Властные институты и должности в Европе в Средние века и раннее Новое время

Империя вступила в раннее Новое время с характерной двойственной структурой управления: территориально-княжеская власть венчалась короной, с собственными институтами власти в наследственных землях. Оба полюса были слишком сильны, чтобы сдвинуть вековое противоборство в чью-либо сторону Современные немецкие историки именуют этот период временем «уплотнения» (Verdichtung) социально-политических процессов, высокой динамики общественной жизни, позволившей династии Габсбургов создать в Империи мощный плацдарм в виде австрийских княжеств и выйти из опасного кризиса времен Фридриха III (1440–1493). Время властно требовало тесного взаимодействия с имперскими сословиями: только так династия могла сохранить реальный вес среди своих подданных. В правление Максимилиана I было реорганизовано управление наследными землями, а на Вормсском рейхстаге 1495 г. совместными усилиями императора и курфюрстов были заложены основы общеимперских учреждений: введен «вечный земский мир», учрежден Камеральный суд, позже создан Имперский придворный совет и судебные округа.

Но XVI в. готовил новые испытания. Император Карл V, став хозяином двух корон, распылил свои силы, постоянно отсутствовал в Империи, и созданные прежде институты оказались без должного контроля. Поделив сферу правительственных обязанностей в 1522 г. со своим братом эрцгерцогом Фердинандом, будущим императором Фердинандом I, Карл тем самым переложил на него и бремя ответственности за судьбы престола в самой Германии. Сложилась парадоксальная ситуация: Габсбургам вновь приходилось «внедряться» в Империю из ее юго-восточного угла, из австрийских владений. Другая проблема заключалась в резком расширении всего массива подвластных земель: в 1526 г. Габсбурги получили сразу две короны, Венгрии и Богемии. Приходилось приспосабливать управление к новым владениям, не упуская из виду и Империю. Предстояла сильно затянувшаяся по времени перестройка административного аппарата. И здесь в дело вмешивалась третья, пожалуй, самая разрушительная сила: Реформация и религиозный раскол. Стали распадаться старые, казалось, испытанные временем внутренние скрепы сословного мира, начался процесс «конфессионализации», формирования новых религиозно-культурных общностей, сопровождавшийся противостоянием враждебных религиозных лагерей и тяжкими потрясениями, самым разрушительным из которых стала Тридцатилетняя воина. В таких условиях важнейшей задачей для католической династии было не только предотвратить сползание к религиозной воине, но и выработать модель управления, которая бы устраивала и протестантов, и католиков. Была предпринята уникальная не только в немецкой истории, но и, возможно, в истории Европы перестройка властных институтов, призванных стать инструментом межсословного компромисса. Вестфальский мир восстановил основополагающий механизм управления Империи и обеспечил стабильное будущее в сущности до конца ее истории.

Чтобы описать формальную сторону деятельности институтов, должностей и функций, понадобится всего несколько страничек. Они в большинстве случаев не менялись с момента возникновения. Но важность имела как раз не формальная сторона, а тесная связь с менявшимися условиями, взаимовлияние общества и институтов в разных, подчас драматичных обстоятельствах. Как сословная иерархия, не будучи «государством» в категориях современной политологии, Империя не знала и не могла познать субсистемного членения на «власть и общество». Современные немецкие исследователи уже отметили необходимость широкого «социального» угла зрения на систему управления: повсюду речь шла о компромиссе и взаимодействии сословий и короны, предполагавшей патронаж, протекцию, наличие родственных связей, землячеств, эффективное использование правовых рычагов, доставшихся от Средневековья. Управление Империей принадлежало венценосцу вкупе с сословиями, оно никогда не мыслилось исключительно однополярным. Соответственно и воля сословий, выражавшаяся на форумах разного уровня, от Рейхстага до съездов курфюрстов или окружных конгрессов, так или иначе была связана с управлением самой Империи. Потому мы не в силах провести строгое различие между представительными функциями и управлением, между делами, ограниченными внутренней общественной сферой и сферой публичной. Рейхстаг, равно как и прочие институты представительства, не может быть отделен от властных структур и также заслуживает внимания в контексте поднятой темы. Такова была особенность Империи.

Эта же особенность предопределяет фонд источников. Напрасно искать ответ на вопросы о задачах вновь созданных имперских учреждений и должностей в рескриптах только лишь имперского двора: они были, но не формировали всю основу, в большей мере влияя на управление наследных земель. 1очкои отсчета всегда выступали общеимперские соглашения. Ключ к пониманию деятельности конкретных правительственных инстанций, их функционального предначертания лежит в них. Три акта сословного согласия определили работу имперских институтов XVI–XVII вв.: решения Вормсского рейхстага 1495 г., Аугсбургский религиозный мир 1555 г. и Вестфальский мирный договор 1648 г. Этот последний важен своей составляющей Оснабрюкским договором (instrumentum pacis osn aburgen sis), регулировавшим отношения сословий с короной, т. е. собственно имперскую часть Вестфальского мира. Он весьма подробно разъяснял статус и работу имперских учреждений в послевоенной Германии. Все три были пронизаны духом согласия и желанием непременно сохранять старый добрый обычай. Не случайно некоторые историки полагают Вестфальский мир лишь возрождением с некоторыми коррективами Аугсбургского соглашения 1555 г.

Империя и корона

Основу Империи, как и в Средние века, образовывала вертикаль иерархии: громоздкая пирамида сословных чинов венчалась короной. Ее невозможно выразить категориями «территориальной государственности»: подданство Империи определялось ленной зависимостью, безотносительно к местоположению самого лена. Потому бессмысленно говорить о границах в современном понимании. Так, например, Швеция, получив по Вестфальскому миру балтийские города Империи, должна была посылать на Рейхстаг своих депутатов, поскольку сами эти города сохраняли статус имперских. И точно так же пусть формально, но в делах Империи обязан был участвовать и король Дании ее ленник по голштинским землям. К тому же один и тот же ленник мог обладать двойным и более подданством — от императора и других монархов.

Довольно частые династические разделы и альянсы усложняли картину, дробили и видоизменяли комплекс ленно-правовых полномочий. Потому внешние контуры Империи оставались подвижными. Уступая в одних направлениях, императоры стремились укрепиться на других. Многое здесь определялось интересами правящей династии и давлением «внешних» сил. Переход короны к Габсбургам в XV в. неизбежно превращал блок их наследственных земель Австрию, позже Богемию (после 1621 г.) и Венгрию (в 1686 г.) в важнейшую сферу территориальных интересов. Постоянная угроза со стороны Османской империи побуждала заботиться о юго-восточных границах, совпадавших с границами не только собственно Империи, но и христианского мира. В правление Максимилиана I (1493–1519) добавились хлопоты с нидерландским наследством, доставшимся этому венценосцу от брака с дочерью бургундского герцога Карла Смелого Марией. Возросло и присутствие Империи в Италии второй брак Максимилиана делал его хозяином Миланского герцогства. Итальянские лены отныне были важной составляющей имперской политики Габсбургов.

Новые обретения соседствовали с утратами. В 1499 г. Базельский мир вывел из сферы имперской юстиции швейцарские кантоны. Династический раздел между наследниками императора Карла V, отрекшегося от престола в 1556 г., отдал Нидерланды мадридской ветви Габсбургов, хотя Империя еще некоторое время обладала там верховным патронажем. Тогда же в ходе Ливонской войны (1558–1583) прекратил существование ливонский филиал Немецкого (или Тевтонского) ордена, самый дальний вассал короны: земли его были поделены в 1561 г. между Речью Посполитой, Данией и Швецией.

Согласно Вестфальскому миру 1648 г. Империя лишилась эльзасских земель и трех епископств — Мец, Туль и Верден, отошедших к Франции. Позже, в 1680–1681 гг., к ним добавился и имперский город Страсбург, вынужденный признать сюзеренитет французской короны. Лишь в начале нового века Утрехтский мир вновь вернул Вене Северную Италию и Южные Нидерланды казалось, ситуация возвращалась к временам Карла V.

Император сохранял статус первого монарха Европы и второго лица в христианском мире после папы. Религиозный раскол никак не отразился на его месте в европейской иерархии. Как и в позднее Средневековье, императоры оставались главными патронами Церкви. Вопреки всем коллизиям XVI в. они считали защиту интересов христианского мира своей главной задачей. Во многом, если не решающим образом, это предопределило их позиции в отношении протестантизма и в деле защиты Европы от турецкой угрозы.

Со времен Средневековья императоры сохраняли статус выборных монархов. Ничего не меняло здесь и постоянное пребывание Габсбургов на престоле с 1438 г. Только высшие чины Империи курфюрсты, т. е. князья-выборщики, имели право избирать нового государя: текст Золотой буллы 1356 г. закреплял эту процедуру. В течение месяца после кончины императора архиепископ Майнцский как декан, т. е. глава курфюршеской коллегии, был обязан информировать других курфюрстов о смерти императора и призвать явиться для избрания преемника во Франкфурт. Назначенный как место выборов собор ев. Варфоломея в течение еще одного месяца должен был стать ареной предвыборных дискуссий. Голосование следовало с соблюдением принципов иерархического старшинства: первыми подавали голоса князья Церкви, курфюрсты Трира и Кельна, далее светские выборщики. Архиепископ Майнцский выражал свое мнение последним, тем самым формально не влияя на мнение остальных. Результаты определялись простым большинством, т. е. для избрания было достаточно четырех голосов. Допускались и выборы одного из присутствующих курфюрстов в том случае, если за него голосовало трое его коллег и он сам в качестве правомочного выборщика. Впрочем, подобного рода прецедентов в раннее Новое время не было, и лишь один раз в 1519 г., судя по всему, в рядах курфюршеской коллегии нашлись решительные голоса в поддержку курфюрста Саксонии Фридриха III Мудрого как альтернативной фигуры габсбургскому кандидату. Но отказ самого Фридриха участвовать в борьбе за престол погасил напряженность.

Подобного рода процедура свершалась все 16 раз — от выборов Карла V в 1519 г. до Франца II в 1792 г. Однако из них в семи случаях речь шла еще о выборах наследника при «живом императоре» (vivente imperatore). Так, Фердинанд I был избран римским королем в 1531 г., за четверть века до отречения старшего брата. Сын его Максимилиан II в 1562 г., за четыре года до кончины отца. Рудольф II, в свою очередь, получил титул римского короля в 1575 г. в преддверии смерти отца. Точно так же сын Фердинанда II, будущий Фердинанд III, удостоился избрания в последний год жизни предшественника в 1636 г., а, в свою очередь, его сын получил поддержку курфюрстов в 1653 г. незадолго до смерти отца. Статьи Золотой буллы прямо не исключали подобной процедуры: уже в конце XIV в. таким образом был избран Венцель II Люксембург, а в 1486 г. и будущий император Максимилиан I при жизни отца Фридриха III. В шести из этих семи случаев кандидаты представляли старших сыновей предшественников. Но это никоим образом не ущемляло принцип свободных выборов курфюрстов и не могло свидетельствовать в пользу тенденций к учреждению наследственной монархии. Избранники получали титул Римского короля, сопряженного с древней традицией патронажа над апостольским престолом и считавшегося необходимой правовой предпосылкой к имперской коронации.

В меньшей мере с избранием Римского короля и императора оставался связан вопрос апостольской санкции, т. е. подтверждения правомочности избранника папской волей, выраженной в коронации с участием папы или папских уполномоченных. Уже текст Золотой буллы не указывал на прямую необходимость папского подтверждения выборов. Сама процедура выборов, предусмотренная буллой, и практика раннего Нового времени уверенно указывали на решающий приоритет самих свободных выборов, не ставившихся ни в какую зависимость от мнения главы христианской церкви. Лучше всего это выражалось в избрании и коронации, как двух разнесенных по времени различных актах, и символически — в двух разных пространствах места выбора и места коронации. Венчание следовало в течение трех недель после избрания. Местом коронации должен был служить Ахен, но в нем в раннее Новое время состоялись лишь две церемонии: в 1520 г. (коронация Карла V) и 1531 г. (коронация Фердинанда I). В 1562 г. коронация Максимилиана происходила во Франкфурте там же, где состоялись и выборы. В XVII в. избирали и короновались помимо Франкфурта в Аугсбурге и Регенсбурге, что во многом определялось условиями военных лет. В XVI в. мы сталкиваемся и с последним примером папской коронации императора: им стало венчание Карла V в 1526 г. в Болонье. Отныне апостольский престол выражал свое мнение лишь через своих представителей в этом церемониальном акте. Участвовавшие в выборах князья Церкви голосовали как подданные Империи, т. е. как имперские чины в статусе выборщиков. Их место определялось в первую очередь имперской иерархией, а не позициями в структурах Церкви.

