этой области стал город Равенна, где располагалась резиденция византийских наместников экзархов; итальянские территории, принадлежавшие Византийской империи, вошли в историографию под именем Равеннского экзархата. Венецианская лагуна, расположенные в ней острова и близлежащие прибрежные земли также находились в ведении этого территориально-административного образования, отдельными регионами которого управляли подчиненные экзарху военные командиры.

Помимо военных властей существовали власти церковные, представленные на местах через разветвленную сеть архиепископств, епископств, церковных приходов. Распад Римской империи и кризис ее светских институтов стали для церковной администрации мощным стимулом к развитию. И в политическом, и в психологическом плане представитель церкви казался простому населению более надежным представителем его интересов, нежели военный командир. Таким образом, во многих регионах Италии, как на территориях, заселенных варварами, так и за их пределами, сложилась любопытная система двоевластия. Венецианская лагуна в данном случае не была исключением. Следует отметить, что в процессе становления и укрепления венецианских светских институтов представители церкви не утрачивали своего влияния. Вопрос о положении церкви и ее взаимоотношениях с центральной политической властью Венецианской Республики по причине своей сложности и многообразности не может быть детально раскрыт в рамках данного исследования. Для нашего обзора необходимо подчеркнуть, что в период раннего Средневековья в Венеции практически на равных действовали два центра власти: светский (военные командиры, «дуки») и церковный (епископы), причем представители церкви удерживали сильные позиции даже на фоне возрастающего влияния избираемых жителями светских правителей.

Рассказ о системе управления Венецианской республики правомерно начать именно с фигуры дожа, находившегося по своему статусу на самой вершине политической иерархии и являвшегося потому олицетворением мощи и величия Светлейшей. Открывая обзор ретроспективой становления должности дожей, мы, во-первых, соблюдем многовековую историографическую традицию, а во-вторых, наметим ряд ориентиров, имеющих большое значение для понимания специфики венецианских административных институтов и, следовательно, являющихся ключевыми для последующих этапов исследования.

В процессе исторического развития Венецианского государства институт дожей претерпел существенную эволюцию: из обладателя практически всей полноты власти, фактического монарха, коим дож был в ранее Средневековье и в особенности в IX–XI вв., он постепенно превратился в фигуру символичную, но лишенную самостоятельности в государственных решениях. Таким образом, в системе управления самого стабильного государства Средневековья дож является знаковой, но в то же время не центральной фигурой. Его высокое положение было не столько реальной кульминацией структуры политических институтов Республики ев. Марка, сколько ее философской квинтэссенцией. Дож не был единоличным правителем и не обладал самостоятельностью в принятии политических решений; особый акцент в данном случае должен быть сделан на его авторитете. Принимая во внимание это обстоятельство, мы можем сразу уяснить интересное и очень характерное для Венеции сосуществование «виртуальной» («демонстративной», или «мифической», т. е. вписывающейся в контекст т. н. венецианского мифа, о котором далее) и «актуальной» политической реальностью. Исследование эволюции полномочий венецианских дожей и характера репрезентативности их политического веса поможет нам задать систему координат, на которой впоследствии будут представлены и другие органы управления Венецианской республики.

Точная дата восшествия на престол первого в венецианской истории дожа учеными не установлена; тем не менее можно с уверенностью говорить о том, что институт дожей сложился уже в самом начале исторического развития Венеции, во времена ее относительной автономии, впоследствии трансформировавшейся в независимость. Как уже было сказано ранее, после распада Римской империи Венецианская лагуна, как и ряд других территорий Апеннинского полуострова, оказалась в сфере юрисдикции византийского наместника (экзарха), управлявшего подвластными ему землями из Равенны. На местах управление осуществляли его ставленники, главы размещенных там военных гарнизонов, именовавшиеся чаще всего дуками (от лат. dux, ducis). Первые упоминания о дуках относятся к VII в. В то время их власть имела четкую и превалирующую военную составляющую, своим статусом они были обязаны постоянным войнам и нестабильному положению, и о дожах в более позднем понимании этого термина применительно к VII–VIII вв. говорить неправомерно. Тем не менее уже в то время был заложен ряд фундаментальных принципов дожеской власти, первым среди которых является принцип выборности. В то же время в регионе активно формировались структуры церковного управления, о которых мы уже упоминали выше; сферы полномочий не были четко разграничены, что зачастую приводило к путанице и конфликтным ситуациям. Интересно, что отголоски этих противоречии сохранились и в современной историографии: упомянутое в хрониках имя «Паулициус», которое, по мнению ряда историографов, принадлежало первому венецианскому дожу, могло образоваться по причине простого выпадения центральных слогов в надписи Paulus Patricius, однозначно указывавшей на то, что носитель имени был представителем церкви[79].

В этот период в характере взаимоотношений между Византией и ее итальянскими территориями произошли существенные изменения. Важным событием в этой связи стал запрет почитания икон, инициированный императором Львом в 726 г. и распространявшийся в том числе на византийские владения в Италии. Иконоборчество вызвало на Апеннинах огромный резонанс и стало причиной ряда антивизантийских восстаний, в ходе которых звучали призывы к реставрации системы ценностей Римской империи. На фоне обострения противоречий в некоторых регионах Италии, пока еще находящихся под юрисдикцией Византии, спешно формировались военные отряды и проводились выборы их предводителей; в большинстве случаев они именовались дуками. В Венеции главой ополчения был избран местный житель по имени Урсус, кандидатура которого получила одобрение большинства участников народного собрания. Важно отметить, что даже после того, как ситуация относительно стабилизировалась и византийцы сумели укрепить свои пошатнувшиеся было позиции, они не предприняли никаких попыток оспорить результаты выборов и оставили Урсуса в должности предводителя войска и фактически правителя в Венецианской лагуне.

Если в решениях византийцев был расчет на скорое изменение положения дел, он оказался верным: спустя некоторое время Урсус погиб в результате заговора и у власти оказались оппозиционные ему военные командиры. В эти годы в северо-восточной части Апеннин было неспокойно; не удивительно поэтому, что на островах Венецианской лагуны нашли прибежище многие беглецы с материка, по различным причинам оказавшиеся в конфликтных отношениях с византийскими властями. Все это оказывало значительное влияние на расстановку сил в борьбе за власть. Около 742 г. в Венеции произошло восстание, в результате которого ставленник экзарха был пойман и ослеплен, а предводитель восстания по имени Урсус Деусдедид был избран правителем (дукой, или дожем). За время своего правления Урсус Деусдедид провел немало реформ, направленных на упрочнение автономии Венеции; в числе прочих действий был осуществлен перенос столицы венецианского поселения из Читтановы в Маламокко, подальше от византийских гарнизонов. Впрочем, спустя 13 лет после прихода к власти Урсус был свергнут и по уже известному печальному сценарию ослеплен и затем убит. Та же участь в скором времени ожидала и его противника, также не сумевшего справиться с военной оппозицией; эти события могут служить яркой иллюстрацией неспокойного положения дел в Венецианской лагуне в конце VII — начале VIII в.

В 751 г. лангобарды завоевали Равенну, тем самым положив конец существованию Равеннского экзархата. Венецианцы никоим образом не вмешивались в эту борьбу, благоразумно ожидая выгодных для себя последствий. События середины VIII в. еще более упрочили автономию Венеции, хотя она и оставалась в составе Византии вплоть до конца X в.[80] Между 764 и 765 гг. дожем был избран Маурицио Гальбайо, знатный землевладелец, известный и влиятельный человек. Необходимо отметить, что его избрание было осуществлено не всеобщим собранием, а специальным Советом представителей. Таким образом, был создан важный прецедент, благодаря которому система выборов дожа приобрела тот вид, который подробно описан историографами более позднего периода истории Венецианской республики.

