Властные институты и должности в Европе в Средние века и раннее Новое время

Как и сегодня, в Средние века Южная Италия представляла собой культурно-политический регион с судьбой, довольно резко отличавшей ее от североитальянских земель. За тысячелетие приблизительно с 500 по 1500 г. здесь менялись не только племена или царствующие династии, но целые цивилизации: германцы, Византия, арабы, норманны, императорская династия Гогенштауфенов, французы, испанцы. Каждая из них наложила свой отпечаток на формирование институтов власти. Иногда сложившееся в результате Сицилийское королевство Фридриха II, к середине XIII в. объединившее под властью одного сильного монарха все исторические области к югу от Лацио, называют «образцом» средневекового этатизма, государственного рационализма, провозвестником современных бюрократий. Однако даже об этой наивысшей точке развития неправомерно говорить как о системе государственных институтов, ибо она все же была лишена собственной надличностной механики, оставалась слишком неустойчивой и зависимой от политической конъюнктуры, настроения государя и личностей придворных. Это не снимает необходимости изучать особенности функционирования здесь как власти в целом, так и отдельных должностей как на длительных временных отрезках, так и на отдельных синхронных срезах. Именно с таких методологических позиций мы предлагаем не систематическую историю, но ряд очерков из истории государственного управления в Южной Италии.

Византийский период

Около 597 г. лангобарды взяли Капую и чересполосицей подчинили себе часть южноитальянских земель. В то время под властью Константинополя, в целом мало интересовавшегося италийскими территориями и не способного сражаться на два фронта, оставались Венецианская лагуна, Романья, север Анконской марки, узкий коридор вдоль виа Армерина, шедшей с севера к Риму, отчасти сам Рим с прилегающими землями вплоть, на юге, до устья Гарильяно, герцогство Неаполитанское, включавшее полуостров Сорренто и г. Амальфи, побережье Апулии и Калабрии. Во время юстиниановых завоеваний Сицилия считалась собственностью императора и по его законодательству управлялась претором, а в конце VII в. была превращена в фему с юрисдикцией на часть Калабрии[28]. Отныне византийский стратиг единственной фемы «Сикелия» был важным участником политической жизни италийских земель, а после падения Равеннского экзархата в 751 г. стал основным фактически полновластным представителем василевса.

Состояние войны и явный перевес сил в пользу лангобардов в Южной Италии постепенно привели к милитаризации общественной жизни. Это хорошо видно по политической лексике того времени. Слово numerus (в смысле «войскового соединения») применяется равнозначно с civitas, a tribunus из командующего таким подразделением превращается в главу города (известны, например, подобные трибуны Отранто и Сипонто в Апулии). В Комаккьо синонимично используются понятия miles (воин) и cives (гражданин). В Неаполе совокупность горожан называется pars militiae. Военные стали правящим классом, точнее, правящий класс, в том числе местный, милитаризировался.

В то же время уже Прагматическая санкция (554), изданная Юстинианом после победы над готами «по просьбе Вигилия, достопочтенного Римского папы», возлагала большие светские административные полномочия на Церковь в лице епископов. Вместе с крупными местными землевладельцами (primates) они должны были выбирать провинциальных наместников с судебными полномочиями (indices provinciarum). Здесь, как и в других странах, Церковь стала крупным землевладельцем — с той особенностью, что в этой экспансии ее поддерживала власть василевса, нуждавшаяся в сохранении более или менее устойчивого администрирования опустевших, разоренных земель хотя бы ради пополнения фиска. Очевидно, что епископат комплектовался в основном из тех же самых местных латифундистов, умелых администраторов, под покровительство которых переходили землевладельцы помельче. Так, например, Св. Лев Чудотворец (VIII в.), прежде чем стать епископом Катании, управлял владениями Равеннской церкви. И среди всевозможных арендаторов церковных земель мы также постоянно встречаем milites, tribuni, magistri militum, notarii и других гражданских чиновников.

Значение стратига Сицилийской фемы не спасло остров от арабского завоевания, прошедшего довольно быстро в середине IX в. Тогда же многие лангобардские сеньоры, наследники уничтоженного Пипином и Карлом Великим Лангобардского королевства, по примеру самого значительного из них, князя Беневенто, стали вербовать наемников среди африканских и испанских арабов. В результате вся Южная Италия на время была отдана на милость немилосердных арабских банд. Если на о. Сицилия Аглабиды создали новое государство со своей системой администрации, впрочем, не слишком хорошо известной, если на континенте, в г. Бари, в середине IX в. также несколько десятилетий просуществовал независимый эмират, то в целом присутствие арабов на христианских землях расшатало и без того непрочные основы администрирования как греческих, так и лангобардских земель. Сказать о них что-то конкретное фактически невозможно.

Как бы далека ни была Южная Италия от берегов Босфора, Византия не могла себе позволить просто наблюдать, как она превращается в базу возросшего морского могущества Ислама. В конце IX столетия часть Южной Италии была отвоевана. Вождь этой быстрой успешной операции, Григорий, был человеком скорее гражданским, чем военным. Войдя в отвоеванный Бари, один из главных городов Апулии, этот «императорский протоспафарий и баюл христолюбивого господина» (нам еще предстоит увидеть, как мало отношения к реальным административным функциям имели подобные титулы) отправил местного гастальда и представителей городской знати в Константинополь для принесения присяги. Тем самым он показал, что греки пришли сюда не для бескорыстной помощи и восстановления власти лангобардских сеньоров, а для того, чтобы остаться[29]. Было восстановлено фемное устройство во главе со стратигом. Несмотря на то что Сиракузы, древняя столица фемы «Сикелия», осталась в руках арабов, стратиг восстановленной фемы продолжал именоваться сикелийким вплоть до середины X в., когда Византия признала поражение, и фема с центром в Реджо была переименована в Калаврийскую.

Фемы были к тому времени традиционным наименованием византийских провинций, управлявшихся стратигами. Их определенная автономия гарантировалась т. н. «стратиотика ктимата» (στρατιωτικά κτήματα), т. е. земельными наделами, которыми земледельцы наделялись взамен военной службы, «стратии». Чтобы избежать злоупотреблений со стороны стратига, он по закону Льва VI (886–912) не мог быть родом из вверенной ему фемы, его полномочия ограничивались тремя-пятью годами, после чего он переводился в другую фему или на иную должность. Стратигу Сикелии-Калабрии приходилось обеспечивать оборону Калабрии, строптивого, стремившегося освободиться от византийской опеки Неаполя и Отранто от постоянных нашествий арабских пиратов. Судя по «Сикуло-сарацинской хронике» X в., его усилия были почти напрасны.