Новое время яснее и точнее обозначило взаимозависимость сословного общества и носителей высшей власти. Водворение мира с конца XV в. и постепенная, растянувшаяся на столетия консолидация сословной элиты сделали зримым образ Империи как коллективной корпорации чинов. Соответственно и отношения с короной рассматривались все в большей мере как отношения цельного корпоративного сообщества с его главой: позиции обоих полюсов обретали ясные контуры. Именно под таким углом зрения следует рассматривать возникновение т. н. выборной капитуляции, своего рода свода обязательств, на соблюдение которых присягал вновь избранный монарх. Впервые мы слышим о ней в 1519 г. при избрании Карла V. Само же название впервые зазвучало в 1558 г. при выборах Фердинанда I. Первоначально, как о том можно судить по тексту 1519 г., речь шла о довольно хаотичном перечне обязательств, предъявляемых короне. Отдельные разделы (т. н. капитулы, от лат. capitula, отсюда и название самого документа — «капитуляция») содержали требования материально обеспечивать курфюрстов во время выборов, не нарушать их привилегии, поддерживать мир в соответствии с постановлениями 1495 г., наконец, не использовать в решении внутриимперских проблем иноземную вооруженную силу.

Тексты последующего времени становились все более объемными. При этом, однако, каждый новый документ отражал и точку зрения на текущие события, был привязан к конкретной ситуации. Особенно показательной в сравнении с предшествовавшими выглядела выборная капитуляция Леопольда I 1659 г. В порядке приоритетов перечислялись обязанности монарха как защитника, «адвоката» Святой Церкви и апостольского престола, гаранта Золотой буллы 1356 г. и положений Вестфальского мира 1648 г., наконец, прав и привилегий курфюрстов и отдельных чинов. Вперемежку значились статьи, требовавшие не использовать вооруженные силы Империи за ее рубежами, передавать выморочные лены без согласия курфюрстов кому-либо, поддерживать конкордат с Римом, не позволяя, однако, вмешиваться тому в имперские дела. Сословия обязывали своего избранника также поддерживать интересы имперских чинов в конфликтах с Францией, всячески ограничивать французское влияние в западном секторе Империи и притом воздерживаться от участия в продолжавшейся тогда франко-испанской войне. Скрепляя капитуляцию своей печатью, император явно осознавал меру ответственности перед сословиями. Сама капитуляция превращалась в своеобразный свод основных законов Империи, в юридическую базу имперской политики.

Князья всегда опасались чересчур сильного влияния курфюрстов. Тревоги лишь усилились в пору религиозного раскола, когда Курфюршеская коллегия с католическим большинством могла превратиться в рупор лишь одной партии. Дарование курфюршеских регалий католическому герцогу Баварии в 1648 г. подтверждало опасения. Потому князья, особенно протестанты, давно настаивали на придании выборным капитуляциям строгого начала. Содержание их должно было оставаться постоянным, не меняясь по прихоти курфюрстов. В 1648 г. под давлением князей и согласно восьмой статье Оснабрюкского договора вопрос о будущем выборных капитуляций должен был быть передан имперской сословной ассамблее. Однако Рейхстаг, открывшийся в 1663 г. в Регенсбурге, так и не смог прийти к окончательному решению. Курфюрстам удалось с успехом противостоять княжеским нападкам, и дело сдвинулось с мертвой точки лишь в XVIII в. Курфюршеской коллегии удалось закрепить ведущую роль, предоставленную Золотой буллой. С другой стороны, сохранялась возможность менять содержание капитуляций, что было на руку как сословиям в целом, так и императору, к выгоде для себя получавшему шанс настаивать на изменениях. Естественно, столь вариабельная конструкция никак не вписывалась в нормативы государственности XIX и XX вв. На этом основании историки-юристы последующих поколений, как уже говорилось, отказывали Империи в «государственном начале». Критика кажется совершенно неисторичной: Империя сохраняла самобытный уклад и использовала тот механизм власти, который представлялся наиболее эффективным в деле сохранения внутреннего единства. Выборные капитуляции содержали обязательства перед основополагающими правовыми нормами прошлого и требованиями текущего дня. Тем самым юридически всегда сохранялись предпосылки эффективного взаимодействия сословий и монарха, не нарушавшего традицию.

Сама капитуляция не была связана с процедурой выборов. Уже в 1519 г. уполномоченные Карла V во Франкфурте настаивали на том, что будущая присяга не станет условием выбора. Подобный взгляд сохранился и в последующем. На практике отсутствие связи воплощалось в двух разнесенных по времени актах избрания и подписания самой капитуляции. Так, выборы Карла V состоялись 28 июня 1519 г., а текст капитуляции был подписан 3 июля. Считалось, что выборный монарх лишь по собственной воле подписывает капитуляцию, но сама она никак не затрагивает его полномочия и достоинство. Символически это выражалось в обращении самого государя «Мы обязаны и желаем...», указывавшего на единство интересов его и курфюрстов.

Права короны определялись долгой традицией и в целом не пережили в XVI–XVII вв. существенных изменений. Они, как и прежде, распадались на сферы отношений с христианским миром и собственными подданными, что соответствовало иерархичному пониманию самой Империи и места ее главы в ряду европейских монархов. Будучи собственно членом Церкви через таинство миропомазания, император становился защитником ее и ее главы папы. Выше уже говорилось о том, как использовали императоры эти полномочия в XVI–XVIII вв.

Как глава сословной иерархии император оставался верховным сувереном. Его статус не смогли поколебать ни соглашения с сословиями конца XV в., ни религиозный мир в Аугсбурге 1555 г., ни Вестфальские статьи 1648 г.: во всех них не ставился под сомнение верховный статус короны, о «территориальном суверенитете», имея в виду права сословий, еще не было и речи. Все имперские чины, включая князей, имперских графов, баронов, рыцарей, городские и сельские общины, какими бы позициями они ни обладали в рамках собственных владений, всегда признавали юридическое верховенство короны. Потому разговор о «распаде» Империи на якобы «самостоятельные государства» в XVII–XVIII вв., особенно после 1648 г., выглядит явной натяжкой.

Современники сводили полномочия престола в две группы: одну, бывшую в исключительном ведении императора (jura caesareae reservata), и другую, содержавшую ограниченные права престола (jura caesarea limitata), т. е. осуществление которых следовало лишь по согласованию с ведущими сословиями, главным образом курфюрстами.

К числу исключительных прерогатив относились все не обусловленные выборными капитуляциями. Среди них жалование выморочными ленами, право представления «препозиции» (т. е. запроса) Рейхстагу, организация почтовой службы, назначение нотариусов, представление камерального судьи и заседателей имперского камерального суда, назначение председателя и членов имперского Придворного совета, дарование привилегии университетам, выдача академических степеней и титулов, представление Империи во внешних делах, утверждение опекунства, объявление совершеннолетия, узаконивание внебрачного потомства.

Воплощением имперского старшинства оставалось право аноблирования и интитуляции, т. е. возведения в дворянство и предоставления титула. Ни один из подданных короны, обладатель имперских ленов, не мог вступить во владение без санкции императора. Для этого требовалось подтверждение ленной службы, чаще всего воплощавшееся в акте публичной инвеституры. Она стала неотъемлемой частью собственно имперской репрезентации в раннее Новое время. Особенное значение публичная инвеститура приобрела в эпоху Реформации, становясь символом сословного единства вопреки религиозному расколу. Так, например, во второй половине XVI в. через нее проходили курфюрсты Саксонии признанные вожди лютеранского лагеря. Сами же Рейхстага превращались в место массового приношения присяги. Властители Империи обретали превосходную возможность наглядно демонстрировать свою власть и главенство.

Дарование сословных привилегий не только выступало символом старшинства, но с успехом использовалось в деле формирования надежных партнеров среди собственных подданных. Помимо предоставления собственно прав на дворянство император имел возможность наделять т. н. правом палатината заслуженных ученых, писателей, художников, представителен духовенства. Смысл этих привилегии заключался в возможностях его обладателя именем короны выдавать академические звания и степени коллегам по цеху. Кроме того, носители «палатината» обретали часть дворянских прав, в том числе на владение рыцарскими ленами. Фактически формировалась прослойка «уполномоченных» престола среди неблагородных слуг.

Лишь в исключительных случаях право аноблирования передавалось отдельным князьям, как, например, баварским Виттельсбахам. Кроме того, им могли пользоваться обладатели имперского викариата (Reichsvicariate, vacante imperio) на отрезке времени от кончины предшественника и до избрания нового императора. Викариатное право принадлежало курфюрсту Пфальцскому по землям швабского права, т. е. для Верхней Германии, и курфюрсту Саксонии по землям саксонского права, т. е. для Нижней Германии.

Разумеется, сословные прерогативы императора затрагивали интересы его непосредственных ленников. Потому раздача титулов рыцарям или горожанам требовала весьма осторожного, тактичного отношения к их господам. Чаще всего выдача дипломов следовала после предварительных консультаций с князьями, в подданных которых числился тот или иной кандидат на дворянство. Но последствия все же были значительны: с 1582 и до конца Империи в 1806 г. только имперское княжеское сословие пополнилось 160 новичками. Тем самым император получал возможность создавать внушительную группу союзников, проводников собственных интересов в разных частях Империи. Конечно, реальная значимость этих креатур была различна. Но в любом случае мы можем говорить о высоком авторитете императорской воли, о «символическом капитале» императорской власти.

Важным рычагом императорского влияния оставались прерогативы в семейной сфере элиты. Император мог утвердить или возобновить на новых условиях тот или иной союз между двумя или более княжескими домами, как, например, «братские соглашения», предусматривавшие передачу выморочных ленов от одной стороны другой в случае пресечения мужского колена. Назначение опекунов, особенно в княжеские дома, также открывало дорогу для собственных интересов. Юных княжеских отпрысков можно было воспитывать при собственной резиденции и из них выковать верных короне будущих династов. Использовали и досрочное объявление совершеннолетия. В 1518 г. таким образом был признан правомочным властителем Гессена знаменитый впоследствии ландграф Филипп Великодушный решение, вытекавшее из заинтересованности Максимилиана I в надежном союзнике в чересчур неспокойном центральнонемецком регионе.

Наконец, император сохранял право патронажа над Церковью, позволявшее ему назначать сразу же после коронации на первые вакантные каноникаты своих кандидатов. Кроме того, правда, не всегда, но пользовались правом переводить на церковное содержание нуждающихся мирян.

Блок «ограниченных прав» касался, несомненно, более значимых внутриимперских дел. Император не мог без согласия курфюршеской коллегии и Рейхстага объявить войну и заключить мир с иноземной державой, принимать те или иные законы, утверждать приговоры Камерального суда и взимать налоги с имперских чинов. В 1648 г. «ограниченный» характер всех этих полномочий был зафиксирован во втором параграфе Оснабрюкского пакта и остался основополагающей нормой вплоть до отречения Франца II в 1806 г.

Императоры из дома Габсбургов. Стиль правления, двор и придворные должности

С 1438 г. корона принадлежала династии Габсбургов. Семейные традиции, свойственные позднему Средневековью, всецело отразились в практике правящего императорского дома. Вплоть до 1564 г. в ходу были династические разделы, выделявшие младшим отпрыскам самостоятельные княжества в структуре общего владетельного массива. Так возникали, дробились вновь и угасали многочисленные побочные ветви. Фердинанд I в 1564 г. еще раз поделил наследство между тремя сыновьями: помимо Нижне- и Верхнеавстрийских владений теперь выделилась Штирия, Каринтия и Крайна, принадлежавшая отныне эрцгерцогу Карлу и его потомкам с центром в Граце (Штирийская ветвь), и Тирольское герцогство, в котором правил ставший впоследствии знаменитым меценат и собиратель эрцгерцог Фердинанд. Он скончался без законных наследников в 1595 г. (внебрачный сын его Карл получил специально выделенное для него графство Бурггау в Передней Австрии), а Тироль позже вернулся в общий домен.