Оформление всех элементов политического акта выборов дожа и превращение его в почитаемую традицию заняло еще немало времени; данный процесс, как представляется, в целом завершился к XIII в. В это время в обиходе уже активно использовалось слово doge или на венецианский манер doxe. Проводя сравнение полномочий дожа XIII в. и его предшественников-«дуков», следует отметить ряд сходств и различий. К рассматриваемому периоду уже окончательно закрепилась традиция, согласно которой полномочия дожа осуществлялись пожизненно. Вторым важным обстоятельством являлся выбор дожа из среды патрициев, т. е. знатных венецианских граждан.

Говоря о различиях, необходимо отметить изменение спектра реальных полномочий дожа. Если дука периода раннего Средневековья был полноценным и дееспособным военным командиром, обладавшим широкой самостоятельностью при принятии решений, то со временем эта автономность была значительно сокращена за счет набравших силу магистратур, а в отправлении полномочий дожа большее внимание стало уделяться церемониалу, призванному подчеркнуть особое положение дожа как высшего должностного лица мощного, независимого, но в то же время справедливого и политически сбалансированного государства. Вне всякого сомнения, харизма дожа и его лидерские задатки часто становились подспорьем для проведения в жизнь именно тех решений, сторонником которых он являлся: достаточно вспомнить события второй четверти XV в., когда дожу Франческо Фоскари удалось настоять на возобновлении активных действий Венеции на материке, после того как, осуществив первые завоевания, Республика остановилась, словно замерев в ожидании и стараясь оценить последствия произошедших изменений. Дожи продолжали играть активную роль в военных конфликтах; в качестве примера можно привести, помимо ряда возглавленных ими морских завоевательных экспедиций известные события 1381 г., вошедшие в историю под названием войны в Кьодже. Тогда Венеция оказалась на грани поражения в войне, которую вели против нее, объединившись, Генуя, Падуя, Верона и Милан; враг почти проник в лагуну, захватив ключевую крепость на подходах к ней (именем этой крепости назван и весь военный конфликт). Дож Андреа Контарини призвал тогда на защиту Венеции практически все ее население; благодаря всеобщей мобилизации в кратчайшие сроки атаку удалось отбить, и Республика была спасена[81]. Тем не менее к XIII в. и далее система венецианских политических институтов была уже достаточно развита, и ряд полномочий дожа был передан соответствующим магистратурам. Продолжая оставаться во главе политической иерархии по своему статусу, хранителем атрибутов власти и олицетворением несокрушимости республиканского могущества, присутствуя в этом качестве на дипломатических переговорах и обсуждении ключевых вопросов внутренней и внешней политики, принимая иностранных послов и участвуя в решении ключевых государственных вопросов, дож являлся венцом венецианских институтов, сама суть которых была выражена в строгом воспрепятствовании чрезмерной персонификации власти.

Это важное обстоятельство следует отметить отдельно: действительно, вопрос «личности в истории» применительно к Венецианской Республике не слишком актуален. Наличие ярких полководцев и расчетливых чиновников не прибавляет ему остроты: на страницах венецианской истории, заполненных датами и событиями, имена отступают на второй план. В масштабных историографических работах XVIII–XIX вв., по превалирующим тогда законам жанра отводящих особое место личностям, своей энергией и талантом двигающим государство к успеху и достатку, биографические разделы — самые слабые, и писателю редко (за исключением, пожалуй, глав о художниках XV–XVI вв.) удается убедительно доказать правомерность подобных приоритетов. Книги, целиком построенные по этому принципу, к примеру «Дожи» Андреа Да Мосто[82], выглядят чересчур претенциозно (если только не представляют собой жизнеописание в богатом контексте современных событий, как, например, монументальный труд "Le vite dei dogi" Марино Санудо). В истории Венецианской республики личность стоит за политическим институтом, а не перед ним; все, что можно сделать в данной ситуации, прославлять соответствующий институт, с которым связаны имя и карьера. Так в историю вошли имена дожа Мартино Да Каналь, написавшего историю Венеции на французском языке, Марино Фальера, совершившего попытку государственного переворота, Франческо Фоскари, активно поддерживавшего идею венецианской экспансии на Апеннинском полуострове, и т. д. Важно помнить, что дож — это не проекция высшей власти, а должность, от других должностей отличающаяся атрибутикой и номинальным статусом, но по своей природе им идентичная. Подобное обстоятельство стало, вероятно, самым надежным препятствием к узурпации власти и превращению Венеции в синьорию наподобие тех, что повсеместно возникали в Италии со второй половины XIII в.[83] Несмотря на то что избрание дожа было событием с достаточно предсказуемым исходом и эту должность часто занимали представители одного и того же семейства, ее эволюции в направлении единоличного правления был поставлен непреодолимый психологический барьер, заключавшийся в самой процедуре выборности. В этой связи терял актуальность и вопрос «источника власти», столь важный для итальянских государств времен противоборства гвельфов, сторонников папы римского, и гибеллинов, отдававших приоритет императору[84]. Система управления Венецианской республики являлась полностью автономным механизмом, доступ к которому имел относительно обособленный круг людей венецианский патрициат, полноправные граждане Венеции. Тот факт, что на посту дожа оказывались представители достаточно узкого круга венецианских патрициев, совершенно не противоречил идее Республики: политическая свобода здесь была уделом именно патрициев. Республика понималась здесь как «не-тирания», а не как «политическая свобода для всех». Гарантом соблюдения интересов государства выступал в данном случае сложнейший комплекс социокультурных аспектов, получивших выражение как в должности дожа, так и в других магистратурах.

Большой совет еще один базовый элемент системы управления Венецианской республики. В отличие от должности дожа этот институт не уникален: подобные советы существовали на Апеннинском полуострове практически повсеместно и претерпели схожие изменения в процессе эволюции политических режимов сначала к коммуне, а затем к синьории. У истоков венецианского Большого совета находилось всеобщее собрание жителей — Аренго. Этот орган управления появился в Венеции еще в эпоху византийского господства и обладал совещательными функциями при императорском наместнике. В процессе постепенного обретения автономии, а затем и независимости народный совет не утратил своих функции, а, напротив, укрепился в роли одной из основных венецианских магистратур. В компетенции Большого совета находился практически весь комплекс государственных вопросов вне зависимости от их специфики; кроме того, Большой совет осуществлял такую важную операцию, как выбор дожа.

Интересно проследить трансформацию этого представительного органа власти. Изменения, произошедшие с Большим советом с течением времени, были связаны не столько с его функциями, сколько с его составом: постепенная и поступательная аристократизация этого органа управления привела к тому, что к ХII–ХIII вв., в эпоху крестовых походов, он уже значительно отличался от бывшего всенародного собрания, и его участники в подавляющем большинстве являлись представителями знати. В 1143 г. был учрежден Совет старейшин (Совет мудрых), что означало на практике существенное ограничение полномочий народного собрания: отныне помимо выборов дожа оно могло лишь утверждать уже принятые старейшинами решения. В 1172 г. появился Малый совет, или Совет дожа: он представлял группу патрициев из шести человек, в компетенцию которых входило осуществление контроля за действиями дожа, что на практике означало серьезное ограничение его власти. Глава Малого совета имел право замещать дожа в случае его отсутствия или каких-либо происшествий. Спустя некоторое время к шести советникам добавились еще три представителя Кварантии (о ней далее), образовав, таким образом, т. и. Светлейшую Синьорию. По причине образования Малого совета и вследствие значительной разницы в числе участников Совет мудрых стал именоваться Большим советом. Вскоре за ним была закреплена функция выбора дожа, а роль народного собрания была сведена к формальному одобрению принятых законопроектов. Вследствие этого Большой совет, по сути происходящий из народного собрания, в определенный момент оказался его главным антиподом, более практичным органом власти, которому в итоге и было отдано предпочтение. Закрепление форм нового Большого совета происходило на протяжении всего XIII в. В 1207 г., при доже Пьетро Зиани, количество членов Большого совета было определено цифрой 35; выборы их, прежде осуществляемые народным собранием, были доверены специальной коллегии из трех человек, которая помимо этого проводила выборы других магистратов, будучи выбираемой, в свою очередь, из трех выборных округов.