В 892 г. византийский генерал Симватикий взял «столицу» лангобардов Беневенто: на завоеванных территориях возникла фема Лагувардия (иначе: Лонгивардия), включившая земли Апулии и Базиликаты. Местные лангобарды ненавидели греков, поэтому совсем скоро стратиг Варсакий перебрался в Бари, который из недавней столицы эмирата превратился на два столетия в главный византийский город Южной Италии. Стратиг обосновался в Бари во дворце Преторион (иначе — «императорском дворце», «дворце катепана»), стоявшем на месте нынешней знаменитой базилики ев. Николая. Из Беневенто же византийцев изгнали, и там обосновался новый герцог. 27-я глава написанного в 948–952 гг. трактата «Об управлении империей» Константина Багрянородного весьма путано (и, кажется, намеренно путано) излагает историю и устройство фемы Лагувардия, включая в нее реально независимые «принципаты» и «архонтии», большие и малые политические объединения, возникавшие в то время в Южной Италии вокруг крупнейших городов[30].

Эта двусмыслица типична для византийской политической мысли, но за ней стоит и реальность политической жизни региона: размытость и подвижность границ, непостоянство объединений, часто возникавший вакуум власти делают сложной для историка реконструкцию не то что системы, но хотя бы каких-то особенностей управления в этих протогосударствах.

В Лангобардской феме наряду с установленными греческими продолжали жить лангобардские институты власти. Основной административной единицей в лангобардских княжествах и герцогствах в VIII–IX вв., по-видимому, был гастальдат, но мы почти ничего не знаем о его реальной деятельности. Гастальды были одновременно домениальными агентами и административными представителями беневентского государя, что отразилось в использовании по отношению к ним терминов actus vi judiciaria. Однако если в управлении герцогскими концессиями их роль очевидна, то следов их общественной, судебной деятельности не сохранилось[31]. Гастальды назначались чаще всего из лично близких герцогу людей, но иногда и из местной аристократии, которая, особенно в Кампании, стремилась к наследованию этой должности. Важной базой управления землями были такие факторы, как непосредственная связь государей со средними и мелкими землевладельцами, а также общеевропейский феномен, известный в историографии по немецкому термину Eigenkirche, «собственная церковь». Сеть епископата и церковная иерархия были развиты здесь слабо, поэтому приходы находились в сильной зависимости от светских властителей, выполняя за эту поддержку ряд административных функций.

Между реальной Лагувардской фемой и лангобардскими княжествами не было четких границ, но все же самые плодородные равнины и плоскогорья, Капитаната (совр. провинция г. Фоджа) достались византийцам, став надолго камнем преткновения. Несмотря на явные противоречия, две системы управления сосуществовали: лангобардские князья иногда обращались за военной и дипломатической помощью к стратигу, а Константинополь милостиво наделял их титулами, вводившими «варваров» в развитую имперскую номенклатуру, что, видимо, тешило их самолюбие. В X в. князь Салерно Гваймарий II и Ландольф, сын Атенольфа I, князя Капуи и Беневенто, стали патрикиями, префектурий Салерно Мансон — спафарокандидатом. Нередко такие титулы получали как латинские, так и греческие епископы Апулии.

Церковная жизнь не могла не стать предметом особой заботы новой власти. Потеря Сиракуз, древней столицы фемы «Сикелия», была оплакана греческими поэтами и монахами. Взамен в ранг митрополита были возведены епископ Реджо Калабрии, епископ Отранто (Апулия), создана новая митрополия Санта Северина (Северная Калабрия). Все они были подчинены непосредственно константинопольскому патриарху, и это не могло не привести к конфликту с Римской курией. Понтификам удалось удержать за собой некоторые другие диоцезы Апулии, например Tápaнто. Борьба юрисдикций не могла не сказаться на всех сторонах жизни южноитальянских земель. Православная литургия вместе с имперской идеологией навязывалась новым италийским подданным Византии, включая иудеев, для укрепления византийского управления, с точки зрения василевса и его окружения, она была даже важнее греческого языка.

Церковь Апулии формально по большей части подчинялась Римской курии, за исключением Отранто, Галлиполи и Кастро. Юрисдикция епископов была строго территориальной: латинский епископ во многих случаях должен был управлять греческими монастырями и приходами. Характерно, что в Кампании, Молизе и Апулии не было митрополий, все диоцезы подчинялись напрямую папе. Византийская традиция государственного управления требовала по возможности, совпадения административной столицы фемы с ее духовным центром. Наверное, поэтому в 953 г. впервые упоминается архиепископ Канозы и Бари, пребывающий в Бари. Папа имел слабое влияние на замещение епископских кафедр в феме Лагувардия, которые даже не платили ему обязательную для всего Запада десятину. И возведение Бари в ранг митрополии явно было делом Восточной империи, поскольку лишь в 1025 г. курия юридически признала свершившийся факт. И это несмотря на то что архиепископ служил по-латински и вслед за ним весь архидиоцез!

Во второй половине X в. Южная Италия стала ареной противостояния двух достойных друг друга соперников, имевших вполне четкие представления о прерогативах своих Римских империй: Никифора II Фоки и Оттона I Великого, в 962 г. венчавшегося в Риме императорской короной. И хотя византийские источники молчат о вторжении германских рыцарей на греческие территории, не случайно в 970 г. впервые встречается новый титул катепана Италии (κατεπάνω Ιταλίας). В византийской административной номенклатуре IX в. этот термин обозначал начальника военного соединения (соединенные вместе слова κατά и επάνω) означают «над», «выше», «сверх»), а в X в. так стали называть военных наместников, ставившихся во главе крупных окраин, например Месопотамии. Наличие в титуле «Италии» будило ассоциации с древним Италийским экзархатом, а может быть, и с недавним Regnum Italicum короля Адальберта, находившегося под протекторатом Константинополя и как бы узурпированного новоявленным германским императором. В связи с этим становится понятным, почему столь неудачным было посольство Лиутпранда Кремонского, понятно недовольство василевса, считавшего вторжение западных рыцарей на территорию фемы оскорблением его, византийской, «Италии»[32].