Максимилиан II порвал со старым обычаем: он завещал своим наследникам лишь титулярные апанажи, по сути — кормления с отдельных областей, не связанные с владетельными правами. Шаг императора, несомненно, диктовался правительственной мудростью: многочисленные сыновья в случае предоставления удельных прав попросту могли раздробить на мелкие части внушительный наследственный блок. С другой стороны, пустые титулы подтолкнули сыновей к поиску серьезного территориального подспорья, что спровоцировало в годы правления Рудольфа II (1576–1612) знаменитую «распрю братьев». Младший брат императора эрцгерцог Матиас сперва отважился вмешаться в нидерландскую авантюру, мечтая о наместничестве в восставших против испанцев провинциях, а позже, потерпев фиаско, выступил непосредственно против Рудольфа. Развернувшаяся на многие годы внутрисемейная смута повлекла новые передел наследства, отказ Рудольфа в пользу Матиаса от австрийских земель, а потом от Венгерской и Богемской короны. Противостояние, сильно подрывавшее авторитет династии, закончилось лишь со смертью самого Рудольфа в январе 1612 г. Кончина, в свою очередь, бездетного Матиаса в 1619 г. выдвинула на передний план Штирийскую ветвь, в лице Фердинанда II (1619–1637) занявшую престол.

Окончательно вопрос престолонаследия был откорректирован лишь Прагматической санкцией 1713 г. Согласно ее положениям отныне в случае пресечения мужского колена корона наследовалась по женской линии в зависимости от степеней родства.

Воззрения императоров на свои обязанности, правительственные концепции, сам стиль правления предопределялись условиями эпохи. Религиозные потрясения XVI в. и кровавую драму Тридцатилетней войны следует отнести к безусловно самым значимым импульсам. Для венценосцев, начиная с Максимилиана I вплоть до Рудольфа II и Матиаса, типичным было влияние позднегуманистической культуры, глубокая религиозность, сочетавшаяся с интеллектуальной увлеченностью в духе постижения гармонии мира и служившая, как считалось, целям «общего блага». Уже Максимилиан I ощущал себя космополитическим арбитром, ответственным за поддержание христианского миропорядка на основе личного благочестия и уважения принципов «общего блага». Внук его Карл V руководствовался в первые годы своего правления концепцией италоцентризма канцлера Меркурино Гаттинары, большого поклонника великого Эразма Роттердамского. Реализация ее поставила Карла в состояние перманентного конфликта со всеми соседями, включая папу и дорого обошлась императорским интересам в самой Германии. Но Карл до самого конца смотрел на себя как на верховного гаранта мира, обязанного восстановить рухнувшее единство Церкви и отстоять Европу от посягательств османов. И точно так же его наследники младший брат Фердинанд и племянник Максимилиан II хлопотали о мире, будучи готовыми дать место под общей крышей даже иноверцам-лютеранам целиком в соответствии с пониманием собственных задач как защитников всехристианского согласия.

На пике «конфессиональной эпохи» от императора требовались прежде всего качества религиозного бойца. Таков был идеал для Фердинанда II и — правда, в меньшей мере — его сына Фердинанда III, которому оба старались соответствовать. Война и кипучая деятельность уплотняли общение с высшей совещательной инстанцией Тайным советом и в еще большей мере с ключевыми фигурами собственного окружения, такими как Ульрих фон Эггенберг или Максимилиан фон Траутманнсдорф. Неизбежно возрастала и роль духовников, подобных Мартину Бекану и иезуиту Вильгельму Ламормэну, хотя их влияние на принятие конкретных решений не может быть подтверждено документально и, скорее всего, носило характер лишь существенной, но все же одной из составляющих. Сама модель правления, правда, не становилась от этого более персональной: она лишь резче выделяла круг доверенных лиц.

Габсбурги сумели сохранить лучшие в Европе традиции фамильной солидарности. Перед нами, за редким исключением, многодетные семьи, не знавшие больших раздоров. В их истории раннего Нового времени не было темных и тем более кровавых пятен. Распря братьев в царствование Рудольфа II осталась лишь эпизодом.

Со времен образования Священной Империи сохранялась главная особенность организации двора германских монархов: существовал двор императора как совокупность собственно имперских должностных лиц, и двор собственно короля Германии как хозяина наследственных земель. Если императорский двор как таковой всегда был «атомизирован», распылен по владениям отдельных династов обладателей должностей и представал в цельном виде лишь в рамках надворных съездов (Hoftage), а позже Рейхстагов, то двор короля выступал постоянно функционирующей, зримой величиной, состоявшей из личного хозяйства и административного аппарата. Именно его мы будем иметь в виду в этом разделе.

Габсбурги в XVI в. стремились сблизить свой двор со сферой управления Империей и новыми инкорпорированными землями, сделать его более «имперским», что наложило характерную печать на развитие институтов и должностей. До начала XVI в. он мало чем отличался от дворов прочих территориальных властителей. Заимствование Максимилианом I элементов бургундской придворной организации и преобразования, задуманные в присоединенных землях, повлекли перемены. Они выразились в более строгом разграничении отраслевого управления и во все более энергичном размежевании личного хозяйства и административной сферы. В этом смысле правы те историки, которые полагают, что в эпоху Максимилиана I имперские земли оказались сильнее, чем прежде, вовлечены в развитие институтов, свойственных западному региону, давно уже сложившихся и апробированных во Франции, Бургундии или Англии. Но совершенно неверно из этого делать вывод об ущербности имперского пути: исторические условия Германии долгое время делали попросту ненужными нововведения подобного рода. Тяжелое наследие отца, амбициозность сына, широкая династическая политика, начавшиеся длительные воины, наконец, борьба с сильной сословной оппозицией требовали нового импульса.

При дворе Максимилиана I была введена роспись штатов и создана придворная бухгалтерия, упорядочившая размеры и выплату жалованья. За год до своей кончины в 1518 г. он распорядился довести до конца начатые преобразования, отраженные в т. н. «Инсбрукском уложении» (Insbrucker Libellum). На основании этого документа мы в сущности впервые можем говорить о структуре и численности двора.

В дальнейшем штаты регламентировались специальными королевскими указами, чаще всего именуемыми «Надворными уложениями» (Hofоrdnungen). Фердинанд I создал ту модель двора, которая стала основой для последующих Габсбургов. Формально придворные штаты распускались после кончины монарха. Новый государь был обязан издавать и новые придворные уложения, регламентирующие и корректирующие работу слуг и должностных лиц, — традиция, сохранявшаяся до конца Империи. На деле, впрочем, часто наблюдалось перемещение отдельных лиц и даже целых групп придворных покойного государя ко двору его наследника. Кроме того, уже в XVI в. сложилась гибкая система всевозможных поощрений, денежных пенсий и почетных должностей, позволявшая формально сохранять на местах слуг своих предшественников. Это служило одной из причин постоянного, хотя и не всегда быстрого, роста придворных штатов, их разбухания.

Строго говоря, нельзя говорить о дворе как о внутренне цельном органе. В соответствии с давней сословно-иерархичной традицией мы никогда не видим собственно «один» двор государя. Он всегда носил сложносоставной, «композитарный», вид. Рядом с собственно двором императора находился двор его супруги, наследников престола, наследниц и многочисленных родственников. У всех у них были свои придворные штаты, и все они управлялись собственными регламентами, хотя и утверждаемыми самим королем. Совершеннолетние наследники или супруга имели право назначать на должность в свой двор, но только с согласия, пусть и формального, самого государя. Право императора вмешиваться в придворные штаты родственников обозначало и юридическое старшинство «большого» королевского двора перед остальными. Количество автономных, «малых» дворов напрямую зависело в таких условиях от числа наследников.

Численный состав относительно хорошо прослеживается с упомянутого уложения 1518 г. В нем перечислено 450 человек, включая стражников, советников, секретарей и личных слуг. По подсчетам А. Колера, двор Фердинанда I в 1526–1527 гг., в период его наместничества в Германии, насчитывал 360 персон. В 1554 г. в канун восшествия на имперский престол он увеличился до 550 человек. В то же время штаты наследника, будущего Максимилиана II, состояли из 325 персон. В год смерти Максимилиана II в 1576 г. его двор по численности едва ли превосходил двор отца ок. 530 человек. Спустя 100 лет произошел настоящий скачок: в царствование Леопольда I его окружение уже насчитывало примерно 1000 служащих. Ближе к середине XVIII столетия эта цифра удвоилась: двор Габсбургов, бесспорно, был самым многочисленным в землях Империи.

Как уже говорилось, с начала XVI в. резче, чем прежде, разграничивались личное хозяйство и административный аппарат. Этo, впрочем, не означало отсутствия единой иерархии. Двор образовывал лестницу чинов и званий, привычную для других южнонемецких дворов с некоторыми заимствованиями под влиянием Бургундии, касавшимися, впрочем, в большей мере административного хозяйства и церемониала. Причем в этой последней сфере подражание Бургундии сменилось при Фердинанде I испанским влиянием.

Штаты личного хозяйства распадались на три ступени должностей. Верхушку образовывали обладатели высших придворных постов. Первое место среди них занимал главный гофмейстер (Obersthofmeister, Obristhofmeister, позднесредневековая лат.: magister curiae, summus magister curiae), возглавлявший придворные штаты и надзиравший за всем личным хозяйством государя, зa пределами его компетенции оставались лишь высшие административные инстанции Придворный совет и Тайный совет, хотя по должности он обязан был участвовать в работе всех этих учреждений. Сам пост уже в XVI в. обладал оттенком почетной представительности, а в XVII в. превратился в синекуру под рукой у гофмейстера находился целый штат заместителей. Центральной фигурой среди них был главный камерарий (Oberstkämmerer, obrist camrer, позднесредневековая лат.: magister cubiculariorum), в чем, по мнению некоторых историков, выразилось бургундское влияние, поскольку в других немецких княжествах камерарии подчинялись гофмаршалу, а при бургундском дворе они, напротив, обрели второе место после гофмейстера. Должность камерария, прежде ответственного за сокровищницу и государево жилье, теперь преобразовалась в распорядителя по делам всех королевских резиденций, смотрителя личных покоев государя, его гардероба. Ему подчинялась вся дворцовая челядь, привратники, врачи и ювелиры. Камерарий обязан был организовывать весь годичный цикл придворной жизни, начиная от выездов государя в провинцию или Империю до отправления династических торжеств и приемов. Ему поручалась закупка произведений искусства, изготовление драгоценностей и представление подарков придворным и иноземным представителям. Столь важные обязанности и рост двора требовали непрерывного увеличения штатов помощников, из которых позже в XVII в. выросла служба камергеров. Камерарию непосредственно подчинялись главы пяти ведомств. На плечи главного гофмаршала (Obersthofmarschall, Obristhof marschall) ложилось все материальное обеспечение штатов и резиденции вплоть до пошива платья, заготовки дров и свечей. Он надзирал за дворцовой охраной (трабантами), профосами, фурьерской и квартирмейстерской службами. Его считали ответственным за поддержание надлежащий дисциплины среди придворных, он обязан был пресекать конфликты, расследовать и докладывать о всевозможных нарушениях. Главный шенк (Oberstschenk) управлял столованием государя и следил за винным погребом. Главный кухмейстер (Oberstküchenmeister) курировал королевскую кухню, главный шталмейстер (Oberststallmeister) возглавлял конную службу, а главный егермейстер (Oberstjägermeister) был ответственен за различные охотничьи мероприятия. В начале Нового времени под началом этих должностей разворачивались целые штаты слуг, а сами должности все больше утрачивали рабочий характер. Они превращались в хорошо оплачиваемые, очень престижные и почетные должности.