С развитием Венецианской республики как независимого государства усложнялась и система его политических институтов: очевидно, что один орган управления был не в состоянии справиться со всем комплексом возникавших вопросов. В конце XII в. была учреждена Кварантия, особая коллегия, первоначально состоявшая из 40 выборщиков дожа и занимавшаяся юридическими вопросами. В середине столетия (1255) появился Совет испрошенных (Consiglio dei Rogati, или dei Pregadi), в котором участвовали высшие должностные лица венецианской системы управления. Решения по наиболее важным вопросам принимались совместно Большим советом, Малым советом, Советом испрошенных и Кварантией. Число заседающих в Большом совете постепенно росло, и к последней четверти XIII в. их было уже 100. Соответственно увеличилось и количество выборщиков: со временем их стало четыре, затем шесть. Усложнилась и структура этой коллегии: появились выборщики, действующие в течение года для замены чиновников и перевода их из одной коллегии в другую, и те, которые собирались по наиболее важным поводам. Рост количества участников Большого совета повлек за собой путаницу в их избрании: часто возникала ситуация, при которой избиралось чрезмерное количество советников в соответствии с представленными кандидатурами. В то же время необходимо вновь отметить тот факт, что все они, несмотря на их количество, принадлежали к сравнительно узкому кругу венецианских патрицианских (знатных) семейств. Таких семейств было около 30: их генеалогические древа уходили корнями в эпоху Римской империи, их предки стояли у истоков венецианской истории. В числе прочих назовем семейства Контарини, Дзордзи, Дандоло, Морозини, Фальер, Тьеполо, Градениго, Бадоэр; эти фамилии, без сомнения, известны всем, кто так или иначе занимался историей Венецианской республики.

По существу, в XII–XIII вв. активными действиями представителей этих самых патрицианских семейств была произведена незаметная и в то же время очень важная, революционная по своему содержанию реформа: реальные рычаги управления государством перешли от дожа в распоряжение представительных органов власти. С одной стороны, политическая трансформация такого рода могла привести к концентрации управленческих функций в руках какого-либо одного семейства, т. е. к синьории. С другой стороны, однако, все патрицианские семьи оказались по отношению к власти в равных условиях, что гарантировало оперативность отклика на любое злоупотребление, а следовательно, служило надежной гарантией политической стабильности. Важным обстоятельством было отсутствие у какого-либо из семейств даже теоретической возможности добиться юридического оформления своего приоритета: любой шаг в этом направлении мог быть легко обнаружен и пресечен. Единственной лазейкой, по сути дела, мог стать именно принцип наследования власти: предпосылки к этому были, т. к. во власти в различных магистратурах одновременно могли находиться несколько представителей того или иного семейства, и принцип их чередования иногда воспроизводил (хоть и непреднамеренно) механизм передачи власти из поколения в поколение. Ряд практических предложений в этой связи был выдвинут в последней четверти XIII в., вызвав активную полемику реформаторов и консерваторов: предметом спора был даже не столько сам факт наследования мест в органах управления в патрицианской среде, сколько возможность расширения Большого совета за счет новых советников, ранее к знати не принадлежавших. В феврале 1297 г. дож Пьетро Градениго предложил в качестве эксперимента составить Большой совет на шесть месяцев из тех, кто заседал в нем в течение последних нескольких лет. Все те, кто остался на этот период в Большом совете, были представителями знатных семейств, чьи предки выступали в ранге советников на протяжении многих столетий. Вследствие этого произошла т. н. серрата («закрытие») Большого совета: процесс дальнейшего его расширения за счет новых семейств был остановлен.

Таким образом, к XIII в. Венеция окончательно стала олигархической республикой — государством, в котором право занятия административных должностей было прочно связано с принадлежностью к патрицианскому роду. Многим постановка критерия знатности во главу угла при организации системы управления может показаться тупиковым вариантом, исключающим какую-либо ротацию, интеллектуальное омоложение, смотрящим в прошлое, а не в будущее. Однако эти соображения справедливы только в случае малой репрезентативности; спецификой венецианской олигархии было то, что слой патрициата был сравнительно широк. В скором времени после «серраты» Большого совета число его членов (в совокупности с Советом испрошенных, Кварантией и Малым советом) было доведено до 900; к 1340 г. их стало 1212. Население Венеции в то время с достаточно высокой степенью точности могло быть оценено примерно в 100 тысяч жителей; следовательно, в Большом совете заседал один из почти 82 жителей Венеции, что может считаться достаточно высоким уровнем представительности. Новая расстановка сил в обществе получила окончательное завершение в первой четверти XVI в. составлением т. н. Золотой книги, в которую были вписаны патрицианские семейства, имеющие право принимать участие в управлении государством на основании наследования, передачи полномочии и статуса из поколение в поколение. Тем не менее патрициат не потерял способности реагировать на социальные процессы, т. к. сам в определенной степени был им подвержен: так, в XVI–XVII вв. первыми симптомами экономического упадка Венеции стали случаи разорения ряда патрицианских семейств по причине истощения прежних источников дохода.

Большой совет был одним из символов Венецианской республики, олицетворением принципа патрицианского правления и органом управления с наибольшим количеством участников. Вне всякого сомнения, это не могло благоприятно отразиться на его мобильности; в процессе трансформации венецианской административной системы был учрежден ряд новых органов управления, которые вкупе с существовавшими ранее были призваны осуществлять руководство в пределах более узкой специализации.

Система управления Венецианской Республики включала в себя множество магистратур — коллегиальных институций, компетентных в какой-либо области политической, экономической и социокультурной жизнедеятельности государства. Рамки обзора не позволяют нам перечислить и охарактеризовать все венецианские магистратуры, что представляется полновесной задачей для масштабной монографии; остановимся на наиболее важных из них.

Совет испрошенных или, иначе, Сенат (это название появилось лишь в XIV в.), был учрежден в 1229 г., но начал реально действовать, как представляется, не раньше, чем с середины столетия. Непосредственной причиной его создания была необходимость оперативного принятия решений по вопросам внешней политики, которая и стала его первоначальной специализацией; со временем, впрочем, компетенция Сената была расширена. Принцип отбора советников отображает само его название: в заседаниях участвовали те, кто был «испрошен», или «попрошен», дожем присутствовать на дискуссиях. Заседания проходили под председательством самого дожа, а также т. н. Светлейшей Синьории ближайшего круга его помощников; участие в них принимали 60 советников, ежегодно избираемых для этого Большим советом (со временем их число увеличилось за счет особой коллегии из сенаторов, именуемой Zonta (объединение, группа, союз), учрежденной в XIV в. и поначалу имевшей временный статус, но затем ставшей постоянной «ячейкой» Сената), члены Кварантии, Совета десяти, прокураторы ев. Марка, члены контрольной магистратуры Адвокаты коммуны (Avogadori di Común) и ряд чиновников, «испрошенных» участвовать непосредственно в определенных заседаниях в качестве экспертов по тому или иному вопросу, послы, представители венецианской администрации в колониях, командиры войск и т. д.