Вновь основанный катепанат заменил Лагувардскую фему, а нынешняя Калабрия осталась самостоятельной административной единицей. В константинопольской табели о рангах, составленной в 971 975 гг., катепан оказался на 29-м месте, стратег Калабрии — на 62-м. Ясно, что за появлением претенциозного титула стоял план василевса по созданию настоящей италийской провинции, защищенной как от притязаний западного императора, так и от нашествии сарацин, план, не сбывшийся по целому ряду причин. Преемники Никифора, в том числе и достойный его Василий II Болгаробойца, видимо, уже не отправляли туда своих лучших чиновников: не случайно первые катепаны были по столичной иерархии анфипатами патрикиями, а около 1000 г. всего лишь протоспафариями.

Вообще, кроме катепанов и стратегов лишь высшее финансовое, военное и судебно-полицейское руководство формировалось из византийцев. Заместителями стратигов и катепанов по общим делам служили эк-просопу (буквально: «от лица кого-то», «заместители») и комиты, в военных делах турмархи и доместики на высшем уровне, топотириты — на более низком, в качестве командующих подразделениями и комендантов крепостей. Все эти термины и стоящие за ними должности довольно древнего, константинопольского происхождения, известны как по византийским военным трактатам, так и по табели о рангах, надписям на печатях и другим свидетельствам, но в Южной Италии реальное соотношение их рангов и властных полномочий могло меняться от случая к случаю.

Средние звенья пополнялись из местной знати. Лангобардские землевладельцы вступали в византийскую администрацию ради общественного престижа и ради государственной поддержки своих частных владений. Другие же, например иноземцы, наоборот, через административную карьеру обзаводились главной «феодальной» ценностью — землей. Так складывался новый лангобардско-византийский правящий слой, в целом неоднородный, непредсказуемый и не слишком преданный Константинополю. Типичным его представителем был Мело-Измаил, «видный горожанин Бари», поднявший не увенчавшееся успехом, но симптоматичное само по себе восстание против Византии. Симптоматичность его была, в частности, в том, что Мело повел на штурм не только местных, но и норманнов, о которых нам вскоре предстоит говорить.

Несмотря на такую неустойчивость, власть катепанов умела демонстрировать силу и эффективность. Например, катепан Войоанн не только победил восставших в битве при Каннах, но и за десять лет своего правления укрепил новыми городами и замками северную часть Апулии, не случайно получившей название Капитанаты (современники знали, что правильно произносить «Катепаната», но элементарная метатеза, возможно, дала рождение всем известному слову «капитан».

Норманны. Сицилийское королевство

Появившись в Южной Италии в начале XI в., норманнские рыцари-наемники могли убедиться в слабостях своих первых работодателей: византийцев и лангобардских князей. Здесь нет возможности подробно рассматривать историю завоевания норманнами итальянского юга. Ограничусь ключевыми датами. В 1059 г. в г. Мельфи папа Николай II при посредничестве аббата Монте-Кассино Дезидерия примирился с норманнами и инвестировал Роберта Гвискара Апулией, Калабрией и Сицилией, последнюю еще нужно было отвоевать у арабов. В том же году Гвискар взял Реджо, Бари сдался в 1071 г. На этом закончилась эпоха катепанов, власть Византии прекратила свое существование на территории Италии[33]. Тогда же, в последней четверти столетия, постепенно сдались сицилийские мусульмане.

В рамках юрисдикции новой, сильной и совершенно «заграничной» власти оказались территории, управлявшиеся согласно довольно различным традициям, народы, говорившие и, что немаловажно, молившиеся на трех языках: латинском, греческом и арабском. Большую силу и экономическое значение в жизни Южной Италии уже при арабах приобрели многочисленные, монолитные и преуспевающие еврейские общины[34]. Эпоха норманнов в Южной Италии интересна, собственно, тем, что эти рыцари, которые, распространившись по всей Европе, если верить Марку Блоку, «привозили» с собой феодализм[35], здесь, на Юге, смогли создать особую государственность, особые методы управления, вобравшие в себя опыт сразу нескольких цивилизаций. На некоторое время их эксперимент удался, и возведение подвластных норманнам земель в ранг королевства в 1130 г. — главное доказательство быстро утвердившегося международного престижа графской династии Отвилей. Норманнское Сицилийское королевство, «земля трех языков» (terra trilinguis), стало для историков нашего времени своего рода «государством-моделью», прообразом рационального современного государственного устройства[36].

Смысловым эпицентром высшей административной организации Сицилийского королевства при норманнах стала т. н. dohana, duana. Этот термин сохранился в итальянском и французском и стал обозначать таможню. Восходит же он к арабскому diwan. Изучение функций этого «дивана» интересно прежде всего необходимостью сопоставления документов на арабском, греческом и латинском языках[37]. Диван не был единым учреждением. В палермском королевском дворце, как это бывало и в других странах, располагались ad-diwan al ma'mur (буквально «королевское управление» или «Великий диван») и «секретный диван», dohana de secretis с юрисдикцией на Сицилию и Калабрию. Глава дивана, «секрет», назывался по-латински secretaries, по-арабски as-sahib, а почетно также — шейх или, по-гречески, «герои», что-то вроде «старейшины». Ad-diwan al ma'mur ведал королевскими землями, земледельцы платили налоги финансовым инспекторам согласно джаридам, jarida (лат. platea), государственным описям людей и земель, составлявшимся протонотарием. Эти описи действовали не только на королевских землях, но и на территориях феодов по отношению к тем жителям, которые не были зарегистрированы в jarida баронов или церковных приходов.

Dohana de secretis ведала рутиной и специальными вопросами земельного администрирования: межевания, поземельных сделок, взаимоотношении королевских земель и баронских поместий на Сицилии и в Калабрии. В г. Салерно, в Кампании, около 1160 г. была образована dohana baronum, диван баронов, названный так потому, что в нем преобладали местные бароны, как бы континентальное ответвление сицилийской системы. В его компетенцию входило обеспечение местных нужд управления: королевских пожалований, распространение и проведение в жизнь указов, судебные функции. Скорее всего, она заменила и ранее существовавший созданный Рожером II институт провинциальных камерариев во главе с магистром-камерарием, отвечавший за сбор налогов.