Под управлением начальников ведомств располагался штат придворных юнкеров (от нем. Jungherr — молодой дворянин, молодой наследник), под которыми до конца XVI в. иногда понимали вообще всех зачисленных на службу дворян. Собственно на юнкерскую должность можно было попасть по достижении совершеннолетия, которое приравнивалось к способности носить оружие (wehrgemacht). При дворе вступление во взрослый возраст сопровождалось церемониалом, сильно напоминавшим возведение в рыцарство: либо сам государь, либо лицо, его замещавшее, перед собранием придворных вручали дееспособному дворянину клинок. В зависимости от подчиненности штатам различались гофюнкеры, камерюнкеры, ягдюнкеры и т. д. Присутствие их при дворе, как правило, имело обязательный характер. Самую низшую ступень в благородной иерархии двора занимали пажи (от лат. pages), несовершеннолетние отпрыски дворянских семейств, как и юнкеры, подчиненные отдельным ведомствам (гофпажи, камерпажи, штальпажи, ягдпажи и т. д.). Впрочем, юнкерская и пажеская службы пожизненно не прикрепляли ко двору. Как и в остальных крупных немецких княжествах, габсбургский двор выступал своеобразной школой дворянской молодежи: в пажи и юнкеры часто зачисляли по ходатайствам собственных сословии или иноземных дворов. Вручение оружия отнюдь не гарантировало прыжок в юнкерский разряд: необходимы были вакансии, а сроки службы предварительно обговаривались с ходатаями. По истечении их дворянин теоретически обязан был вернуться домой.

Личное хозяйство — зримая ипостась харизмы государя. Растущие штаты, высокое жалованье, пышный церемониал превращали габсбургский двор в классический образец церемониально-аристократического двора по классификации Ф. Бауэра. Впрочем, в основе здесь лежали все еще средневековые традиции, свойственные прочим немецким княжествам.

Иную картину дает административный аппарат. Придворный совет, Канцелярия, позже Тайный совет возникли во многом под влиянием бургундской практики в том виде, в каковом ее застал молодой Максимилиан в последней четверти XV в. В 1497–1498 гг. в наследных землях был конституирован Придворный совет (Hofrat, Consilium aulica), схожий по своим параметрам с королевскими советами других стран и выросший из давнего обычая консультации с высокопоставленными чиновниками двора. Помимо бургундских корней свою роль сыграло и огромное желание молодого императора поскорее заполучить совещательный орган, которому было бы под силу разбирать общеимперские дела. Кроме того, проиграв сословиям в схватке за Камеральный суд, в котором у короны оказался минимум представительства, император хотел передать новой инстанции часть судебных полномочий. Не привыкшие к столь огромным задачам сословия просили оставить за Советом лишь дела наследственных земель, но государь остался непреклонен, напомнив в 1510 г., что Австрия — это тоже часть Империи и ее представители обязаны делить места с чинами других имперских земель. Согласно упомянутому Инсбрукскому уложению 1518 г. в состав Надворного совета входила по меньшей мере 21 персона, в том числе канцлер, гофмейстер, шатцмейстер и другие чины. Имена же и число надворных советников в первые годы правления Фердинанда I как наместника Германии нам неизвестны. Некоторая ясность наступает лишь с 1526–1527 гг., с появления целого ряда указов, регламентирующих состав двора. Советниками числились обладатели тех же должностей, что и при Максимилиане, общим числом до 20 человек.

Поворотным моментом стал 1559 г., когда после восшествия Фердинанда на имперский престол Совет был окончательно преобразовали в Имперский придворный совет (Reichshofrat, Consilium imperiale), тем самым узаконив его статус общеимперского учреждения. Впрочем, в нем, как и раньше, разбирались дела наследственных австрийских земель, что придавало всему органу своеобразный двойственный характер. Но еще важнее было окончательное утверждение за Советом судебных полномочий. Тем самым была достигнута заветная цель короны: укрепить свои позиции верховного судьи для имперских сословий — то, чего лишь в половинчатой форме удалось добиться Максимилиану I. К тому же состав Совета назначался только императором.

Полномочия Совета неоднократно корректировались, в частности, Оснабрюкскими статьями 1648 г., но всегда сохраняли основное ядро. Совет выступал высшей инстанцией по вопросам имперских ленов: в нем подлежали улаживанию все споры относительно наследования выморочного имущества и статуса собственности. Своим решением он мог легитимировать внебрачных детей имперских чинов с разрешением вступать в наследство родителей. Сверх того, в Совете разбирались все спорные дела, связанные с раздачей имперских привилегий, титулов, дворянских дипломов и гербов, что в совокупности отражало всю сферу полномочий собственно императорской власти. Совет также выносил решения по уголовным делам имперских сословий, если они не были связаны с нарушением земского мира.

Для XVI в. был весьма показателен стиль работы этого органа: он, строго говоря, занимался не столько сугубо правовым исследованием вопроса, сколько улаживанием самого конфликта. Важность для него имело вынесение приемлемого для споривших сторон решения, выработка компромисса, что особенно было важно императорам «эпохи Аугсбургского мира», стремившимся избежать любого обострения внутри Империи. Не случайна была и критика в адрес Совета со стороны юристов разных религиозных лагерей, считавших процедуру выработки итогового вердикта не всегда законной. Тем не менее гибкий механизм работы привлекал подданных, разуверившихся в волоките Камерального суда, создавал определенную притягательность. Репутацию повышала и сама процедура работы: Совет инициировал назначение особых комиссий для исследования обстоятельств дела на местах. Комиссары занимались сбором всей информации, а не только доказательств по какому-либо конкретному пункту. Итоговое решение выносилось лишь после ознакомления с обстоятельными реляциями комиссаров. Деятельность Камерального суда, напротив, выглядела несравненно более громоздкой: по каждому случаю здесь уполномочивался местный судья, сильно зависимый от властей, работа которого ограничивалась лишь сбором доказательств.

Судебные функции, впрочем, не вытесняли совершенно правительственных. Совет продолжал давать рекомендации по административно-политическим вопросам, но в гораздо большем объеме они отходили теперь Тайному придворному совету.

В ходе Тридцатилетней войны протестантские сословия неоднократно упрекали Совет в предвзятости и «карманности» и требовали ограничить его деятельность только имперским регионом. Фердинанд II в 1620 г. вынужден был пойти на уступки: наследственные инкорпорированные земли изымались из сферы его компетенции. В конфессиональном отношении Совет, однако, оставался рупором католической партии: чаще и охотнее к его услугам прибегали католические подданные короны. В вестфальских статьях протестанты добились паритетного представительства всех конфессий и, кроме того, настояли на поднадзорности его особой ревизионной комиссии по аналогии с той, которая согласно Аугсбургскому религиозному миру 1555 г. назначалась для проверки деятельности Камерального суда. Император вынужден был пойти на попятную и в этом вопросе, но реально деятельность этой комиссии значилась лишь на бумаге. Равенство конфессий также не было соблюдено: протестанты были здесь в меньшинстве и в XVIII в. Император слишком дорожил своим детищем, чтобы жертвовать им даже в относительно спокойное время после 1648 г. Ныне историки все меньше склонны говорить о конкуренции между двумя главными судами Империи: в целом оба учреждения: и Надворный совет и Камеральный суд — дополняли друг друга и вносили свою лепту в укрепление внутреннего мира.

Совет состоял из президента и заседателей, число которых росло: в середине XVI в. их насчитывалось от 12 до 18, в 1659 г. — 24, в 1711 г. — 30. Собрание делилось на скамьи «дворян» и «ученых», под которыми, собственно, следовало подразумевать неаноблированных юристов. Но уже в XVII в. состав Совета был представлен только дворянами, включая дипломированных юристов, получивших низший дворянский титул.

Финансовые дела разбирались Казначейством, Надворной камерой (Hofkammer; Camera aulica). Максимилиан I создал ее для наследственных земель: в 1494 г. — для Тироля, в 1495 г. — для Нижней и Верхней Австрии. Но развить из новых инстанций общеимперский орган, занимавшийся сбором налогов с имперских чинов, не получилось ввиду того, что собственно само имперское налогообложение ограничивалось преимущественно лишь финансированием военных кампаний (т. н. общий пфенниг) и содержанием нескольких верховных институтов (Камеральный суд), для чего не требовался постоянный орган. Кроме того, сословия всегда рассматривали взносы как выражение своей доброй воли и резко противились централизации денежного хозяйства. Карл V, вынужденный постоянно дробить свои усилия между двумя коронами, не мог продвинуть дело вперед, и функции Казначейства ограничивались лишь австрийскими землями. Фердинанд I старался упорядочить его работу. В 1527 г. своим пражским указом он определился со штатом: во главе казначейства значился генеральный шатцмейстер (General Schatzmeister, Tavemicus, magister tavemicorum) им был тогда давний знакомец государя, опытный и хитрый хозяйственник Ганс Гофманн. У него в подчинении числился один камеральный советник (Hofkammerrat), хофпфенниг-мейстер (Hofpfennigmeister) и «камер-секретарь» (Kammer Sekretär). В 1568 г. должность шатцмейстера была заменена президентом камеры (Kammerpräsident). Впрочем, дело с централизацией ведомственной работы даже в наследных землях продвигалась с трудом. Раздел 1564 г. повлек учреждение аналогичных инстанций в Граце и Инсбруке, лишь формально подведомственных Вене, на деле же сильно зависимых от тамошних династов. Особенно это касалось присоединенных королевств и прежде всего Венгрии, где стремление сохранить внутреннюю автономию было всегда особенно сильным. «Распря братьев» внесла дополнительный хаос: эрцгерцог Матиас по мере расширения подвластного ему массива территорий создавал там в сущности параллельные органы управления, в том числе и свое Казначейство, ведавшее доставшейся ему частью Австрии. Положение с финансами было настолько тяжелым, что в 1613 г. потребовалась целая программа реформ. Впрочем, стабилизация хотя и последовала, но на старой почве: на протяжении всего XVII в. сохранялось территориальное дробление, и венский камерпрезидент мог лишь доводить до региональных казначейств распоряжения государя. Те же передавали организацию денежных вопросов местным властям и дожидались их вердикта, реально ограничивая свои полномочия бумажной подочетностью Вене. Изменения проявлялись лишь в разбухших штатах и в отраслевой специализации. Первоначальный секретариат теперь стал Канцелярией надворной камеры (Hofkammer — Kanzlei), которая с Фердинанда II состояла из трех «экспедиций»: по делам Империи и Нижней Австрии, Богемии и Венгрии. Единого и согласованного во всех своих частях финансового управления Габсбургам до XVIII в. создать так и не удалось.

В указе Фердинанда от 8 февраля 1527 г. впервые упомянута должность президента Тайного совета: им значился тогда епископ Тренто Бернар фон Клее. Историки обычно считают эту дату днем рождения знаменитого учреждения. В его состав при Фердинанде входило шесть человек: канцлер, гофмейстер, гофмаршал, верховный канцлер Богемской короны и позже, судя по сообщениям итальянских дипломатов, оба престолонаследника эрцгерцоги Максимилиан и Карл, которых стареющий император привлекал, видимо, в целях совершенствования правительственных навыков у сыновей. Круг дел, подлежавших обсуждению, ограничивался первоначально династическими и внешними проблемами исключительной важности. Впоследствии состав Совета все время варьировался. До Фердинанда II он не превышал восьми советников. При Фердинанде число советников явно выросло: в 1628 г. мы видим уже 15 членов, в 1636 г. — 20. Совет назначался государем, и в основе назначений лежали персональные решения, но почти все участники были тесно связаны с придворной и административной службами, включая церковную стезю. Леопольд I с 1664 г. озаботился реорганизацией этой важнейшей инстанции, и в 1669 г. она была преобразована в Тайную конференцию (Geheime Konferenz), причем первоначально ее состав ограничивался только тремя членами, а позже был расширен до 13.

Как и любое другое придворное учреждение, Совет функционировал лишь при жизни монарха: он распускался после его смерти, хотя наследник мог включить в новый состав и старых членов. Круг обсуждавшихся вопросов охватывал прежде всего «международные», династические проблемы, к которым постоянно добавлялись отношения с собственно имперскими княжескими дворами и дела, касавшиеся управления наследными землями. Так, после кончины Рудольфа II Тайный совет и его глава знаменитый Мельхиор Клезль вынуждены были разрабатывать концепцию финансовой реформы в видах оздоровления сильно пошатнувшегося денежного хозяйства короны. Династические коллизии, раздел 1564 г., позволивший сформировать вокруг родственных династов свои совещательные органы, наконец, затяжной конфликт Матиаса с Рудольфом в начале XVII в. отрицательно сказывались на работе этой важнейшей инстанции: в конкуренции с императором Матиас собрал вокруг себя в сущности свои собственный Тайный совет, во главе которого был поставлен Клезль; однако последний лишь по временам мог присутствовать на Совете и возглавлять его работу.