Сенаторы никоим образом не препятствовали работе Большого совета, т. к. им же и избирались; по сути, Сенат был продолжением Совета, обладая при этом значительно большей мобильностью при аналогичной полновесности решений и авторитете лиц, принимающих участие в дискуссиях. Подготовкой вопросов для Сената занимались шесть «мудрейших» патрициев, входивших в состав образованной в 1380 г. Коллегии мудрых — фактически венецианского кабинета министров. Кроме них в Коллегию мудрых входили специалисты по различным аспектам внутренней политики и делам колоний: по пять «мудрейших» курировали соответственно вопросы венецианской террафермы (владений Венеции в Италии) и колоний на море.

Учреждение Кварантии стало одной из ключевых вех в процессе трансформации системы управления Венецианского государства и перехода от более или менее единоличного правления дожа к управлению через представительские органы власти. Изначально Кварантия представляла собой коллегию из 40 патрициев, выбираемых (через сложную систему выборов) для непосредственного выбора дожа. После выбора дожа Кварантия, однако, продолжала свое существование как составная часть Сената, занимавшаяся в основном вопросами судебного и экономического характера. Дальнейшая эволюция административных институтов Венецианской республики лишила Кварантию большей части ее исполнительных функций и превратила ее в орган юридического и финансового контроля: ее советниками ежегодно составлялись проекты государственного бюджета, затем направляемые на рассмотрение и утверждение Большим советом, а также осуществлялось руководство сферой судопроизводства. Кроме того, в ведении Кварантии находилась деятельность венецианского Монетного двора. Члены Кварантии выбирались Большим советом сроком на один год. Обозначившийся со временем приоритет юридической тематики привел к образованию во второй половине XV в. дополнительных отделений Кварантии — Criminale и Civil (последний, в свою очередь, вскоре был разделен на Quarantia Civil Vecchia и Quarantia Civil Nuova), занимавшихся делами в сфере соответственно гражданского и уголовного права.

В этой должности очень характерным для Венеции образом переплелись политика, религия и внимательное отношение к символам, выражаемое через престиж занимаемой ступени в социальной иерархии. Должность прокуратора Св. Марка была учреждена в IX в. для общего контроля за ходом строительства центральной венецианской базилики (возведенной в 828 г. специально для хранения мощей Св. Марка, согласно легенде тайно вывезенных из египетской Александрии двумя венецианскими купцами). Изначально прокуратор был один и назначался непосредственно дожем; впоследствии, как это было с рядом других магистратур, число членов коллегии увеличилось до девяти, а прерогатива назначения перешла к Большому совету. В сферу деятельности прокураторов входили различные вопросы общественного характера, как то: надзор за содержанием сирот, ведение деятельности богоугодных заведений, организаций милосердия и помощи населению в различных кварталах Венеции. Благородство миссии и одновременно ее государственный характер (ибо именно от лица государства велась вся эта работа), приближенность к высшим должностным лицам возводили прокураторов на самую вершину венецианской структуры власти: по степени оказываемых почестей и общественного уважения они уступали только самому дожу Местом заседаний коллегии прокураторов стали боковые залы дворца на площади Св. Марка, что также подчеркивало их значимость. Должность прокуратора рассматривалась как важный этап государственной карьеры, на котором получивший ее патриций мог набрать вес в обществе или более чем достойно завершить свою работу на административных постах.

Совет десяти, об истории и функциях которого следует рассказать подробнее, появился значительно позже уже рассмотренных нами институтов управления. В отличие от должности дожа и деятельности Большого совета, начальный период существования которых практически лишен точных датировок по причине отсутствия достоверных свидетельств, в отношении Совета десяти мы можем оперировать точными датами и с уверенностью проследить предпосылки его создания: Совет десяти был образован для борьбы с последствиями заговора Тьеполо-Кверини.

Заговор Тьеполо-Кверини является, безусловно, одним из важнейших эпизодов истории Республики Св. Марка; для исследователей это событие представляет интерес как серьезный тест на прочность всей венецианской системы управления, пройденный, как известно, с минимальным замешательством и скорым успехом. Во главе заговора, целью которого был захват власти несколькими семьями и, как следствие, превращение Республики в синьорию, встал Байамонте Тьеполо, сын Якопо Тьеполо младшего, внук дожа Лоренцо Тьеполо и правнук дожа Якопо-старшего. Уже одно перечисление имен членов его семьи дает исчерпывающее представление о положении Байамонте в венецианском обществе: упомянем лишь, что «серрата» Большого совета его никоим образом не коснулась, и венецианские законы давали ему полное право принимать непосредственное участие в управлении государством. Все его родственники занимали посты в различных венецианских магистратурах; сам он незадолго до описываемых событий был избран в Кварантию. Таким образом, как кажется, причин для недовольства и открытого выступления против республиканских устоев у него не было. Однако, по предположению ряда исследователей, именно комфортное положение во власти и могло стать тем ключевым фактором, который подтолкнул Тьеполо к попытке полного захвата управления в свои руки. К тому же, этому решению благоприятствовала общая политическая ситуация: за несколько недель до выступления Венецией была предпринята попытка завоевать город Феррару, закончившаяся полным поражением. Экспансия против Феррары активно поддерживалась дожем Градениго; оппозицию ему составляли гвельфы, сторонники папы, активно пытавшиеся, как следствие, воспрепятствовать захвату папского города. В конечном итоге Венеция потерпела поражение. К военным неудачам добавился наложенный папой интердикт, запрещавший всем христианам вести какие-либо отношения с венецианцами. Обычная практика воздействия на противника, неоднократно используемая Святым престолом в военных и дипломатических конфликтах, как и прежде, оказалась эффективной: прибыли от торговли резко сократились, сделки застопорились, множеству планов не дано было осуществиться. Это не могло не вызвать недовольства в венецианском обществе, которым и хотели воспользоваться заговорщики Байамонте Тьеполо и примкнувший к нему Марко Кверини, возглавлявший венецианское войско в окончившейся фиаско войне с Феррарой.

По их замыслу, выступление должно было состояться на рассвете 14 июня 1310 г. Выступив из дворца Кверини, бунтовщики должны были общей группой дойти до Риальто и затем разделиться: предполагалось, что часть под предводительством Марко Кверини отправится к площади ев. Марка, в то время как остальные, возглавляемые Байамонте Тьеполо, должны были продвигаться к городскому рынку и складам с продовольствием. Однако в планы заговорщиков вмешались непредвиденные обстоятельства: сильная буря, разыгравшаяся ночью, продолжилась наутро сильным дождем, и оглушительный гром почти заглушал голоса бунтовщиков, скандировавших: «Свобода! Свобода!» Тем временем о бунте узнали во дворце дожей: туда были спешно созваны члены Малого совета, главы Кварантии и некоторых ведущих магистратур, специальный посол был направлен оповестить военный гарнизон в Кьодже и на островах Торчелло и Мурано. Таким образом, к моменту появления заговорщиков на главной площади Венеции все необходимые меры уже были приняты, и отданные распоряжения не допускали ни малейшей вероятности пощады возмутителям спокойствия. Марко Кверини был убит охранником дворца практически сразу же после появления возглавляемого им отряда на площади Св. Марка; его сторонники рассеялись и обратились в бегство. Аналогичным образом войскам дожа удалось справиться с отрядом Байамонте Тьеполо. Важно отметить, что заговорщики не получили абсолютно никакой поддержки населения. Тех, кто не пал на поле боя, ожидала тюрьма, многих — казнь.