Таким образом, управление Сицилийским королевством не было ни регулярным, ни единообразным. Если на острове и в близлежащей Калабрии вассалы короля и церкви не были помехой для прямого административного контроля за подданными, то в других лежавших севернее землях он нуждался в посредничестве вассалов, баронов, зачислявшихся в «каталог баронов» (catalogus baronum), одно из немногочисленных, но важнейших свидетельств существования в Южной Италии феодальных отношений[38]. Норманнская монархия как система управления строилась на традиционно феодальных принципах, но она сумела воспользоваться и византийским, и арабским опытом. Джариды были просто переняты от арабов, в Калабрии такие же описи делали греческие нотарии. «Секретный диван» был творением норманнов, diwan al ma'mur — продолжением предшествующей арабской традиции.

Диван баронов был компромиссом с дезорганизующим началом — феодальной вольницей Апулии и Кампании, завоеванной норманнами довольно хаотично и не слишком основательно. Но он же стал и орудием умиротворения и усиления контроля из центра, частью административных преобразовании королевской власти, добившейся больших успехов в унификации жизни южноитальянского общества в целом. Для обеспечения королевского мира около 1140 г. здесь начинают разъезжать юстициарии, вначале государевы посланцы, а впоследствии, к концу столетия, управители сформировавшихся на месте бывших независимых княжеств провинций: герцогство Апулия было разделено на такие округа, как Капитаната, Teppa ди Бари и др., древнее княжество Капуя вошло в обширную Teppa ди Лаворо (букв. «Земля труда», преимущественно, конечно, сельскохозяйственного, возможно, восходит к античному топониму «Либурия»). Юстициарии рекрутировались из баронов, непосредственных вассалов короля. Они отвечали за правосудие, расследование всех уголовных преступлении и преступлении оскорбления величества, по-нашему — идеологическими вопросами. Вильгельм I распространил юстициариат на Сицилию.

На местном уровне, в городах и сельских общинах, администрирование и сбор налогов при поддержке судей и нотариев осуществляли назначавшиеся сверху баюлы, которые иногда могли получать, по доброму, уже устоявшемуся обычаю, лестные титулы вроде катепана Апулии, стратига Кампании или Мессины. Сама система управления городами, в целом подконтрольная государству, получила в поздненорманнское время название баюлат (baiulatio). Специальные фискальные чиновники помогали баюлам в сборе важнейших налогов: платеарии отвечали за самый тяжелый из них, plateaticwn («площадной», взимавшийся с перевозки и реализации товаров), портуарии соответственно за всевозможные портовые сборы. Иногда городские фискальные службы объединялись в dohane по сицилийскому образцу, откуда, видимо, значение «таможни».

Чтобы завершить эту картину, несколько слов следует сказать о реформировании феодального мира. На ассамблее в Сильва Марка (1142) Рожер II принял статут, согласно которому все сеньоры были поделены на три категории: графов, баронов и рыцарей. Графы могли иметь своих вассалов и воинов на жалованьи, но они были выведены из центрального управления в пользу «семейных» (familiares, согласно византийской номенклатуре), ближайших приближенных, не всегда родственников, составивших Королевский совет. Графы, как и бароны, должны были получать королевское разрешение на брак. Эта норма позволяла государству контролировать формирование линьяжей и, следовательно, предотвращать сепаратизм на местах. Редко одной графской династии удавалось удержать за собой управление каким-нибудь графством дольше двух поколений. Вне графств король назначал своих коннетаблей, иногда из тех же юстициариев. В кризисные годы Вильгельм I направлял в континентальные провинции капитанов с расширенными полномочиями. Вильгельм II подчинил эти земли власти великих коннетаблей и магистров юстициариев: графов Танкреда из Лечче и Рожера из Андрии. В такие моменты они становились настоящими вице-королями Апулии и Teppa ди Лаворо. Это свидетельствует о том, что норманнская монархия воспринимала их как особые территории, констатировала их отличие от Сицилии и Калабрии. Государство было почти что «федеративным». Да и аристократия была приручена лишь поверхностно, ее глухое сопротивление сразу дало о себе знать в период междуцарствия, перехода власти от Отвилей к Штауфенам, несовершеннолетия и затем отсутствия Фридриха II в Сицилии (ок. 1190–1220).

Одна из поучительных страниц в истории сосуществования межнациональных традиций государственного управления в Норманнской Сицилии возникновение должности, известной каждому школьнику: адмирал. Много страниц было исписано для того, чтобы объяснить происхождение этого термина, обозначающего сегодня командующего эскадрой. Находили что-то вроде «морского командующего» (amir al-bahr), «водного начальника» (amir ai-ma), «командующего транспортным флотом» (amir ar-rahl), потому что были уверены, что за окончанием «-ал» обязательно должен стоять арабский артикль, к которому можно было подставить любое приглянувшееся слово. Такая «лингвистика» ничего не объяснила. Очевидно, однако, что греки и латиняне передавали словами αμηράς, amiratus арабский титул «эмир» (изначально вообще «начальник»). Первый авторитетный историк арабской Сицилии Микеле Амари понял, что трансформацию αμηράς/amiratus в современное «адмиралтейство» следует искать «в особых условиях публичного управления Норманнской Сицилии»[39].

В «Деяниях Роберта Гвискара» Вильгельма Апулийского от 1072 г. содержится такое свидетельство:

Перед нами первое упоминание адмирала, amiratus (будем использовать это понятие условно) в контексте норманнского завоевания и освоения Южной Италии. Это, несомненно, норманнский рыцарь, возможно, родственник Гвискара, который получил военную власть над только что сдавшейся столицей мусульман. Условием этой сдачи после пятимесячной осады было сохранение за арабами основных религиозных и общественных прав и распорядков. Новый «эмир» должен был стать гарантом порядка, закрепить победу, в то время когда треть острова еще находилась в руках противников (Ното, последний крупный очаг сопротивления, сдался только в 1091 г.). Никаких сугубо гражданских функций он, как и его ближайшие преемники, не выполнял.