В отличие от Имперского придворного совета, деятельность котоporo была строго регламентирована, Тайный совет носил персональный характер. По мнению лучшего знатока леопольдинской Тайной конференции С. Зинеля, ее и вовсе нельзя считать некоей самостоятельной инстанцией: по своему составу и режиму работы она всегда оставалась плодом монаршего произвола. Разумеется, последнее слово было за государем, но сам Совет постоянно выступал полем столкновения личных амбиций и точек зрения. Клики и группы формировались преимущественно по признакам землячества, родства или патронажа вокруг сильных личностей. Так, при Фердинанде II тон задавали сторонники Ульриха фон Эггенберга, личного друга императора, «эггенбергская клика», куда входили аббат Кремсмюнстера Антон Вольфрад, президент Военного совета Рамбальдо Коллальто и глава австрийского Казначейства Иоганн Баптист Верда фон Верденберг. С 1633 г. она уступила место людям из окружения престолонаследника, будущего Фердинанда III. Первую скрипку среди них играли Максимилиан фон Траутманнсдорф, Вильгельм Славата и Гундакер фон Лихтенштейн. Как и в остальных сферах придворной жизни, в ходу было совмещение должностей: тот же Траутманнсдорф с 1637 г. состоял директором Тайного совета, будучи одновременно оберстгофмейстером императора. Лишний раз подтверждается мифичность институционного плюрализма при дворах XVII в.: до отраслевой автономии было еще очень далеко. Лучше всего это иллюстрируется персонализацией самой власти, резко возросшей после Тридцатилетней воины: ответственность за важнейшие решения возлагалась не на «институты», а на узкую группу придворных, в руках у которых сосредоточивались все ключевые посты. Конечно, здесь можно увидеть проявления «абсолютистской тенденции», но с очень важной поправкой: в Империи «абсолютистская» ипостась не имела ничего общего с каким-то новым качественным скачком самой власти. Тенденцию хорошо иллюстрирует история Совета в XVII в. Внешне все решения принимались коллегиально, но сам Совет все время эволюционирует в сторону сужения своего «активного ядра». С 1628 г. и особенно с 1652 г. все чаще проходят совещания узким кругом, в т. н. депутациях при участии двух-четырех самых доверенных лиц. При Леопольде «депутации» обрели твердый статус. Отныне они обязаны были предварительно обсуждать и готовить все вынесенные на решение Совета вопросы.

В 1556 г. мы встречаем и первое упоминание о Придворном военном совете (Hofkriegsrat, consilium bellicum) высшей совещательной инстанции по военным вопросам. Инициатором вновь был Фердинанд I, а не Карл V, обреченный разрываться между двумя монархиями. Постоянная турецкая угроза, непрекращавшиеся столкновения на дунайском пограничье вынуждали Фердинанда всерьез задуматься над обороной подвластных ему земель. Потому само учреждение задумывалось первоначально именно как главный штаб по борьбе с османами. Совет планировал кампании и осуществлял управление войсками, а также ведал всеми вопросами обеспечения армий в мирные годы. Но очень скоро обнаружилась необходимость в координации с региональными силами, особенно с властями и сословиями инкорпорированных владений, находившихся под непосредственным ударом турок. Так, после династического раздела 1564 г. был учрежден еще один Совет в Граце, призванный следить за положением дел на границах Хорватии и Славонии и в сущности подконтрольный штирийским Габсбургам. Также обзавелся собственным военным присутствием (Kriegsstelle) в Инсбруке Тироль, долгое время остававшийся самостоятельным массивом в структурах австрийских владений. Все они формально подчинялись Надворному военному совету, на деле же сильно зависели от местных властей. Достичь единства было нелегко, особенно учитывая особый статус венгерских владений, где комплекс военных вопросов был поднадзорен палатину и местным сословиям. Лишь постепенно Габсбургам удалось консолидировать военное управление, чему немало способствовало укрепление их позиции в наследственных землях в ходе Тридцатилетней войны. Другой проблемой, вставшей самым острым образом с XVI в., было финансирование войск, требовавшее тесных межведомственных усилий. Приходилось работать прежде всего с Надворным казначейством в Вене, казначействами подвластных земель, особенно Венгрии (Ungarische Kammer, Camera hungarica), и Надворной канцелярией. Споры вращались вокруг извечной проблемы: Совет требовал все больших расходов, а казначейства стремились их всячески ограничить. Тяжкий опыт войн XVII в. заставил Габсбургов разрубить гордиев узел: в 1697 г. была создана своего рода межведомственная комиссия, депутация по общественным, хозяйственным и военным делам (Deputation des publico-oeconomico-militaris), куда входили главы всех трех ведомств и которая выработала концепцию создания и содержания единых вооруженных сил подвластных Габсбургам земель.

Во главе Совета стоял председатель, ключевыми фигурами в его составе были начальник арсеналов (Obristzeugmeister), надзиравший за крупнейшими базами и складами военного имущества в Граце, Лайбахе (Любляна), Триесте и Праге, а также начальник крепостей и ответственный за фортификационные работы (Bausuperintendant), позже подчиненный верховному комиссару по вопросам военного строительства (Obristbaukommisar), местом пребывания которого с 1560-х гг. стала Вена. Главный провиантмейстер (Obristproviantmeister) ведал продовольственным снабжением, наймом — главный мустермейстер (Oberstmustermeister), а оплатой кригсцальмейстер (Kriegszahlmeister). Фердинанд III ввел должности президента и вице-президента Совета. Кроме того, по окончании Тридцатилетней войны, в 1650 г., был создан пост генерального военного комиссара (Generalkriegskommissar), призванного контролировать все вопросы интендантской службы и готовить годовую смету расходов, которая потом передавалась на рассмотрение финансовым учреждениям. При Совете функционировала Надворная военная канцелярия (Hofkriegskanzlei, Cancellarla Bellica), занимавшаяся текущим делопроизводством и состоявшая из секретарей, регистраторов, экспедиторов и переводчиков.

Во главе Совета с самого начала стояли боевые офицеры, имевшие опыт многолетних кампаний, часто из незнатных фамилий. С середины XVII в. президентами Совета оказывались первоклассные стратеги, такие как Раймонд Монтекукколи в 1668–1691 гг. или принц Евгений Савойский в 1703–1736 гг.

Громоздкий механизм военных ведомств в целом выдержал испытание Тридцатилетней войной — самой тяжелой пробои сил за всю историю Габсбургов раннего Нового времени. Был соблюден баланс интересов сословий инкорпорированных земель и короны даже после подавления чешского восстания в 1620 г. Избавившись от балласта многочисленных промежуточных звеньев, «военных комиссариатов» военных лет, распущенных после 1648 г., Габсбурги смогли содержать пусть небольшую, но все же постоянную армию. В 1650–1651 гг. она состояла из 5000 сабель и 14 500 ружей полкового состава, размещенных большей частью по пограничным крепостям. К концу века численность возросла до 100 000 чел.

Военный бюджет XVI в. состоял на две трети из средств Богемской короны и на треть из австрийских. Постановления 1697 г. исчисляли годовое финансирование в 12 млн гульденов, из которых львиная доля 4 млн приходилась на Венгрию. Но создание собственных войск ничего не меняло в дуалистичной основе самой имперской военной машины: собственно от имперских сословии Габсбурги, как и прежде, получали, пусть и на реорганизованной основе, строго определенные квоты контингентов.

Текущее делопроизводство сосредотачивалось в Надворной канцелярии (Hofkanzleì, Cancellaria Aulica), работе которой бургундский опыт Максимилиана придал более стройные формы. Карл V всю свою жизнь выступал пленником многочисленных канцелярий и секретариатов, учреждаемых и ликвидируемых по мере усложнения задач короны. Фердинанд, обреченный защищать интересы германо-австрийского сектора семейной державы, заложил будущее именно австрийской традиции. Громадный круг династических и владетельных проблем влек стремительное разбухание штатов. К 1556 г. его Канцелярия распадалась на несколько секретариатов. Самыми важными из них были по делам австрийских наследственных земель, собственно Империи, Испании, Бургундии, Франции. Еще один секретариат ведал сношениями с апостольским престолом. Формально отдельные канцелярии занимались администрацией корон Богемии и Венгрии. Реально же их старались как можно теснее привязать к австрийским владениям. В 1637 г. в росписи штатов Фердинанда II они даже не были упомянуты, фигурировали лишь богемская и венгерская экспедиции (Expeditio bohémica, Expeditio hungarica) в составе Австрийской канцелярии.

В первые годы правления Фердинанда I вроде бы давала о себе знать былая средневековая традиция: Канцелярия управлялась клириком, епископом Бернаром фон Клесом. После его кончины в 1539 г. Фердинанд решил не замещать собственно пост канцлера. Вместо него была введена должность вице-канцлера, отправлявшаяся профессиональными юристами. Первым из них при Фердинанде стал Георг Гингер фон Роттенэкк, специалист в области канонического права и патристики. Его сменил на этом посту в 1544 г. выпускник Тюбингенского университета без дворянского диплома Якоб Ионас, а в 1558 г. преемником его стал уроженец Ульма знаменитый Георг Зельд. К тому времени Зельд уже состоял в должности имперского вице-канцлера, получив назначение от Карла V еще в 1547 г. Тем самым Королевская и Имперская канцелярии соединились теперь в одном лице. Отныне речь шла собственно об Имперской канцелярии и канцеляриях Богемии и Венгрии. Фердинанду удалось совершить весьма тонкую операцию, совместить важнейшие должности Империи и короны. От успеха ее зависела и степень контроля над имперскими землями: покойный император Карл оставался «чужим» венценосцем для Германии, Фердинанду предстояло искусно «срастить» владения династии с Империей. Во многом это ему сделать удалось.

Имперская канцелярия (Reichshofkanzlei) во главе с вице-канцлером отныне и наряду с Имперским придворным и Тайным советами стала важнейшим каналом влияния короны на имперские земли. До начала XVII в. пост вице-канцлера контролировался дипломированными юристами из горожан. Императору было важно иметь здесь своих людей, поскольку вице-канцлеры готовили проекты, обсуждаемые на Рейхстаге, и были посредниками на переговорах курфюрстов и сословий. На смену уже упомянутому Зельду в 1563 г. пришел Иоганн Баптист Вебер, верный помощник Фердинанда I и его сына Максимилиана II. Опытные юристы, вице-канцлеры всячески стремились поддержать компромисс между престолом и религиозными партиями. С начала XVII в. эту должность замещают потомственные дворяне, причем в регистре имен начинают преобладать непосредственные подданные Габсбургов. Это был знаковый рубеж: в условиях растущей нестабильности императоры стремились «одомашнить» столь значимую должность, посадить на нее надежных ленников короны. Имперская канцелярия потихоньку превращалась в кузницу опытных юристов и администраторов, преданно служивших престолу. Она сохранила структуру секретариатов, число которых и численный состав постоянно варьировались. Особое место занимал испанский секретариат — вплоть до конца правления Карла VI. Родство с мадридской короной и заинтересованность в испанской силе, особенно на полях Тридцатилетней войны, заставляли венских Габсбургов всегда очень внимательно следить за происходившим на Пиренеях.

Как и в прочих надворных ведомствах, практиковалось совмещение должностей: последний канцлер, епископ Клее, был, как мы помним, одновременно главой Тайного совета. Через канцлера и вице-канцлера шла вся важнейшая корреспонденция, касавшаяся имперских вопросов и состояния дел в наследственных присоединенных землях, он представлял регулярные доклады своему государю, состоял в Тайном совете и имел мощнейшие рычаги влияния на правящий курс.

В 1620 г. была выделена отдельная Австрийская канцелярия (Östeneichische Kanzlei). Как уже говорилось, Фердинанд II, идя навстречу сословиям, ограничил компетенцию Имперского Надворного совета только землями Империи. Тем самым Австрийской канцелярии отошли и все судебные прерогативы, включая функции высшего апелляционного суда. Центр тяжести в принятии главных решений, касавшихся всей Империи, окончательно сместился в Тайный совет, Имперский Надворный совет и в Имперскую канцелярию.

