Власть кошмара и дар покоя

Глава 10. Игла и песня

Тишина, последовавшая за её признанием, была тёплой и плотной, как стёганое одеяло. Она укутала их, создав в Зале Искусственного Неба свой собственный, маленький кокон. Щупальце Сомнуса всё ещё лежало на руке Илэйн, и его прохлада стала привычным, почти успокаивающим ощущением.

— Ты сказала, что твои руки не для вышивания, — его голос, обычно раздававшийся из пустоты, теперь исходил от тёмного силуэта, придавая ему ощутимую физичность. — Но они создают нечто бесконечно более ценное. Они ткут покой.

Илэйн смотрела на их соединённые руки — её живую, тёплую, и его тёмную, инопланетную.

— Это звучит так поэтично. На самом деле всё гораздо прозаичнее. Это боль, Сомнус. Мучительная, выворачивающая наизнанку боль. Я просто научилась… направлять её.

— Именно это я и имею в виду, — настаивал он. — Ты берёшь нечто уродливое и ядовитое и превращаешь его во временную передышку. В тишину. Разве это не самое утончённое искусство? Превращать боль в облегчение?

Он замолчал, и его форма слегка колыхнулась, словно от внутренней борьбы.

— Я… я никогда не рассказывал тебе о том, что было до того, как я стал «Повелителем».

Илэйн замерла, боясь спугнуть этот хрупкий момент откровения. Она лишь легонько сжала его щупальце в ответ, давая понять, что слушает.

— Я не всегда был… этим, — он сделал неопределённый жест, очерчивая контуры своей нынешней формы. — В самом начале, когда я только застрял в этом мире, я был почти бесформен. Сгустком инстинктивного страха. Но чтобы выжить, чтобы понять это место, мне пришлось учиться. Я наблюдал за снами, за страхами, за малейшими всплесками эмоций. И я начал… подражать.

— Подражать? — не удержалась Илэйн.

— Да. Я слышал в чьём-то сне колыбельную. И я пытался… воспроизвести её. Это было ужасно. Звук был похож на скрежет ломающихся костей и вой ветра в пустоте. Но это была попытка. Я видел воспоминание о закате и пытался воссоздать его здесь, в своих покоях. Получались лишь багровые всполохи, сводившие с ума тех, кто случайно их видел. Я был уродливым пародийным художником, который, не имея рук, пытался рисовать, выплёвывая на холст собственную гнилую плоть.

Его голос дрогнул от давней, застарелой горечи. Илэйн представила это: одинокое, испуганное существо, пытающееся хоть как-то выразить себя в мире, который оно отравляло своим присутствием, и терпящее сокрушительное поражение снова и снова.

— Со временем я перестал пытаться создавать что-то красивое. Я сосредоточился на ужасе. Это получалось… естественно. Я стал виртуозом кошмара. Но где-то в самых потаённых глубинах, в тех самых «запретных» коридорах, о которых ты догадываешься… там до сих пор хранятся эти первые, неуклюжие попытки. Жалкие подобия песен. Искажённые образы цветов. Они… стыдны.

— Они не стыдны, — страстно прошептала Илэйн. — Они… трогательны.

Он фыркнул, и это прозвучало как короткий порыв ветра.

— Трогательны? Мои первые «наброски» свели с ума трёх стражей, которые их увидели.

— Но ты пытался! — она повернулась к нему, её глаза горели. — Ты, существо из мира хаоса, пытался создать что-то, что не имело отношения к страху. Ты искал красоту. Разве это не самое человечное, что только может быть?

Его щупальце дёрнулось у неё в руке. Он замолчал, ошеломлённый этой перспективой.

— Я… я никогда не думал об этом так.

— Покажи мне, — внезапно попросила она. — Покажи мне одну из своих первых «песен».

В воздухе повисло напряжённое молчание. Она чувствовала его внутреннюю борьбу — стыд против зарождающегося желания быть понятым.

— Это опасно, Илэйн. Это… нестабильно.

— Я уже привыкла к твоей нестабильности, — улыбнулась она. — И я не боюсь.

Он не ответил, но воздух вокруг них изменился. Мерцающие сны над их головами померкли. Вместо них из самого пространства, словно из невидимых струн, родился звук. Он был тихим, едва слышным. Далеким эхом чего-то, что когда-то могло быть мелодией. В нём слышался скрип, шелест, слабый, чистый звон, тонущий в гуле низких частот. Это не было музыкой. Это была её тень, её вывернутый наизнанку скелет. Но, прислушавшись, Илэйн уловила в этом хаотичном наборе звуков не злобу, а… тоску. Немую, всепоглощающую тоску по гармонии, которую он физически не мог воспроизвести.

Звук стих. Илэйн сидела, затаив дыхание, слёзы катились по её щекам. Это было самое ужасное и самое прекрасное, что она когда-либо слышала.

— Вот видишь, — прошептала она, вытирая слёзы. — Ты не пародийный художник. Ты… поэт, запертый в теле разрушения. Твоё искусство просто… иное.

Он смотрел на неё, и его сияющая рана пульсировала мягким, задумчивым светом.

— Ты слушаешь мою неудачную попытку создать музыку и видишь в этом поэзию, — его голос был полон изумления. — Ты смотришь на мои кошмары и видишь в них боль, а не злобу. Кто же ты такая, Илэйн?

— Я та, кто научилась видеть узор даже в самых спутанных нитях, — ответила она. — Мои руки могут и не держать иглу, но моё сердце… моё сердце видит картину, которую ты пытался вышить всё это время. Картину своего одиночества.

Он медленно, почти нерешительно, прикоснулся к её мокрой щеке другим щупальцем.

— И что же на этой картине?

Она накрыла его щупальце своей рукой.

— На ней… ты. Не Повелитель Кошмаров, а существо, которое искало песню в мире, полном криков. И, кажется, наконец нашло её.

В Зале Искусственного Неба вновь воцарилась тишина, но на этот раз она была наполнена не пустотой, а смыслом. Они сидели, два одиноких существа, нашедших в другом не спасение от одиночества, а того, кто понимал его саму природу. И в этом понимании рождалось нечто новое. Нечто, что не было ни кошмаром, ни сном, а первой строчкой в новой, общей для них песне.