На этом начальном этапе норманнской государственности, до обретения статуса королевства, сицилийско-калабрийский двор представлял собой триумвират, состоявший из логофета, протонотария, или протокамерленга, и адмирала. Очень трудно реконструировать реальное распределение их функций. Протонотарий, исходя из названия должности, скорее всего, возглавлял графскую канцелярию. Южноитальянский логофет лишь много позже сравняется в государственной значимости со своим могущественным константинопольским прототипом, скорее всего, норманны вначале просто заимствовали известный им термин византийской номенклатуры.

Об адмиралах же на заре XII столетия количество сведений увеличивается. Крупным человеком при графах Рожере I, его жене и регентше Аделаиде и при молодом Рожере II, будущем могущественном короле, был адмирал Христодул, благочестивый калабрийский грек, за какие-то заслуги пожалованный Алексеем Комнином титулом протонобилиссима[41]. Он входил в высший графский совет, который уже тогда старался ориентироваться на византийский опыт. Характерно, однако, что в сицилийских актах Христодул всегда называется адмиралом и почти никогда протонобилиссимом, наверное, из своеобразного антивизантийского патриотизма или даже ревности. Напротив, в провизантийском, антинорманнском г. Амальфи (Кампания) нам известны в это время три протонобилиссима, несколько патрикиев, протоспафарии, вестиарии, протовестиарии, дисипаты и антипаты. Византийская чиновная номенклатура была для Южной Италии фактором международной политики, а не только системы управления, если учитывать особую боль василевсов из-за потери южноитальянских земель.

Достойным преемником Христодула был министр Рожера II Георгии Антиохийский, создатель знаменитой палермской церкви Санта Мария дель Аммиральо (известной также как Марторана, по имени основательницы близлежащего бенедиктинского монастыря). Здесь в нартексе можно видеть изображение чиновника у ног Богородицы, а по соседству короля Рожера, коронуемого Христом[42]. Георгий отличился в некоторых морских операциях, что и привело к историографическому недоразумению: что могло быть более логичным, чем объяснить этими военными успехами основное назначение его поста, а в самом Георгии видеть первого современного адмирала, командующего эскадрой? Такое видение лишено исторических оснований[43]. Ничего удивительного в том, что государственный чиновник руководил военными действиями на суше или на море, в Средневековье не было, и норманнская Сицилия не была исключением. Георгий достиг высшей степени, адмирала адмиралов (amiratus amiratorum), до того, как ему были поручены военные действия, а его преемник, не менее талантливый, но менее удачливый адмирал Майон Барийский, вообще не держал в руках оружия. Сицилийский адмирал XII в. был не военачальником, а именно государственным гражданским чиновником.

Георгия величали также архонтом архонтов. В Сицилии греческие нотарии называли архонтами местных должностных лиц, городских и общинных магистратов. Иногда они говорят о придворных архонтах, противопоставляя их архонтам земельным. Одним словом, современники использовали как арабскую, так и византийскую традиции, чтобы выразить то достоинство и ту реальную власть, которыми наделил Георгия король: он был, выражаясь современным языком, премьер-министром. Это подтверждается и арабскими источниками, которые не случайно по аналогии называют Георгия визирем. Влияние Георгия было столь велико, что, когда в 1151 г. его не стало, Рожеру II, который, по свидетельствам современников, созывал умнейших и лучших людей со всех концов средиземноморского мира, некем было заменить своего министра. Впрочем, он успел возвысить до ранга канцлера не менее замечательного человека: Майона из Бари, а Вильгельм I сделал его адмиралом адмиралов (1154).

Как и Георгий, Майон был, что называется, чистым государственником, правда, местного происхождения[44]. Но в отличие от Георгия у него за спиной не было столь сильного государя. Его бурная, но короткая карьера по-своему показательна. Она демонстрирует нам слабость государственности и рациональных способов управления перед лицом феодального общества. После нескольких лет лавирования между интересами государства и поднявшей голову при слабом монархе феодальной знати Майон был убит. Чтобы разрядить страсти, Вильгельм I не придумал ничего умнее, как поставить на его место человека странного для этой роли, но своего в среде феодальной оппозиции: Генриха Аристиппа, архидиакона Катании, последнего сицилийского адмирала адмиралов. Он более известен в истории науки, чем по своей государственной деятельности. И действительно: примерно через год, как только недовольство улеглось, король предпочел избавиться от Генриха, уморив в палермской тюрьме. Должность адмирала адмиралов прекратила свое существование. Причины тому в самой силе этой должности и, позволю предположить, в несоответствии природе общественных отношений в Южной Италии. Один проницательный и хорошо информированный современник, оставивший замечательную хронику под псевдонимом Гуго Фальканда, не случайно писал в те годы о завистливой враждебности (именно так в данном случае следует переводить термин invidia), которую все общество питало к этой должности, несмотря на явную неординарность ее носителей.

Централизаторские устремления Рожера II зиждились на личной харизме короля и на его умении подбирать талантливых чиновников. Однако такой «этатистскии», рациональный подход к управлению, во многом перенятый столетие спустя его внуком Фридрихом II, не мог, видимо, не вызвать реакции, феодальной по своей природе. Но не только. Среди врагов королевской власти следует указать города — в этом отличие норманнской и позже штауфеновской монархий, не сумевших найти компромисс с этой новой силой. Вместе с тем многонациональный фон, на котором зародилась и развивалась монархическая модель Рожера II, постепенно из более или менее гармоничного симбиоза превратился в источник социально-политической неустойчивости и религиозной нетерпимости. Сицилийское королевство и палермская королевская канцелярия сохраняли делопроизводство на трех языках (латинском, греческом и арабском), но жизнь подданных все больше «латинизировалась».

Возможно, реагируя на недовольство и чаяния элиты, во второй половине XII в. власть сама вынуждена была свернуть свои амбиции. Королева Маргарита окружила себя советом из высших прелатов и представителей знати, дюжина значительных графств была роздана им. Ради сохранения единства страны пришлось опереться на феодальный мир, одновременно не дав ему излишней вольности, и пожертвовать унаследованным от Рожера арабо-византийским государственным аппаратом, воспринимавшимся знатью, отчасти справедливо, как виновник крушения ее могущества. Не удивительно, что с 1161 по 1177 г. в Сицилии нет ни одного адмирала, но и королевская власть вплоть до Фридриха II не могла похвастаться былым величием. При последних Отвилях amiratus стал почетным званием, достойным завершением государственной карьеры, dignitas в большей степени, чем officium.