Как нельзя лучше двор Габсбургов отражал стремление опереться на надежную клиентелу среди низшего и высшего дворянства. Его история XVI–XVIII вв. — история постоянно менявшихся фракций. При дворе Фердинанда I нашлось место друзьям детства испанцам и нидерландцам. Позже они будут вытеснены австрийцами и чехами, особенно в правление Рудольфа II. Императоры-штирийцы вновь широко откроют двери австрийцам, уроженцам западноимперских земель и итальянцам, всегда, однако, оставляя подле себя надежную группу католиков из Богемии. Конфискация земель мятежных чешских дворян и испомещение на них новой интернациональной клиентелы — блестящий правительственный шаг, позволивший укрепить позиции в инкорпорированных землях. Так, в первой половине XVII в. венский двор превратился в настоящий сплав региональных и национальных групп. Управление ими не только помогало компенсировать недостаточную эффективность правительственных инстанций, но и ясно указывало на важность и подчас ведущую роль протекции, социальной стратегии в сравнении с бюрократическими усилиями. Император не мог превратить курфюрстов в простых титулованных слуг при его утреннем туалете, зато служба при его дворе была пределом мечтании для многих из благородных ленников имперских князей.

Развитие властных институтов в землях Габсбургов в XVI–XVII вв. хорошо показывает проблематичность строгих суждений. В механизме их функционирования и в самих задачах трудно сыскать резкий разрыв с поздним Средневековьем. В эпоху Карла V династии было важно сохранить прочный плацдарм в самой Империи, не дать «соскользнуть» на периферию в условиях резкого расширения подвластных территорий. Интеграция осуществлялась с опорой на старое наследие, в формах, привычных сословному обществу той поры: речь шла не о расширении компетенций самого государя или подконтрольных ему учреждениях и не о централизации в категориях политологии XIX в. Перед нами картина постоянных компромиссов между властью и подданными, между королем и сословиями инкорпорированных королевств и им же как императором и Империей в целом. Они приспосабливались к особенностям регионов и ситуации и создавали эффект своеобразной «многоукладности». Здесь не видно проблесков «абсолютизма», если под таковым подразумевать модель В. Рошера полуторавековой давности, здесь нет ясно выраженного движения в сторону «современной государственности» — мы не видим ни одного критерия, который бы говорил об отделении власти от общества. Религиозный раскол и Тридцатилетняя война заставляли мобилизовывать силы и содействовали укреплению власти в наследственных землях и инкорпорированных королевствах, отчасти подтверждая тезис И. Бурхардта о государствообразующей функции войны. Но это не делало власть более публичной, скорее, напротив, вынуждало договариваться с региональными элитами. Взаимозависимость династии и местных элит наглядно представала в облике венского двора XVII в. Карин Макхарди недавно предложила именовать державу Габсбургов «координирующим государством», смещая акцент с развития институтов на способность договариваться с элитой. Во всяком случае, термин представляется лучшим, нежели разного рода «ранние» или «конфессиональные абсолютизмы». Перед нами лишь слегка откорректированная модель предшествующих столетий. И в этом нам видится особенность «государственного» развития всей Центральной Европы: она самодостаточная зона, со специфическими условиями и общественными структурами, отличными от тех, которые имелись в западных регионах. Стадиально ее развитие едва ли подходит под «образцовый» стандарт централизованных монархий. Рубежи Средневековья и Нового времени здесь гораздо более туманны.

Имперский полюс

Собственно численность имперских сословий, хотя и варьировалась в раннее Новое время, но в незначительных границах. Матрикулы Вормсского рейхстага 1519 г. сообщают нам о 383 обладателях этого статуса. В середине XVIII в. их насчитывалось 273, а в 1792 г. перед самым концом самой Империи известный правовед Иоганн Стефан Пюттер составил список из 294 леннообязанных короны. Разные факторы влияли на их число: опала, отчуждение лена, вымирание обладателей. Причем далеко не всегда жалование имперским леном влекло представительство ленников на ассамблеях и место в соответствующей курии. Из упомянутых 160 интитуляций с 1582 по 1806 г. в период между 1653 и 1754 гг. лишь в 19 случаях «новоиспеченные» князья добились представительства на рейхстаге: верный знак не только консерватизма всей имперской организации, но и сознательного нежелания старой элиты разбавлять свои ряды выскочками, интересы которых подчас шли вразрез со старой фалангой.

На фоне незначительных перемен еще резче выступала стабильная первооснова, сама иерархия, увенчанная коллегией выборщиков императора — курфюрстами. Состав коллегии, ясно определенный текстом Золотой буллы, заметно изменился в XVII XVIII вв. Как важнейший институт, она оказалась под ударом религиозного раскола и первые изменения претерпела в годы Тридцатилетней войны. В 1623 г. Фердинанд II жаловал герцога Баварии Максимилиана правами на Верхний Пфальц, что автоматически означало и переход к Виттельсбахам курфюршеского достоинства, поскольку Фридрих V Пфальцский оказался в опале еще в 1619 г. из-за своей поддержки чешского мятежа. Габсбургам не удалось, однако, решительно закрепить выгодное для себя предприятие (после перехода курфюршества к Баварии у католиков оказалось прочное большинство в самой коллегии). По Вестфальскому миру Пфальц был восстановлен в своих правах, но и Бавария не лишилась курфюршеских регалий. Так впервые возник прецедент расширения состава коллегии до восьми выборщиков. Причем кальвинистскому Пфальцу была дарована и новая почетная имперская должность, поскольку Бавария сохранила старый чин трухзеса (т. е. стольника) Империи. В 1692 г. возник новый прецедент с дарованием курфюршества Дому Вельфов в лице протестантской Ганноверской линии. Впрочем, это нисколько не ослабляло католические позиции, ибо Пфальц с 1685 г. принадлежал новой пфальц-нойбургской католической ветви. Протестанты по-прежнему располагали лишь тремя голосами.

Буря реформационных лет наложила печать на работу коллегии. Преодоление открытой конфронтации между католиками и протестантами достигалось прежде всего по линии постоянных консультаций между курфюрстами. Аугсбургское соглашение 1555 г. они могли по праву рассматривать как результат собственных усилий. Вопреки, казалось бы, очевидным религиозным разногласиям позиции коллегии укрепились. Это выразилось в практике курфюршеских соглашений безотносительно к представительству на Рейхстагах. Они получили наименование курфюршеских объединений (kurverein), причем духовные курфюрсты формировали даже свое особое рейнское объединение. Уже в начале XVI в. курфюрсты заявили о своих полномочиях на съезде в Гельнхаузене в 1502–1503 гг. В 1558 г. на Франкфуртском съезде в очень напряженной атмосфере передачи императорских регалий Фердинанду курфюрсты выступили с совместным заявлением, в котором подчеркивали незыблемость своих сословных прав (Unio electoralis novissima). В начале следующего века, когда стала очевидной неспособность Рейхстага погасить религиозные разногласия, император перенес обсуждение важнейших вопросов в Курфюршескую коллегию. После того как в 1613 г. окончательно рухнули надежды оживить Рейхстаг, только курфюрсты оставались последними гарантами мира. С 1613 по 1640 г. курфюршеские съезды (Kurfürstentage) по сути подменили собой всеимперскую ассамблею. Это было, впрочем, удобно и Габсбургам, и князьям: в условиях воины требовалось принятие скорых решении по самым острым вопросам. Императору удавалось до конца 20-х гг. получать поддержку от курфюрстов и даже повлиять на состав коллегии, как в случае с баварской инвеститурой 1623 г. Но в целом курфюрсты никогда не упускали свой шанс сохранить лидерство в рядах имперских сословий. Более того, они быстро и резко реагировали при любых попытках задеть интересы чинов. Так было в 1630 г., когда император вынужден был под их давлением уволить своего главнокомандующего Валленштейна и отложить полномасштабную реституцию владений католической церкви. Более того, тогда Фердинанду II не удалось даже заручиться согласием на выборы своего наследника Римским королем. Некоторые историки считают, что именно эти события поставили крест на «абсолютистских» амбициях Габсбургов в Тридцатилетней войне. Но даже возобновление деятельности Рейхстага в 1640 г. нисколько не отодвинуло на задний план курфюрстов: после войны в 1652 г. они еще раз провозгласили неприкосновенность своих прав. Княжеская курия Рейхстага так и не смогла поколебать их лидерство.

Курфюрст Майнцский оставался эрцканцлером Империи. Его главным церемониальным правом оставалась коронация новоизбранного императора, по которому, впрочем, ему пришлось в XVI в. вступить в спор с курфюрстом Кельнским. Дело окончилось в 1654 г. соглашением о разграничении полномочий: этим правом могли пользоваться оба на территории своих епархий (т. е. в Ахене и Франкфурте). За их пределами (т. е. в Аугсбурге и Регенсбурге) устанавливалась очередность. Реальные возможности эрцканцлера получили особо важное значение в эпоху религиозного противостояния. От его позиции и мнения зависело очень многое в судьбах монархии. Здесь проявлялись главные функции эрцканцлера как представителя короны: он предлагал кандидатуры на пост вице-канцлера, вел работу всех курфюршеских и имперских сословных собраний, зондировал почву относительно мнения чинов, обсуждал с императором целесообразность тех или иных запланированных короной акций, мог по согласованию с короной их модифицировать и выступать со встречными предложениями. Однако в условиях географической удаленности от «имперского ядра», все более возраставшей напряженности, особенно после организации Евангелической унии и Католической лиги, в его руки часто переходила инициатива переговоров с коллегами по корпорации. Эрцканцлер Империи все явственнее превращался во влиятельный и очень активный фактор, особенно в западном секторе Империи. Еще заметнее это проявилось после 1648 г., в эпоху, когда Майнцскую кафедру занимал энергичный Иоганн Филипп фон Шенборн (1647–1673).

Должностные обязанности, по традиции остававшиеся за коллегами курфюрста Майнцского, не претерпели никаких изменений в раннее Новое время. Лишь только курфюрст Пфальцский после Тридцатилетней воины вынужден был делить викариатное право с новоиспеченным курфюрстом Баварии. Собственно, сам имперский викариат и превращал курфюрстов Саксонии, Пфальца, а после 1648 г. и Баварии в ключевые фигуры Империи. Вплоть до выборов нового государя к ним как к викариям по соответствующим землям отходили имперские прерогативы раздавать церковные пребенды, жаловать имперскими ленами (кроме княжеских), возводить в дворянское достоинство и даровать титулы, узаконивать наследников. Правда, все эти акты нуждались в последующем утверждении нового императора.

Впрочем, гораздо более значимой стала их роль как главных представителей интересов имперских сословий после распада Рейхстага, в рамках курфюршеских съездов. Прямые и тесные контакты с престолом позволяли эффективно отстаивать свои интересы. С другой стороны, возрастала роль курфюрстов на уровне регионального управления в имперских судебных округах, коль скоро им принадлежало руководство самими округами по наследственным землям, в них расположенным. Особенно это проявилось в годы Тридцатилетней воины: курфюрсты подкрепляли свои интересы не только материальными ресурсами собственных владении, но внушительной группой окружных сословий — сателлитов.

Как и в позднее Средневековье, Рейхстаг оставался ассамблеей сословной элиты, своеобразной витриной сословного общества Священной Империи.

XVI–XVII вв. не внесли новых акцентов в саму систему представительства: как и прежде, Рейхстаг выступал рупором элиты, его подчеркнуто аристократичный профиль резко бросался в глаза в сравнении с представительными органами других монархий. «Политическим институтом» в смысле государственного учения он не был и не мог быть, поскольку основывался на сословно-корпоративном фундаменте. Рейхстаг представлял Империю как совокупность ленников и не был некоей бюрократической инстанцией между короной и чинами. Он сам был Империей. Потому важно не упускать из виду его социальный состав, его практику как форума элиты: на Рейхстагах решали династические вопросы, готовили помолвки и брачные партии, справляли именины и дни рождения, охотились, обменивались слугами, обзаводились протекцией и связями. Он оставался местом общения и формой социальной жизни сословии.