Несмотря на столь скорое и безапелляционное подавление восстания, многие в высших государственных органах Республики разделяли сомнение, что угроза повторения событий полностью исключена. Основные виновные были наказаны, но кто-то, без сомнения, остался на свободе или, более того, во власти, учитывая широкий круг знакомств Байамонте Тьеполо и Марко Кверини. В качестве превентивной меры 10 июля 1310 г. был образован особый орган контроля — Совет десяти: его члены наделялись широкими полномочиями в целях борьбы с заговорщиками и устранения всех последствий восстания, включая и тех, кто был вовлечен в него косвенно или принимал в нем непосредственное участие. В документе, объявлявшем о создании Совета десяти, был указан и срок прекращения его работы 29 сентября 1310 г.; таким образом, предполагалось, что двух с половиной месяцев будет вполне достаточно для полной нормализации обстановки.

Структура Совета десяти была не нова и повторяла в общих чертах принцип организации других венецианских магистратур. Многие из них состояли именно из десяти членов: как считалось, это количество было оптимальным для эффективной деятельности и полностью исключало возможность чрезмерной концентрации власти в руках кого-либо из магистратов. В таком виде Совет десяти просуществовал до конца сентября, однако к завершению отведенного ему срока выяснилось, что ситуация продолжала оставаться напряженной, и последствия заговора еще не были устранены в полной мере, по причине чего мандат Совета был продлен на два месяца. Аналогичная процедура повторилась и по прошествии двух месяцев, и несколько раз в дальнейшем, пока в 1311 г. не было принято решение об увеличении срока работы Совета сразу на пять лет. Наконец, 20 июля 1335 г., после неоднократных временных постановлений, Совет десяти был преобразован в постоянный орган власти и получил официальный государственный статус как еще один институт венецианской системы управления; следовательно, сроком окончания его деятельности должно было стать прекращение дееспособности всей этой системы. В соответствии с этим была расширена и сфера обязанностей членов Совета десяти: поскольку в 1335 г. о заговоре Тьеполо-Кверини остались лишь одни воспоминания (а сами его участники были повешены еще в 1310 г.) и стабильности власти более ничто не угрожало, компетенции Совета десяти был вверен общий контроль за ситуацией в государстве, включая решение разнообразных вопросов, так или иначе способных вызвать резонанс в обществе и оказать какое-либо влияние на баланс социальных сил.

Деятельность Совета десяти неиссякаемый источник волнующих тайн, непостижимых, как затопленные корабли в море истории, а потому обладающих магнетическим притяжением для любого, кто погружался в его глубины. В многотомных историографических трудах о Венеции, изданных в XVIII–XIX вв., Совету десяти уделялось особое внимание, посвящались отдельные главы, сильным местом которых подчас становились не исторические факты, а мастерство описания, с помощью которого авторы создавали атмосферу мрачной тайны, стараясь передать весь драматизм политической жизни, ритм и ход мощной государственной машины в действии. В появлении романтического образа Венеции, где, по выражению Байрона, «дворец налево и тюрьма направо», магистраты Совета десяти, стоявшие как раз посередине между этими двумя учреждениями, сыграли далеко не последнюю роль. Заседавшие в нем советники принимали решения по наиболее важным политическим вопросам; Совет десяти — готовый сюжет для трагедии, к которому в разное время обращалось великое множество авторов, от Карло Гольдони до Фенимора Купера; это острая и неприедающаяся приправа к блюду под названием «Республика по-венециански», оставляющая в памяти терпкий привкус романтической драмы. В структуре венецианских институтов власти Совет десяти был главной опорой, основным носителем и самым мощным орудием той самой пресловутой «государственной пользы», ragion di Stato, решающего аргумента, оправдывающего любое действие.

В то же время необходимо отметить, что специфика этой венецианской магистратуры заключалась не в этой самой повсеместно описанной таинственности, а в чрезвычайно богатой полифонии обсуждаемых вопросов, требовавших в то же время точного и ясного ответа. Совет десяти, созданный при чрезвычайных обстоятельствах с четко заданными функциями и заранее оговоренной датой роспуска, оказался настолько нужным органом власти, что постепенно стал главным институтом по решению политических вопросов, фактически главной судебной инстанцией, где проводились заседания, допросы, выслушивались доводы сторон, принимались решения по ключевым вопросам жизни государства. При этом в Совете применялась уникальная для того времени система голосования. После оглашения всех обстоятельств дела участникам заседания задавался вопрос, считают ли они, после ознакомления со всеми обстоятельствами, обвиняемого виновным; в случае положительного ответа большинства присутствующих на голосование выносилась мера наказания, процедура подачи голосов проводилась четыре раза и решение принималось только в случае единодушной поддержки в течение всех четырех голосований. На рассмотрении судебного дела обычно присутствовали 17 человек: члены Совета, дож (которому передавались полномочия председателя) и шесть советников дожа (т. н. добавленные, или zonte, aggiunte); голосование проводилось несколько раз, что исключало возможность фальсификации и подтасовки его результатов. Кроме того, была предусмотрена возможность блокирования решения Совета десяти: право наложить на него вето имели «Адвокаты Коммуны». Принятые Советом десяти законопроекты подлежали утверждению в Большом совете. Все это вызывает законные сомнения в реальности политической силы этого органа управления (решения, обставленные декорациями чрезвычайности, на самом деле могли блокироваться и отменяться), а также в приоритетности функции законотворчества (решения не были окончательными и должны были неминуемо проходить еще одну стадию рассмотрения, в Большом совете). Как представляется, именно в ответах на эти вопросы скрывается истинный смысл учреждения магистратуры Совета десяти, столь органично вписавшейся в венецианскую систему управления, в самой сути которой был заложен принцип стойкого неприятия любой попытки узурпации власти. При всем многообразии обсуждаемых тем Совет десяти обладал двумя главными характеристиками был оперативен и заменяем. Реальной причиной его появления (в то время как восстание лишь ускорило этот процесс, предоставив существенный повод) стала набирающая актуальность тенденция «экономии пространства», возникающая в любой политической системе, где вопрос о принадлежности власти решен давно и навсегда путем прямой корреляции доступа к рычагам управления со знатностью, в свою очередь, выраженной через столь социально воспринимаемое понятие, как гражданство. Эта тенденция вызвала преобразование Больших советов, разделения полномочий внутри магистратур, повышение работоспособности в рамках сложившейся и устоявшейся системы, позволяя экономить не столько время, сколько оперативное пространство.