Может несколько шокировать, что мы уделили столько внимания этой должности, так и не очертив ее четких компетенций. Было бы, однако, непростительным анахронизмом и, может быть, даже непониманием природы власти навязывать распорядок там, где его не было и не должно было быть. Адмирал не заменял протонотария, логофета, верховных судей, юстициариев, но разделял с ними часть их функций, в том числе судебных. Чиновник получал место и обязанности не в связи с особым полученным им образованием или «профессиональной» компетенцией — это придет позже, с созданием Неаполитанского университета (1224). Судебные функции высшего чиновника тоже были связаны не с его конкретной компетенцией, а с авторитетом, которое общество придавало его посту.

Однако вспомним, что из сицилийского «амирата» все же возник современный адмирал, т. е. высший морской офицер. В конце норманнской эпохи, на рубеже XII–XIII вв., нам известны адмиралы, сочетавшие руководство флотом с общегосударственными функциями. Например, Гвалтьеро из Модики был «адмиралом королевского флота, магистром королевского секретного дивана и дивана баронов». Флот не был регулярной военной силой, так же как не было и регулярной армии, поэтому такие совпадения функции рано считать правилом. Флотилии создавались от случая к случаю и никакой постоянной иерархии и организации в них быть не могло.

Понадобилось появление особой личности моряка, чтобы его личная слава слилась со «славой» этого государственного титула. Таким легендарным капитаном в конце XII в. стал Маргарит. Нося титул адмирала королевского флота Сицилии, он отличился в восточном Средиземноморье в морских битвах с сарацинами и с византийцами (прелюдии IV Крестового похода). Его знание морей поражало воображение современников, хронист Роджер Хоуденский, квалифицируя его, не случайно играл словами: между admiralis Margaritus и admirabilis Margaritus («удивительный»). Маргарит, этот полукорсар, получиновник, благотворитель монастырей родной Мальты, входил в число ближайших советников, «семейных» при последних норманнских королях. Такой чиновник был полезен, но, как всегда, опасен: в чем-то заподозренный новым властителем Юга Генрихом VI Штауфеном, он был выслан в Германию, потом вроде бы выпущен, но к прежним функциям уже не вернулся.

Характерно, что, сам того не желая, своей славой он окончательно, а не временно связал понятие адмирала с морем. Генуя первой переняла эту эстафету у Сицилии: под 1226 г. «Генуэзские анналы» упоминают первого «адмирала победоносного генуэзского флота». К 1245 же году иерархия генуэзского флота утвердилась. Великая морская республика не замедлила вернуть Сицилийскому королевству эстафету: все адмиралы флота Фридриха II Штауфена (1220–1250), императора Священной Римской империи и короля Сицилии, были генуэзцами. Фридрих II был крупным законодателем, и, как и во многих областях государственной жизни, его нормы относительно должности адмирала, принятые в 1239 г., стали основополагающими для европейской традиции[45].

Монархия Фридриха II

Фридрих II Гогенштауфен, наследник Сицилийского королевства по матери, Констанции Отвиль, вошел в историю как один из великих государственных реформаторов зрелого Средневековья, «первый современный человек на троне» (Ницше), интеллектуал и непримиримый борец с папством. Молодой Буркхардт начал свое знаменитое исследование культуры Возрождения в Италии с описания штауфеновской бюрократии, «государства как произведения искусства»[46]. Максимализм оценок великого историка очевиден, Сицилийское королевство, реформированное Фридрихом II после 20 лет анархии, вовсе не было совершенным, первым «современным» государством, как это часто хотела представить патриотически настроенная историография Италии и Германии. Исследования последних двух десятилетий показали мифологичность такой трактовки. Однако нельзя отрицать, что, восприняв и переосмыслив норманнскую традицию администрирования, Штауфен во многом оказался у истоков современных принципов управления государством.

Фридрих II стал королем Сицилии в четырехлетием возрасте, потеряв отца и мать (1197–1198) и получив папу Иннокентия III в регенты и опекуны. Сицилийское королевство формально превратилось в лен курии, что, несомненно, отразилось на политическом мировоззрении молодого короля и повлияло в дальнейшем на его политику, направленную на создание абсолютно самостоятельной, независимой от Церкви, всесторонне развитой системы управления именно здесь, в родовом гнезде Отвилей. В Германии, напротив, будучи римским королем и императором, он предоставил и городам, и феодальным сеньорам серьезные автономии и управлением фактически не занимался. Для достижения престижнейшего императорского титула юному Фридриху II, уже включившемуся в управление Сицилией, пришлось на восемь лет (1212–1220) отбыть в Германию. В первое двадцатилетие XIII в. феодализм, что называется, взял реванш над навязанным норманнами «этатизмом»: при временщиках, толпившихся вокруг трона, во всех областях королевства возникли многочисленные самозваные графства. Характерно, что все эти новые элементы стремились обзавестись и титулами устоявшейся королевской бюрократии вроде капитана, юстициария и т. и. Один могущественный временщик, Гульельмо Каппароне, придумал себе титул «хранителя короля и магистра-капитана». Однако безвластие привело к глубокой децентрализации государства, полному разрушению центральной фискальной администрации, отделению острова от континента. Местные сеньоры, ввязавшись в усобицы, стали создавать собственные административные структуры, точнее, их жалкое подобие, необходимые для финансирования бесконечных войн.

Такова была ситуация на Юге в 1220 г., когда в декабре император вернулся в королевство[47]. Свои представления о государственном устройстве он изложил уже через несколько дней в Капуанских ассизах и через год — в Мессинских постановлениях. Его целью было восстановление добрых обычаев времен Вильгельма II, т. е., в его представлении, централизованной монархии образца до 1189 г., основанной на лично связанной с короной администрации, способной противостоять центростремительным действиям земельной знати.