Ядро ассамблеи формировали две курии, или скамьи: курфюрстов и имперских духовных и светских князей. На рубеже XV–XVI вв. постепенно сложилось и представительство имперских городов. Контуры городской и княжеской курии до поры до времени были достаточно размыты: многие городские общины целенаправленно стремились добиться представительства на Рейхстаге, выходя тем самым из-под контроля местной княжеской власти. Проблема представительства, таким образом, сильно зависела от расклада сил на уровне регионов. Быть занесенным в имперский матрикул, т. е. в число тех сословий, которые представляли себя на Рейхстаге, означало добиться и прямого имперского подданства. Споры шли и вокруг княжеского представительства: сильные территориальные государи не склонны были допускать на Рейхстаг своих соседей, ленное подданство которых постоянно оспаривалось. Особенно острым вопрос стал в первой половине XVI в., когда было введено налогообложение на войну с турками: способ уплаты подати, непосредственно в императорскую Казначейскую палату или опосредованно, через княжескую казну, стал и проверкой правомочности отдельных династов числиться в имперском матрикуле.

И все же в век Реформации Рейхстаг предстал в уже сложившейся форме с явно доминирующим княжеским ядром. Во главе курфюршеской скамьи стоял архиепископ Майнцский. Работу княжеской скамьи возглавляли эрцгерцог Австрийский и архиепископ Зальцбургский. Курфюрст Майнцский как эрцканцлер руководил всей работой форума. Созыв Рейхстага мог быть инициирован только короной, правда, с предварительного согласия курфюрстов, что было закреплено в выборной капитуляции 1519 г. С курфюрстами же обговаривались сроки и место проведения Рейхстага. Император формулировал также и вопросы, выносимые на обсуждение: т. н. препозицию. Она, впрочем, могла варьироваться в зависимости от встречных пожеланий сословий.

Ход обсуждения соответствовал давней традиции куриальных дискуссий, в чем лучше всего воплощалось корпоративное начало. Предложенная императором тема обсуждалась сперва раздельно в куриях курфюрстов и князей. При голосовании каждый князь имел столько голосов, сколько непосредственно имперских ленов представлял, а каждый прелат сколькими имперскими духовными княжествами владел. Кроме того, у каждого был еще один голос как чина княжеской скамьи (virilstimmen). Во второй половине XVI в. в рамках княжеской курии сформировалось и представительство имперских графов. Они образовывали две скамьи: графов Швабии и Веттерау. Все они обладали голосами как имперские князья, а каждая скамья к тому же имела еще и коллективный «голос курии» (kuriatstimme).

За переговорами в куриях следовали дебаты между самими куриями. Городская скамья здесь находилась явно на вторых ролях, поскольку князья и курфюрсты могли и вовсе не ставить ее в известность о ходе дискуссии: она участвовала лишь на завершающем этапе, выражая свое мнение по предложенному проекту. Иногда окончательное решение принималось и без учета пожеланий городов. Мнение курфюрстов и князей оставалось решающим. Итоговый проект отправлялся императору или его уполномоченному. В случае если корона находила ответ чинов неудовлетворительным, она могла санкционировать продолжение дебатов. В любом случае решения Рейхстага вступали в силу только после согласия императора.

Как и в истории других имперских институтов, так и в истории Рейхстага видны серьезные перемены, вызванные бурной эпохой религиозных разногласий и конфликтов. Внешне история его распадается на два этапа: на первом с 1495 г. (т. е. с Вормсских постановлений) до 1653–1654 гг. мы видим нерегулярные созывы с разной частотой по отдельным царствованиям. Всего насчитывалось 40–50 ассамблей, причем подавляющее большинство собиралось, особенно после 1555 г., в Аугсбурге или в Регенсбурге. На втором, когда были приняты знаменитые постановления о создании постоянного представительства, т. н. вечного Рейхстага, с 1654 до 1806 г. сословное представительство оседает в Регенсбурге. Здесь постоянно функционировал комитет сословий, который разбирает текущие дела. Исчезла тем самым необходимость постоянных созывов общих ассамблей. Таково было решение, разработанное в статьях Оснабрюкского договора, решение, направленное прежде всего на поддержание постоянного диалога с короной, дабы не допустить в будущем ослабления сословного полюса в напоминание о кризисе начала XVII в. Если на первом этапе по окончании работы каждого Рейхстага принимались отдельные «постановления», обретавшие по согласованию с короной силу имперского закона, то на втором исчезла сама почва для подобных постановлений. На смену им пришли т. н. имперские резолюции, скреплявшие вердикт сословного комитета и короны. Они лишь вкраплялись в непрерывную линию имперского законодательства и не выступали результатом отдельных актов сословно-императорского компромисса.

Более значимыми были внутренние перемены, вызванные Реформацией и ожесточенной борьбой двух, а позже (с учетом кальвинистов) и трех сословных группировок. Аугсбургское соглашение 1555 г. лишь оформило компромисс, но оставило все курии Рейхстага разобщенными по религиозным признакам. Только в середине века Рейхстагу удалось поправить положение: последовательное апеллирование к его мнению как к высшей переговорной инстанции Империи позволило курфюрстам и Габсбургам, особенно Фердинанду, еще раз сплотить имперские сословия. Кризис был временно преодолен.

Во второй половине XVI в. Рейхстаг постоянно выступал барометром стабильности Империи. Габсбурги сознательно поощряли его инициативу и охотно поддерживали переговорный процесс: и протестантам, и католикам было выгодно сотрудничество, соответствовавшее до поры их собственным интересам. Об этом говорит и необыкновенная плотность в работе форума: никогда он не созывался столь часто, как в правление Максимилиана II и Рудольфа II. В то же время сложность работы требовала серьезных подготовительных мероприятий, следствием чего стало распространение практики т. н. сословных комитетов особых комиссий, выбиравшихся чинами для решения тех или иных вопросов. С ними сотрудничал престол, ключевые позиции в них играли по-прежнему курфюрсты.

Положение стало резко меняться к худшему на исходе века. С одной стороны, развал общеимперских органов, прежде всего Камерального суда, вроде бы позволял активизироваться именно Рейхстагу: часть сословии предлагала передать ему функции высшей судебной инстанции. Но, с другой стороны, в самом Рейхстаге зрел антагонизм между радикальными группировками католиков и протестантов во главе с Баварией и кальвинистским Пфальцем. Судебные полномочия Рейхстага оказались обусловлены все более слабым внутренним согласием. Протестанты всегда были в меньшинстве ив курфюршеской, и в княжеской курии, что подталкивало их вождей к самым радикальным акциям. В 1608 г. ими был сорван очередной Рейхстаг в Регенсбурге. Вновь созванный в 1613 г. форум также не пришел к согласию и был распущен без принятия каких-либо постановлений. С тех пор до 1640 г. рейхстага не собирались вовсе: отчасти их функции, как уже говорилось, отошли к курфюршеским съездам. Лишь перспектива полного хаоса в Империи и военного поражения побудила Габсбургов возобновить его деятельность: по сути переговоры в Мюнстере и Оснбарюке напоминали работу «распыленного» Рейхстага, в ней участвовали все непосредственные чины короны. Вестфальский мир узаконил постоянную деятельность сословного представительства. Но военные годы не прошли даром: именно тогда курфюрсты в полной мере смогли ощутить свою реальную мощь и влияние. Попытки княжеской курии ограничить их полномочия провалились, Рейхстаг вышел из воины с окрепшей курфюршеской олигархией.

Вместе с тем Оснабрюксий договор зафиксировал и новый механизм в разрешении религиозных вопросов. Теперь в случае возникновения споров, затрагивавших вопросы веры, прибегали к практике «раздела по частям» (itio in partis). Смысл заключался в том, что решение принималось не куриальным голосованием (протестанты по-прежнему были в меньшинстве), а делением на католическую и протестантскую половины форума. Протестантскую группу (corpus evangelicojwn, включая кальвинистов) возглавлял курфюрст Саксонии, католические сословия (coipus catolìcorum) — курфюрст Баварии. Обе части обязаны были договариваться друг с другом вплоть до «полюбовного соглашения» (amicabitis compositio). Такой механизм исключал острую конфронтацию, но предусматривал тяжелейший переговорный процесс. Впрочем, во многом страх перед хлопотными дебатами заставлял обе стороны воздерживаться от громких заявлений: на деле принцип itio in parties практически ни разу не был применен.

Вормсский Рейхстаг 1495 г., провозгласив общеимперский мир, навсегда запретил межсословные распри и узаконил высший судебный орган Империи. Сословия уже давно добивались ее умиротворения, но боялись оказаться под жестким давлением короны и потому с начала XV в. стремились учредить независимую судебную инстанцию. Максимилиан I уже с конца 80-х гг. вынужден был вплотную заняться обсуждением этого вопроса. Император, как и чины, прекрасно осознавал необходимость в создании суда, но он никак не хотел делиться прерогативами в пользу подданных. Князьям же важно было удалить будущее судебное присутствие от наследственных земель Габсбургов, сделать его подконтрольным сословиям. Итогом стал компромисс: летом 1495 г. по окончании Рейхстага император утвердил первый устав суда, в котором отразились пожелания и чинов, и короны. Отныне он именовался Имперским камеральным судом (Reichskammergericht, иногда в источниках: Cammergericht) в отличие от старого княжеского Камерального суда Габсбургов, названного так, поскольку он имел постоянное присутствие при особе государя, т. е. при его покоях. В октябре во Франкфурте Максимилиан лично открыл его работу, введя в должность судьи своего давнего друга франконца Эйтеля Фридриха фон Цоллерна. Так возник в сущности первый общеимперский институт, призванный обеспечить земский мир.

Однако скоро обнаружилась нехватка средств к содержанию нового детища, с сословиями по этому поводу шли нескончаемые споры, и в 1499 г. работа суда была приостановлена. Лишь спустя годы, в 1507 г., Максимилиану удалось нормализовать его деятельность. Но продолжалось скитание по городам Империи: «посадить» суд в наследственных землях было нельзя, а пребывание его в любом другом городе Империи ложилось на город столь тяжким бременем, что пугало руководство общин. Так, по очереди эстафету прибежищ принимали Франкфурт, Вормс, Шпейер, Эсслинген. Лишь при Карле V в 1527 г. суд наконец обретет долгий покой в Шпейере. Там он оставался вплоть до 1689 г., когда чудовищные опустошения, учиненные французами в войне за Пфальцское наследство, вынудили вновь и в последний раз поменять пристанище: он перебрался в маленький гессенский городок Вецлар, где и оставался до 1806 г.

Аугсбургский Рейхстаг 1547–1548 гг. упорядочил его финансирование: впредь каждый имперский чин, занесенный в имперский матрикул, обязан был в два срока (на весеннюю и осеннюю франкфуртские ярмарки) уплачивать строго установленный взнос. В 1654 г. было принято решение собирать взносы сперва в отдельных округах и оттуда направлять имперскому сборщику налогов во Франкфурт-на-Майне.

Уже статьи первого уложения 1495 г. выдавали напряженное противостояние короны и регионов. Реальные полномочия возглавлявшего это учреждение камерального судьи были ограниченны: судья не вел заседания и не выносил приговоры, он лишь открывал и закрывал сессии и надзирал за самим процессом, его функции были скорее представительскими. В торжественных случаях он восседал под балдахином с геральдическими знаками Империи и сжимал в правой руке черный церемониальный жезл, врученный первому председателю еще самим Максимилианом в 1495 г. Настоящая работа ложилась на плечи 16 судебных заседателей, или асессоров. Они делились на две скамьи: «ученых» и «дворян». На первой сидели дипломированные юристы, лиценциаты или доктора, на второй представители благородного сословия без дипломов, причем два заседателя должны были принадлежать к высшему дворянству, ибо замещали самого судью. Число их определялось не требованиями судопроизводства, а интересами сословий и короны. Каждый курфюрст имел право предлагать по одному асессору, к ним добавлялись кандидаты других имперских чинов, в то время как император выставлял лишь двоих — от имперской Бургундии и от наследственных австрийских земель. Введение в 1500 г. первых шести судебных округов с правом представительства от каждого округа вполне естественно превращало суд в форум сословных кандидатов: их было 14 из 16. К тому же сам судья, как было упомянуто, хотя и назначался короной, но имел чисто представительские полномочия. В 1555 г. число заседателей было увеличено до 24, за счет того что каждый судебный округ обязан был наряду с юристом послать и одного представителя от имперского рыцарства. Новое уложение 1654 г. еще раз расширило состав суда до 50 персон, из которых уже половина назначалась имперскими округами. Это говорило лишь о победе сословий, коль скоро сами округа формировали непосредственные имперские чины.