Наряду с Сенатом, Кварантией, Малым советом, магистратурами Совет десяти стал частью системы управления нового стиля, в полной мере заработавшей с начала XIV в. и дополнявшейся впоследствии еще более специализированными магистратурами. Со старых времен остались только институт дожей, Большой совет (в значительной степени реформированный и по составу, и по компетенции) и некоторые магистратуры высшего статусного порядка, такие как, к примеру, прокураторы Св. Марка. Система управления Венецианской республикой была полностью подчинена патрициату, что в полной мере выразилось в «серрате» Большого совета в конце XIII в., законодательно оформившей передачу власти из поколения в поколение на ретроспективной основе традиции, заслуг прошлых лет, знатности рода. Дробление институтов власти привело к развитию такого важного компонента восприятия права на власть, как престиж службы, вызвало появление ряда новых титулов и наименований, дополнило понятие «карьеры». Это приобрело особое значение в XVI–XVIII вв., когда вследствие потери ряда колоний, изменения финансового климата Европы и утраты Венецией лидирующих позиций в экономике континента многие семьи остались практически без средств к существованию и стал очевиден факт материального расслоения патрициата: сохраняя за собой неотъемлемое место во власти, они не лишались своего высокого социального статуса, что, в свою очередь, могло приносить им определенные дивиденды, в особенности при попадании на удачную должность. Система взаимодействия административных институтов ставила существенные препятствия злоупотреблению властью, при этом образовывая замкнутый цикл, при котором наиболее выдающиеся представители патрициата могли открыто претендовать на самые престижные посты в управлении, а оказавшиеся в трудном положении — небезосновательно рассчитывать на поддержку, в первую очередь в виде должностей, дающих возможность проявить себя как в самой Венеции, так и в ее колониях.

Венецианская республика была колониальным государством: небольшая по своими размерам, хоть и густонаселенная, метрополия управляла обширными территориями, расположенными за ее пределами. В колониальной экспансии Венеции XII–XV вв. исследователями выделяются «морское» (Адриатика, византийские территории, побережье Северной Африки) и «материковое» (т. н. терраферма города Тревизо, Падуя, Верона, Виченца с прилегающими областями, ряд городских центров Ломбардии, некоторые порты Юго-Восточной Италии) направления; осуществленные завоевания поставили перед венецианским государством вопрос о создании эффективной модели управления «на расстоянии», достаточно автономной и в то же время крепко связанной с центром.

Необходимо отметить актуальность темы развития и быта венецианских колонии в историографии; интерес к ней, ранее второплановой и пользовавшейся заметно меньшим вниманием со стороны исследователей по сравнению с перипетиями внутренней политики Венецианской республики, особенно заметно возрос в последние десятилетия XX в. Среди работ отечественных историографов следует отметить масштабные монографии Н. А. Соколова, С. П. Карпова (в рамках изучения Латинской Романии), С. В. Близнюк (в контексте изучения истории о-ва Кипр); важно отметить, что в исследованиях, выходящих и в нашей стране, и на Западе, рассматривались не только XII–XIII вв. (времена Крестовых походов и утверждения Венеции как колониальной державы), но и события более позднего периода, в рамках которого внимание уделялось множеству различных аспектов, от политики до культуры, общественных отношений, ментальности. Вероятно, определенным стимулом движения исследователей в этом направлении послужили геополитические изменения в современном мире, вследствие которых возрос интерес к синтезу культур, взаимодействию в сфере управления, вопросам «уживаемости» различных социальных и этнических групп в переменчивых условиях, создаваемых экономической и политической конкуренцией.

Колонии «кошель» Венеции и ее «вотчина»: оттуда в Республику Св. Марка поступали основные доходы. Полифония культур и этносов, разнообразие исторических путей и актуальных интересов венецианских морских колоний исключали возможность создания на этом направлении единой схемы, уместной в любой ситуации. В ряде колоний создавался полноценный венецианский административный корпус, с начальством и достаточно развитым бюрократическим аппаратом, в другие направлялись лишь несколько чиновников и военный гарнизон для их защиты и проведения в жизнь их решений. Во главе администрации чаще всего становился подеста, должностное лицо, назначаемое центральным венецианским правительством. Некоторые колонии, обычно не имевшие большого стратегического и экономического значения, но тем не менее важные для упрочнения венецианских позиций в том или ином регионе, отдавались на откуп целым семьям, которые переезжали туда на постоянное жительство. Чиновников из Венеции на местах было все же сравнительно немного; управление колониями, безо всякого сомнения, не было бы возможным без поддержки и вовлеченности в этот процесс местной знати. Следует отметить, что в отношении колоний иным был сам смысл, вкладываемый в понятие «присутствие во власти»: если отправление какой-либо должности в самой Венеции воспринималось как знак почета и эквивалент определенного социального статуса, то здесь на первый план часто выходил фактор доходности как один из самых убедительных доводов в пользу участия в рискованных предприятиях вдали от родного дома.

Несколько иной была ситуация в колониях на материке, составлявших комплекс т. н. венецианской террафермы. Первый шаг к завоеваниям на Апеннинском полуострове был сделан в первой половине XIV в., когда Венеция вследствие войны с падуанским синьором Каррара приобрела город Тревизо с округой (1339). В 1404–1406 гг. экспансия на терраферму получила существенное продолжение: отчасти в силу стечения обстоятельств, отчасти благодаря умелой дипломатии Венецианская Республика установила свою власть над некоторыми городскими центрами террафермы, среди которых были Верона, Виченца и Падуя. В 1419–1420 гг. Венеция добавила к своим владениям на материке Беллуно, Фельтре, Удине и Аквилею. С приходом к власти нового дожа Франческо Фоскари (1423–1457), ярого сторонника продолжения завоеваний на терраферме, Венеция вступила в долгую войну с Миланом, в результате которой сумела отвоевать у Висконти Брешию, Бергамо, Кремону и Крему (мир в Лоди 1454 г.). К концу XV в. владения Республики Св. Марка простирались практически на весь современный регион Венето и часть Ломбардии. Специфика этих территорий заключалась в том, что, будучи расположенными сравнительно недалеко от Венеции в географическом плане, они сильно отличались от нее по ряду социальных, экономических и культурных факторов. Противоречивое сочетание географической близости и социокультурной отдаленности требовало особого подхода к организации системы управления.

Об основных должностях венецианской администрации было сказано уже в т. н. Золотых буллах документах, официально закреплявших переход городов террафермы в сферу юрисдикции Венецианской Республики[85]. В тексте упоминались венецианские ректоры подеста и капитан; кроме того, было особо оговорено, что венецианские чиновники должны были занять все посты, подпадавшие под формулу merum et mixtum imperium, т. e. связанные с гражданскими и судебными функциями, а также военные должности. Как следует из тех же Золотых булл, а также из документов, изданных позднее, подеста осуществлял высшее руководство в сфере гражданских отношений, а также имел судебную власть, капитан же курировал военную сферу и все, что было с ней связано, включая контроль над состоянием крепостей и других оборонительных укреплений. Как и все основные чиновники Венецианской Республики, подеста и капитан избирались на заседаниях Большого совета. В первые годы венецианского господства на терраферме сложилась практика ежегодной смены ректоров; несколько позже эти сроки были увеличены до 16 месяцев, хотя нередко изменялись в зависимости от конкретного случая.

В своих действиях венецианские ректоры в основном руководствовались решениями Большого совета. Обычно они поступали на места в виде предписаний, касавшихся отдельных частных случаев, и при этом очень редко содержали отсылки к какому-либо прецеденту. Можно сказать, что подеста и капитан были своеобразным передаточным звеном, через которое осуществлялась связь между центром и подчиненными ему территориями. Инициатива с их стороны не отрицалась, но и не всегда приветствовалась; нередко центральные магистратуры Венеции принимали решение, противоречащее мнению одного из ректоров, и проводили его в жизнь. Венецианские ректоры, следовательно, были не столько автономными управленцами, сколько представителями интересов Венеции на подчиненных ей территориях, игравшими роль общих кураторов положения дел и контролировавшими самые разные сферы деятельности.