Активным переустройством Сицилийского королевства в 1220-х гг. Фридрих II поставил перед Великой курией (так он называл свой «госаппарат») новые масштабные задачи. Отзыв (ревокация) привилегий временщиков и самозванцев, связанные с ней делопроизводство и переписка потребовали увеличения персонала канцелярии. Если в Германии у Фридриха II, тогда еще римского короля, работало несколько писцов, то сразу после возвращения в Сицилию пришлось нанять 16 новых нотариев, с 1223 г. это число продолжало расти, хотя мало кто из них оставался надолго. Индивидуальные карьеры таких средних чиновников прослеживаются редко. Большинство из них были выходцами из некрупной кампанской знати или из горожан. В Кампании, в г. Капуя существовала тогда знаменитая школа ars dictaminis, искусства деловой переписки и латинской стилистики. Именно созданная этими образованными нотариями особая куриальная латынь, умело смешивавшая классическую цицероновскую ясность со средневековой витиеватой образностью, создала европейскую славу сицилийского двора. Не удивительно также, что многие из них стали первыми итальянскими поэтами сицилийской поэтической школы. Документы штауфеновского делопроизводства, дипломы Фридриха II вместе с «частной» перепиской его чиновников, войдя в т. н. «Письмовник Петра Винейского», стали образцами для подражания при королевских дворах, в епископских канцеляриях и в самой Римской курии[48].

Наиболее успешные из сотрудников канцелярии достигали высот власти, иные довольствовались в награду феодальными пожалованиями. Не менее половины из них подписывались званием магистра, это значит, что они учились в университетах (Болонском или, с 1224 г., Неаполитанском), некоторые обладали не только литературным (точнее, риторическим), но и юридическим образованием и зачастую участвовали в управлении и дипломатических миссиях. Новшеством по отношению к норманнскому времени было активное привлечение клира, что противоречит устоявшемуся в историографии представлению об антиклерикализме императора и созданной им государственной машины. Член канцелярии Гвидо из Каравате входил в придворную капеллу. Император понимал важность их присутствия для налаживания сотрудничества с курией, особенно в редкие моменты мира (перед подготовкой Крестового похода 1228 1229 гг. и в середине 1230-х гг.). Но и в более сложное время они оставались на своих местах.

Формально руководство канцелярией до 1221 г. находилось в руках одного из олигархов междуцарствия канцлера Вальтера Пальяры. После него новый канцлер не назначался, но известно несколько протонотариев, камерарий Риккардо, логофет Андрей и хранитель императорской печати аббат Казамари Иоанн. Все они сыграли важную роль в управлении королевством в 1220-х гг., хотя и сложно говорить о четком распределении функций. В начале столетия диван продолжал свое существование, но потерял межобластное, общегосударственное значение, ограничившись финансовым контролем над Сицилией и Калабрией. В 1219 г. он был разделен между двумя секретами: один находился в Палермо и ведал Западной Сицилией, другой — в Мессине, занимаясь соответственно восточными землями острова и, с помощью камерариев, Калабрии.

Фридрих II построил финансовое управление государством на местах на основе баюлата, рекрутировавшегося главным образом из зажиточных горожан. Баюлы подчинялись камерариям и высшим камерариям (magister camerarius), представлявшим верховную власть в крупных областях вроде Апулии. Они были представителями местной южноитальянской знати и торговой элиты и подчинялись непосредственно императору (за исключением калабрийских, подчинявшихся Мессине). Их основной задачей стало воплощение в жизнь программы отзыва привилегий, т. е. материальное и правовое укрепление центральной власти, управление королевскими доменами, контроль за выполнением баронами их вассальных обязательств, за регулярным поступлением десятины, полагавшейся церковным приходам. В гражданских процессах камерарии выступали апелляционной инстанцией в судах, проводившихся в городах баюлами. Типичным, очень близким к императору и его семье камерарием был Риккардо, женившийся на представительнице рода Отвилей. Он ведал делами двора (и, более узко, «палаты» императора, camera, откуда название должности) с 1212 по 1239 г., но, видимо, с перерывами. Он отвечал и за организацию праздников, финансовое обеспечение не отличавшихся скромностью нужд императора, его многочисленных амбициозных архитектурных и оборонительных проектов, военным жалованьем, займами и их погашением. Несомненно, Риккардо располагал большим профессиональным штатом сотрудников, о которых, правда, известно слишком мало, а для делопроизводства прибегал к помощи нотариев канцелярии.

Третьей инстанцией Великой курии наряду с канцелярией и палатой стал верховный суд. Он существовал и при норманнах, но Штауфен придал ему более строгую общегосударственную иерархическую структуру: коллегию из четырех-пяти верховных судей, justitiam, возглавил верховный юстициарий. Энрико ди Морра, владевший землями в районе Авеллино в Кампании в течение 20 лет (1222–1242), был доверенным лицом государя, выполнял, помимо судебных дипломатические поручения и представлял персону императора в областях королевства. В конце 1240-х гг. его сменил Риккардо ди Монтенигро (недалеко от Монте Кассино, на севере Кампании), переживший на этом посту смерть Фридриха II, затем Конрада и убитый в усобице в 1256 г.

Возвышение роли судей в управлении государством естественно повлекло за собой рост престижа возрожденной юриспруденции, усилило нужду в политически благонадежных юристах. То было время бурного развития этой науки — как основанной на рецепции римского права цивилистики (т. е. гражданского, светского права), так и канонистики, т. е. церковного права. Именно в этом культурно-политическом контексте как государственную реформу следует рассматривать создание в 1224 г. университета в Неаполе (studium generale), считающегося иногда, не совсем корректно, первым государственным университетом Европы в отличие от якобы свободных от государственной опеки университетов Парижа, Болоньи и т. д. Действительно, университет получил, согласно учредительным хартиям, значительную финансовую поддержку власти, но взамен этого строгая система экзаменов, по крайней мере по медицине и праву, была связана с участием королевских чиновников. Университет, конечно, был задуман прежде всего как кузница профессиональных кадров для аппарата, что, однако, не обязательно предполагало умаление интеллектуальной свободы в изучении свободных искусств, богословия, наук о природе, того же права. Тому доказательство творчество Фомы Аквинского, выпускника этого университета и выходца из знатного лангобардского графского рода, породнившегося с императором и давшего ему несколько верных придворных[49].