Асессоры образовывали ядро, но сам суд обслуживал по тем временам внушительный аппарат чиновников. К их числу относились прежде всего прокуроры и адвокаты, трудившиеся над расследованием самих прецедентов и представлявшие интересы сторон в судебном состязании. На них ложилась вся черновая работа по подготовке собственно процессов. Отдельный штат был представлен нотариусами, обязанными вести корреспонденцию и регистрировать судебные постановления. Работа эта была весьма ответственна, поскольку в ходу была система исчерпывающих письменных реляций по каждому случаю, а кроме того, любое заявление сторон оформлялось в письменном виде и подлежало самостоятельному изучению. Все это требовало аккуратности в учете и хранении документов. При суде имелась и собственная канцелярия. Над ней надзирал архиепископ Майнцский в качестве эрцканцлера, повседневную же работу вели собственно канцлер и штат подчиненных ему секретарей. Главные их обязанности заключались в ведении официальной корреспонденции с имперскими чинами и короной, а также в хранении архива Камерального суда.

Растущее число исков требовало внутренней реорганизации. На Аугсбургском рейхстаге 1530 г. было принято решение в связи с увеличением числа заседателей свести их в два сената во главе с самостоятельными председателями. Они выступали заместителями камерального судьи. В период успешного функционирования суда число самих сенатов порой увеличивалось до четырех. Но постановления 1654 г. окончательно узаконили двухпалатное учреждение.

Цель суда защищать мир в землях Империи. Подразумевалось в первую очередь пресечение межсословных распрей и практики «кулачного права». Напрямую решением этих проблем занимались с 1500 г. судебные округа. Но практическая деятельность самого суда непосредственно касалась этой главной задачи. Суд обязан был рассматривать любые иски, так или иначе затрагивавшие интересы имперских чинов, если последние не находили разрешения на уровне территориальной юстиции. Иными словами, любой подданный имперского сословия, включая крестьян и горожан, имел право инициировать процесс. Непременным условием, правда, становилось вынесение вердикта судами нижних инстанций, с которыми не был согласен истец. Исключение делалось лишь для непосредственных подданных короны: они могли напрямую обращаться в имперский суд. Территориальные князья уже давно стремились создать судебный иммунитет для своих подданных, логика развития отдельных княжеств влекла формирование цельной судебной системы на уровне регионов, ограничившей возможность апелляции к «внешним» инстанциям. Текст Золотой буллы уже фиксировал за курфюрстами право запрета на апелляции для подданных ― privilegium non appellando. Суду приходилось считаться с этим правом, но на деле при благосклонном молчании короны к производству принимались дела и от территорий с правом ограниченной апелляции.

Кроме того, Камеральный суд разрешал конфликты между равными по сословию — имперскими графами, имперскими духовными князьями и имперскими светскими князьями, а также занимался фискальными вопросами, связанными с различными правонарушениями в системе налогообложения. Принимались к рассмотрению и дела, затрагивавшие компетенцию местных судов и законодательства, как, например, в случаях, когда княжеская власть наносила, по мнению истцов, ущерб обычному праву и вводила всевозможные юридические новшества.

Несомненно, суд играл большую роль в системе отношений между короной и ее непосредственными ленниками. Довольно широкие полномочия создавали возможность вмешиваться в территориальную юстицию, тормозить рост княжеской власти. Императоры раннего Нового времени прекрасно видели выгоды, заключавшиеся в судебных компетенциях. Хотя сословия и контролировали большинство мест, все же сама работа суда предполагала наличие единства, внутреннего согласия, профессиональной солидарности, обеспечивавших высокий авторитет. Даже в период нового витка напряженности в Империи на исходе XVI в. была опротестована лишь малая толика всех судебных постановлений.

Впрочем, и это учреждение не миновали испытания XVI–XVII вв. Реформация расколола корпус заседателей по религиозному признаку. Император Карл V пытался использовать ситуацию к своей выгоде, стремясь сохранить за католическими асессорами большинство мест и тем самым, правда, косвенно, повлиять на работу суда. Парадоксальным образом религиозная борьба создавала возможность сделать суд более зависимым от императора. Аугсбургские постановления 1555 г. провозгласили принцип паритета, но на деле среди асессоров всегда было больше католиков. Но источником настоящей беды стали отнюдь не внутренние разногласия. Решения Аугсбургского рейхстага предусматривали организацию т. н. ревизионной комиссии, которая должна была регулярно проверять работу суда. Лишь только после заключения комиссии судебные постановления подлежали исполнению. Сама комиссия состояла из имперских князей, наполовину из протестантов, наполовину из католиков. Деятельность ее протекала вполне безмятежно до тех пор, пока один из членов комиссии архиепископ Магдебургский, будучи лютеранином и сыном бранденбургского курфюрста, не отказался слагать с себя духовный сан католического прелата, что требовалось по условиям 1555 г. Возник громкий скандал, католики грозились бойкотировать сессии комиссии, тем же отвечали протестанты, в случае если архиепископ будет выведен из ее состава. Император Рудольф после долгих колебаний решился все же поддержать католических единоверцев, тем более это соответствовало букве имперского закона. В ответ протестанты привели в исполнение свои угрозы и комиссия перестала собираться. Работа суда оказалась фактически сорвана. Попытки реанимировать его или даже передать его компетенции особым комиссиям Рейхстага также провалились. Понадобилось почти полвека драматичных потрясений, прежде чем по окончании Тридцатилетней войны в 1654 г. деятельность суда была возобновлена. Принятые тогда постановления гораздо тщательнее и осторожнее отнеслись к уязвимым религиозным пунктам.

Еще одним детищем максимилиановских реформ стало создание судебных округов. Современникам было ясно, что эффективность земского мира проистекала из лояльности регионов. Иными словами, будущее Империи зависело от стабильности на уровне территорий. В 1500 г. по обоюдному согласию сословий и короны территория Империи была поделена на шесть округов, к которым в 1512 г. добавилось еще четыре. Географически они охватывали большие исторические массивы. Северный сектор включал в себя территории Нижнесаксонского округа. В Центральной Германии располагались Верхнесаксонский и Франконский округа. На юге, охватывая наследственные земли Габсбургов, тянулись Бургундский, Швабский, Баварский и Австрийский, а западные земли, расположенные вдоль Рейна, были включены в состав Нижнерейнско-Вестфальского, Верхнерейнского и Рейнско-курфюршеского округов. Поначалу окружная система напрямую была связана с деятельностью имперского правительства, созданного при Максимилиане в 1500 г., но малоэффективного в силу крайней разобщенности интересов представленных в нем чинов. Первые округа еще не были судебными в полном смысле слова, а скорее выборными: от каждого должны были выбираться по одному представителю «от рыцарства, докторов и лиценциатов^ для имперского правительства. С 1507 г. было решено выбирать в тех же округах и по одному представителю для имперского суда.

По мере того как идея и практика общеимперского правительства уходили в прошлое, все более весомой становилась роль округов как гарантов земского мира. Решающие перемены произошли в 1521–1522 гг., когда был принято новое уложение о порядке исполнения судебных постановлений имперского правительства. Округам был придан прочный институционный каркас, началась их история как собственно административно-судебных частей Империи. Дополнительным толчком стала и постоянная турецкая угроза. Округам надлежало быстро и эффективно принимать решения по запросам короны, которые касались в первую очередь формирования воинских контингентов и финансирования военных операций. Они становились своеобразными фискальными ячейками Империи.

Уже после Тридцатилетней войны округа окончательно легли в основу имперской военной организации, когда в 1681–1682 гг. при Леопольде I было принято первое военное законодательство в истории Империи. Оно предполагало формирование единой армии за счет окружных контингентов общей численностью в 40 тысяч мушкетов и сабель. Самый большой контингент, почти в 20 %, приходился на долю наследственных земель Габсбургов. Тогда же были созданы окружные военные кассы с самостоятельными бухгалтериями, обеспечивавшими генералитет и офицерский состав. Так, после долгих проб и экспериментов, тянувшихся от позднего Средневековья, сложился наконец механизм всеимперской мобилизации. Он дополнился на исходе века уже упомянутыми распоряжениями по наследственным землям. В итоге сложился двуединый военный организм войск наследственных земель и имперских сословий. При всех недостатках, громоздкости аппарата и недостаточной эффективности он оставался главной опорой во всех крупнейших испытаниях — от турецких войн Леопольда I до коалиционных войн Франца II.

Территория каждого округа в обязательном порядке охватывала владения одного или нескольких имперских князей. Центральным органом управления здесь становились Окружные съезды (Kreisetag), представлявшие владельцев всех непосредственных имперских ленов. Съезды принимали решения по всем текущим вопросам и полномочны были выбирать окружное руководство. Каждый представленный чин обладал одним голосом. В качестве окружных начальников (Kreiseoberst) как правило, фигурировали и старшие по статусу имперские князья. Помимо них назначались также советники, представители собственно окружного начальника, канцелярия, управляющие кассой и архивом. В южных округах с пестрой мозаикой духовных и светских ленов часто избирались два руководителя князь церкви и светский чин. Понятно, что состав съездов напрямую зависел от количества чинов округа: сравнительно малочисленные курии на севере резко контрастировали с многолюдьем южных съездов. Так, например, Швабский округ собирал на своих ассамблеях свыше 100 представителей, в то время как Франконский, Баварский и Нижнесаксонский — немногим более 20.

Структуры территориального управления Империей выдержали кризисы XVI–XVII вв. Они внесли свой вклад в поддержание единства обширных регионов и в целом выступили проводниками интересов короны. Разумеется, были сбои. В ходе Тридцатилетней войны региональное представительство зачастую выступало средством сословной оппозиции. Так, например, в 1625 г. потерявшие надежду на спасение от давления со стороны католического блока протестантские чины Нижнесаксонского округа избрали своим протектором короля Дании и тем самым «вскрыли» Империю изнутри, впустив в ее пределы иноземные войска. Позже подобные демарши предпринимались в Центральной Германии в годы шведского военного присутствия. Но медленное оздоровление правительственных институтов, наметившееся после возобновления работы Рейхстага в 1640 г., стало ощущаться и в округах. Уже накануне подписания Вестфальских трактатов энергично обсуждалась тема возобновления диалога между короной и регионами. Император прекрасно видел выгоды консолидации: округа по сути выступали единственным механизмом контроля над близкими и дальними частями Империи. Оснабрюкские статьи 1648 г. окончательно закрепили окружную систему. Габсбурги сохранили важнейший канал влияния на своих подданных.

Что мы видим в итоге? Империя уцелела в кризисах раннего Нового времени, она оставалась мощным фактором европейской истории. Огромную роль в сохранении внутреннего единства сыграли учреждения, созданные на исходе Средневековья. Они стали результатом осознанной необходимости, когда сложилась «патовая ситуация» (Ф. Пресс) в отношениях между сословиями и короной, когда обе стороны уже не могли добиться большего за счет друг друга. На рубеже веков был переброшен мост, связавший интересы Габсбургов и региональных сил. Достроенный и укрепленный в XVI в., он не рухнул под тяжкими ударами раскола и Тридцатилетней воины. Императору удалось приспособить правительственные структуры к менявшимся условиям. Империя не стала ближе к государственной модели XIX в., а наследственные земли Габсбургов не обрели государственной унификации Нового времени. Но Габсбурги смогли остаться «в Империи», не растеряв своего наследства.

В конечном счете перед нами уникальность именно имперской модели: и статус императора, и придворные учреждения, и региональные структуры постоянно оставляли место для интересов и носителей высшей власти и сословий. Сохранялось пространство собственного созидания: территориальные силы могли укреплять собственный фундамент, но корона всегда обладала шансами вмешаться в региональную конъюнктуру. Так складывался баланс, умение учитывать интересы сторон. Культурное наследие Центральной Европы очень хорошо отразило этот парадоксальный дуализм: великолепие немецких резиденций не смогло затмить имперского блеска Вены.