Ректорам в работе помогала группа компетентных чиновников, как правило, назначаемых Сенатом и ответственных за какую-либо область отношений — судебную, финансово-экономическую, военную. В юридических делах их советниками были направляемые из Венеции судьи со специализацией как в гражданском, так и в уголовном праве. Ряд чиновников (т. н. camerlengi или camerarii, члены Налоговых палат) курировали вопросы экономики, торговли, товарообмена, налогов, занимались подсчетом прибылей и расходов. Аналогичным образом специальные должностные лица осуществляли контроль за состоянием оборонительных укреплений, условиями содержания гарнизонов и прочими вопросами безопасности. В отличие от должностей этих чиновников, связанных с задачами более практической и более узкой направленности, положение подеста и капитана было во многом схоже в большей степени по атрибутике, в меньшей степени по значению со статусом дожа Венецианской республики: они являлись представителями Венеции, могущественного и богатого государства с богатой и славной историей, и их пребывание на терраферме должно было всецело этому образу соответствовать. В связи с этим особое внимание уделялось церемониалу — пышности одежд, обстановке парадов и встреч, особой процедуре вступления в должность и смены ректоров и т. д. Несмотря на тяготы послевоенного времени, практически сразу после завершения военных действий в городах террафермы была начата масштабная реставрация бывших синьориальных дворцов, переданных венецианской администрации; все гербы, надписи и другие знаки различия прошлых лет заменялись на изображения крылатого льва и девизы Республики Св. Марка.

Отдельной проблемой организации системы управления на терраферме стал поиск компетентных чиновников. Для большинства венецианских патрициев, плохо знавших Италию и не видевших в ней особых перспектив экономической выгоды, должности на терраферме не представляли никакого интереса. Терраферма была им незнакома и не казалась гостеприимной: в последнее время оттуда приходили только плохие известия. Все, от языка до быта, казалось им чужим; в первое время венецианцы, отправлявшиеся на службу, скажем, в Падую, везли с собой из Венеции даже поваров, чтобы те готовили им привычные блюда. Во дворцах размещалась внушительная охрана; многие горожане еще ждали возвращения потомков бывших синьоров, Скалигеров и Каррара, образ Республики-освободительницы мог в любой момент смениться в общественном мнении на образ Республики-поработительницы, а венецианская терраферма так же быстро стать антивенецианской. Отметим и невысокие размеры жалованья за службу: едва ли это могло заинтересовать венецианских патрициев, которые, оставшись дома, могли пополнить свое состояние существенно большими суммами. В первые годы венецианского присутствия на терраферме размер жалованья чиновников не только не увеличивался, но даже уменьшался (известен случай, когда ректоры Виченцы в конце октября 1404 г. оказались практически без средств к существованию), и лишь со второй половины XV в. ситуация начала изменяться к лучшему, во многом по причине постоянного возвращения к этой теме на заседаниях Большого совета по инициативе терпящих убытки патрициев.

Становление институтов власти и в морских колониях, и на терраферме всегда было непростым процессом. В отношении владений Венеции на континенте дополнительным затрудняющим фактором были непонимание выгоды, отсутствие информации, социальные предубеждения. Со временем ситуация изменилась: Венеция утратила лидирующие позиции на море и не имела более возможности играть роль ведущего государства Европы. В этих условиях Италия постепенно стала для венецианцев приоритетным направлением деятельности; рыбак и негоциант стал землевладельцем. Именно там, на венецианской терраферме, в XVI–XVII вв. расцветут виллы, совершенно особый вид искусства ландшафтов и интерьеров, на которых уже в XVIII в. с удовольствием останавливался для отдыха и импровизированных концертов путешествовавший с приятелем по р. По Карло Гольдони[86]. В первой четверти XV в. количество патрициев, уклонявшихся от службы на терраферме, было столь велико, что Большой совет назначал специальные штрафы за каждый отказ такого рода; впоследствии должность на терраферме (как и в морских колониях в свое время) стала важной ступенью государственной карьеры, поднявшись на которую можно было научиться всем тонкостям дипломатии, управления, поиска компромисса и прочей политической эквилибристики и смело идти дальше вверх или оставаться с высоким социальным статусом и стабильным источником дохода.

В завершение нашего обзора необходимо сказать несколько слов о т. н. венецианском мифе — комплексе элементов различного характера, призванных подчеркнуть величие, мощь, богатство истории и уникальность Венецианской республики. Гибкость, дееспособность и историческая долговечность венецианской структуры управления были связаны не только с продуманной организацией административных институтов, но и с богатой, тщательно создаваемой и оберегаемой традицией. Именно о ней и пойдет речь в заключительном разделе нашего обзора; без упоминания о венецианском мифе исследование системы управления Республики Св. Марка было бы неполным, и эта тема в последнее время набирает заметный вес в историографии. В данном случае основным источником информации являются предметы искусства, ибо именно в них венецианский миф получил свое конкретное выражение; аналогичным образом необходимо присмотреться к литературным произведениям, в частности к описаниям истории Венецианского государства. Тем не менее следует отметить, что все эти источники, по сути, повторяют и воспроизводят то, что незримо присутствовало во всей системе институтов управления Республики, являясь его основой и главным «цементирующим» материалом. Венецианская республика — один из редчайших примеров столь долговременного сохранения традиций о прошлом, на которых основывалась вера в столь же уникальное будущее. «Горизонты мифа» (по удачному выражению французской исследовательницы Элизабет Крузе-Паван, автора одноименной монографии) широки, и охватить их в нескольких строчках не представляется возможным; постараемся отметить реперные точки его развития как социокультурного явления.

Термин «миф», принятый в современной историографии, следует понимать не как «сказку», но как «сказание», а также как «чудо»; это преисполненный величия рассказ о чудесном государстве, родившемся, будто бы по воле высших сил, среди бескрайних вод и в них обретшем процветание. Венеция уникальна и по природе, и по истории, а следовательно, вскоре после рождения предсказуемо наступает период славы и могущества, когда она без какого-либо, скажем откровенно, преувеличения становится ведущим государством Европы (читай: мира), «главным банкиром», успешным предпринимателем, бесстрашным завоевателем. Всем этим Венеция обязана безупречности своей административной системы, патриотизму граждан и благоволящим к ней небесам.

Все это может быть прочитано с ироничной интонацией, которая здесь совершенно неуместна: венецианский миф был основан на абсолютно реальных фактах. Географическое положение центра Республики ев. Марка, бесспорно, уникально; в развитое Средневековье Венеция действительно держала в своих руках все основные финансовые потоки Европы, ей принадлежало «полмира» от торговых кварталов Константинополя до Крита, Кипра, городов североафриканского побережья — и приоритет на море, который никто (по крайней мере до XVI в.) не осмелился оспорить. Идея «избранности» Венеции, заложенная в основу «мифа», получает, таким образом, историческое подтверждение, что уникально уже само по себе. Следовательно, здесь нет речи о том, чтобы выдать желаемое за действительное. Жанр прославления родного города был на первых ролях в городской культуре, но никогда авторы не могли похвастаться столь нечастым применением приема художественного преувеличения. Таким образом, первой важной чертой венецианского мифа является его «немифичность», если понимать слово «миф» как вымысел; пестрое покрывало риторики было наброшено на прочный каркас исторических фактов.