Одним из организаторов университета был знаменитый итальянский юрист Роффредо из Беневенто, профессор гражданского права, бывший также, что характерно, придворным судьей и дипломатическим представителем Великой курии. Однако и как чиновник, и как преподаватель он работал с перерывами, часто удалялся на научный покои в родной Беневенто, позволял себе сотрудничать даже с папской курией и гвельфскими городами севера. Его университетские курсы лекций, Questiones sabbatinae и De ordine judiciario (этот последний в какой-то мере отражает юридические казусы из Беневенто), пестрят изящными оборотами, стихами, которые, несомненно, привлекали к нему студентов. Литературное мастерство в сочетании с профессионализмом юриста должно было импонировать и вкусам любителей замысловатой риторики и литературным упражнениям латинистов Великой курии.

Карьера Роффредо прослеживается по изданным и неизданным источникам лучше, чем у многих его коллег, но, скорее всего, она отражает общую тенденцию: даже чиновники, сохранявшие верность престолу в сложных перипетиях итальянской политики первой половины XIII в., редко шли ровным путем, cursus honorum. В силу зачастую не известных нам причин важные государственные должности оказывались вакантными на годы, следовательно, они не были незаменимыми. Почти научная рационализация, бюрократизация, отчасти монетаризация управления все же не предполагали постановки его на прямые рельсы повседневной, устойчивой государственной рутины. Функции распределялись, как это было и в других странах, по-прежнему ad hoc, в зависимости от личных качеств каждого чиновника, от его личных связей внутри королевства и за его пределами, от его принадлежности миру или клиру, от отношения к нему императора, наконец, от внешнеполитической конъюнктуры. Посланником ко двору понтифика мог быть назначен как епископ, что логично, так и и человек совершенно светский вроде Петра Винейского или Фаддея Свесского. И авторитет таких южноитальянских чиновников как при штауфеновском дворе, так и среди кардиналов, ничуть не уступал авторитету высших церковных иерархов королевства. Что еще более странно, на первый взгляд Римская курия умела ценить даже таких подозрительных чиновников императора, как астролог Михаил Скот или философ и переводчик Феодор Антиохийский. И астролог, и философ (возможно, по аналогии с арабскими хакимами) были именно чиновниками двора, поскольку участвовали в управлении.

Карьеры Петра Винейского и Фаддея Свесского (Cecca Аурунка) хорошо демонстрируют значение высших государственных должностей в глазах южноитальянского общества и государя. Петр, пожалуй, самый знаменитый исторический персонаж Сицилийского королевства после самого Фридриха II. Лучший латинист капуанской школы, активный участник поэтического кружка, фигура, если угодно, «проторенессансная», он находился у подножия трона фактически все время правления Штауфена, с начала 1220-х до 1248 г. Нося звание протонотария, он не занимался рутинным делопроизводством, но писал своим характерным стилем самые важные государственные антипапские и антигвельфские манифесты, личные письма государя, выполнял сложнейшие государственные миссии (при заключении брака Фридриха II с английской принцессой, на I Лионском соборе, где император был объявлен не только отлученным, но и низложенным). Став одним из верховных судей, он также не участвовал в регулярных заседаниях но был наряду с Фаддеем, верховным судьей, высшей апелляционной инстанцией, поскольку в 1230–1240-х гг. никто не был обличен столь высоким доверием государя.

Это многое объясняет в государственном устройстве: протонотарий Великои курии, верховный судья, наконец, логофет Сицилийского королевства (т. е. буквально «законодатель» или «законоговоритель») почетные звания, а не функции, дарованные государем в благодарность за верность и заслуги перед троном (Петр был из незнатных). Так они и воспринимались элитой, что вовсе не делало власть подобных чиновников номинальной, напротив! Однако и продолжительность такого полета напрямую зависела от расположения императора: в 1248 г., во многом трагическом для королевства и лично для императора, Петр Винейский был обвинен в измене, арестован и через год то ли умерщвлен, то ли покончил жизнь самоубийством. Уже хронист Салимбене считал эту историю одной из важнейших политических ошибок и несчастий великого государя, а Данте посвятил ей несколько замечательных и исторически точных строк:

Данте был не просто знаком с творчеством сицилийского чиновника, в том числе с его письмами из тюрьмы, проникнутыми библейскими и боэциевскими образами. Он изучал жизнь двора Фридриха II, и его свидетельство имеет значение исторического источника. Логофет умел бесшумно (политически тактично?) «отворять и затворять» сердце императора, был единственным сведущим во всех его тайнах. Проимперски настроенный Данте намекает и на апостола Петра, ключника рая. Вынужденный осудить своего героя за самоубийство на адские муки (Петр Винейский превратился в дерево без листвы), поэт оправдывает его как верного придворного, ставшего жертвой банальных придворных интриг. Бессонница и «силы усталые» были вознаграждены: личное состояние логофета было огромным, не говоря уже о влиянии на внутреннюю и внешнюю политику королевства и империи, по переписке известно несколько его протеже в центральном аппарате, письменно засвидетельствовавших ему свою благодарность. Однако внезапное падение его с политического Олимпа не оставило следов его семьи в дальнейшей истории южноитальянских земель. Зато остался т. н. «Письмовник Петра Винейского», известный в сотнях рукописей, ставший школьным учебником риторики и вообще хорошей латыни для многих поколении гуманистов и чиновников всей Европы.

Переменчивость личных судеб не должна скрыть от нас важность государственных начинаний Фридриха II: наделяя особыми полномочиями и доверием верховных юстициариев и судей, он всячески старался предоставить монополию гражданского и уголовного судопроизводства юстициариям провинций в противовес феодальным и церковным судам. На спорных территориях, особенно в Северной Италии, эта политика приводила к настоящей конкуренции между несколькими судебными инстанциями и volens nolens способствовала быстрому развитию правовой культуры Италии в целом. Бок о бок с юстициариями, в основном представителями рыцарского сословия и знати, стали работать профессиональные юристы, выпускники университетов (не только Неаполитанского). И эти разночинцы, как показывают некоторые примеры, могли рассчитывать на довольно многообещающую карьеру, зачастую не только на юге, но и в северных коммунах. Сознавая новаторство этих начинаний, император всячески способствовал такому развитию, шедшему отчасти вразрез с социальными условиями южноитальянских земель, потому что видел в нем единственную надежную основу притязании центральной власти на особую роль в жизни подданных. В этом новшестве, ставшем известным всей Европе, Фридрих II, конечно, предвосхитил некоторые особенности государственности Нового времени.