Вторая особенность венецианского мифа — его аудитория. Внутри Венеции не происходило каких-либо событий, которые считались бы значимыми по шкале политических ценностей среднестатистического итальянского города (особенно в эпоху коммун): здесь не было борьбы за власть и связанной с ней перетасовки социальных сил. Идея стабильности венецианских институтов, следовательно, была мало востребована в самой Венеции в силу своей очевидности для подавляющего большинства населения. Главной аудиторией в данном случае были иностранные гости. Первое произведение, которое с полным основанием можно причислить к источникам «венецианского мифа», была хроника, написанная дожем Мартино де Каналь на французском языке: совершенно очевидно, что автор не только допускал, что его будут читать за пределами Венеции, но и сознательно шел к этому. Вклад самих иностранцев в развитие мифа едва ли не больше, чем вклад венецианцев: «венецианское чудо» часто рассказывалось на иноземном языке. Одним из ярчайших примеров в данном случае является творчество Филиппа де Коммина, посла французского короля Карла VIII в Венеции, прибывшего в лагуну в 1495 г. В своих воспоминаниях он без устали писал о необычности, уникальности, неповторимости этого города: казалось, что весь он стоял на воде, и постройки — церкви, монастыри, дома — словно восставали прямо из моря. Венецианцы, прекрасно зная, какой эффект производит их родной город на впечатлительных иностранных гостей, устраивали наиболее почетным из них специальные экскурсии, начинавшиеся обычно с «венецианского ожерелья» — Большого канала, искусно обрамленного фасадами дворцов. Гости обращали внимание не только на берега, но и на обилие лодок: движение было весьма затрудненным, Большой канал был основной артерией, и это бурление жизни в мраморно-золотых декорациях набережных производило неизгладимое впечатление: тот же де Коммин называл Большой канал «лучшей улицей в мире». По Большому каналу, пройдя мимо Арсенала, экскурсионная процессия торжественно прибывала ко Дворцу дожей. В подавляющем большинстве ошеломленные участники обращались к дожу со словами бесконечного уважения, испытываемого к нему как к правителю города, которому нет равных ни по красоте, ни по могуществу; впоследствии многие повторяли это в своих записях.

Элементы, так или иначе подлежащие трактовке в контексте венецианского мифа, имеются в большом количестве произведений. Сравнительно малоизученным среди них остается неоконченный трактат "De República Veneta". Его автор Пьер Паоло Верджерио был родом из Падуи, служил при дворе падуанских синьоров Каррара и затем, после того, как город был завоеван венецианской армией, а бывшие правители изгнаны или казнены, на некоторое время переехал в Венецию. Наброски "De República Veneta" были сделаны, как представляется, в 1411 г. (этот вопрос остается дискуссионным). Общий тон повествования задается уже первой фразой: «Венецианская республика превосходна системой своего управления». В дальнейшем основная идея трактата — уникальность Венеции — подкрепляется рядом других аргументов; их поиск начинается с далекого прошлого (когда жители страны венетов, владевшие обширными территориями на континенте, приняли решение обратиться в сторону моря) и завершается настоящим: Венеция в изображении автора предстает величественным государством, связанным благодаря торговле со всеми крупнейшими городами мира. Основу ее процветания составляет море. Эта мысль проходит через все повествование, подчас превращая Венецию в остров посреди бескрайних морских просторов; море служит для жителей города защитой, оно приносит им выгоду, с ним связана их жизнь, их окружение, их внешний вид, их помыслы, свидетельством этого является даже воздух, наполненный, по словам автора, каплями воды. Подобные рассуждения занимают в трактате значительно больше места, чем, к примеру, рассказ о венецианских органах управления; о каждом из них говорится всего несколько слов (о Совете старейшин, Совете десяти, магистратурах, осуществляющих контроль над торговлей). Заключительный пассаж посвящен происхождению знатных патрицианских семейств, некоторые из которых ведут свою историю от древних римлян (Марчелло, Квирини, Корнелио), а также от городов, из которых когда-то в прошлом прибыли в Венецию их предки: Тревизан, Пизауро, Полано и др.[87]

По своему замыслу и по стилистике сделанных набросков трактат "De República Veneta" близок к «инкомиям» — произведениям, становившимся способом прославления того или иного города и писавшимся, как правило, их жителями. В эпоху Возрождения подобные труды появлялись во многих городах Апеннинского полуострова (особенно в этом плане заметно творчество флорентийских гуманистов). Произведение Верджерио при внешней наивности (которую едва ли можно списать на неоконченность) является подтверждением того факта, что венецианский миф был выражением общепринятого взгляда на Венецию, «суммой впечатлений»: самого Верджерио, выходца из Падуи, из-за войны потерявшего место учителя при синьориальном дворце и статус главного городского сочинителя, едва ли можно упрекнуть в экзальтированном патриотизме по отношению к Светлейшей Республике. Тем не менее в его трактате (причины написания которого также вызывают много споров) переданы все компоненты мифа, что говорит, во-первых, о популярности этих идей в венецианском обществе того времени, а во-вторых, о том, что «миф» о Венеции (здесь уже понимаемый как «сказание») был широко известен на материке.

Политика и культура всегда взаимосвязаны; как писал Соломон Волков, «те, кто утверждает обратное, тоже делают политическое заявление». Богатый инструментарий мифа мог быть успешно использован — и использовался — в политических делах, причем как за пределами Венецианской Республики, так и внутри нее, а именно в колониях. Прикладной характер мифа еще одна важная его черта. Миф и политическая система тесно переплелись, стали частью друг друга, их синтез практически не позволяет нам определить сейчас, где заканчивался миф и начиналась чистая политика. Сам характер власти и замкнутость слоя власть предержащих стали частью мифа, что прекрасно отражено, к примеру, у Фенимора Купера, описывавшего «мрачные своды Дворца Дожей, священного места, куда вход дозволен только посвященным». Миф, как и религия, основан на вере в совершенство, которое в Венеции подтверждалось на иррациональном уровне, от противного: государство с изъянами в этой ситуации просто не смогло бы существовать. Элементы мифа в административной системе выражались в постоянных отсылках к величию Венеции через систему знаков власти, гербов, девизов, изображений святого Марка и крылатого льва, ритуалы церемоний, обстановку дворцов, кодекс обращений, торжественность заседаний и государственных мероприятий.

Филипп де Коммин в своих описаниях неоднократно употребляет слово triomphant, в контексте «торжества» города над стихией, над обстоятельствами, навязанными судьбой. Здесь присутствует очевидный отсыл к риторике Римской империи: Венеция, как и Рим, вправе гордиться своим могуществом, великим прошлым, великим настоящим и предполагаемо великим будущим. Не случайно ряд исследователей выдвигали тезис о том, что Венеции в эпоху Итальянских войн, в особенности после распада Камбрейской лиги, было под силу стать главным государством Италии, а то и объединить под своей властью весь полуостров (остальные государства-конкуренты в тот момент действительно угрозы не представляли). Этого не произошло по разным причинам, к которым историки еще не раз обратятся в своих работах. Несомненно, что для совершения столь радикального переворота необходим особый инструментарий как политического, так и духовного свойства. В этой связи важно отметить, что венецианский миф при всех предпосылках к этому не имел ярко выраженной националистической составляющей, утверждал превосходство Венеции, а не венецианцев (заслуги которых отмечались в связи с их ролью в жизни государства). Вероятно, причина этого — в замкнутости власти и ограничении доступа к гражданству, что автоматически снимало проблему поиска других критериев избранности, в том числе национальных. Венецианский миф остался, следовательно, культурным и лишь отчасти социокультурным феноменом, не распространившись дальше определенных пределов, зачастую легко преодолеваемых явлениями такого масштаба. Однако он надежно связывал воедино структуру управления Венецианской республики, не распавшуюся даже тогда, когда времена величия безвозвратно ушли. Во многом благодаря умению беречь прошлое не в ущерб настоящему венецианское общество находило — пусть и до определенного момента — аргументы для того, чтобы стабильность не превратилась в застой, даже при общей отрицательной направленности обстоятельств, что под силу лишь действительно великому государству.