Власть кошмара и дар покоя

Глава 17. Голод барьера

Прошло несколько дней. Внешне всё вернулось в привычную колею. Уроки, тихие беседы, совместное «созерцание» искусственного неба. Но между ними висела невысказанная напряжённость, тонкая, как паутина. Илэйн избегала прямых взглядов, а Сомнус был неестественно сдержан. Его щупальца, обычно так часто тянувшиеся к ней, теперь держались на почтительном расстоянии.

Илэйн пыталась сосредоточиться на новом задании — чувствовать барьер на расстоянии. Она сидела в своей комнате, закрыв глаза, и простирала своё восприятие сквозь каменные стены, вверх, к невидимой куполообразной оболочке, натянутой над городом. Сначала она ощущала лишь смутный гул, ровный и мощный. Но постепенно, следуя его тихим, методичным указаниям, она начала различать отдельные «ноты».

Были участки, которые пели низко и уверенно, там страх был стабильным, почти ритуальным, привычным фоном жизни. Но другие… другие вибрировали тревожно, прерывисто. Они были слабыми, истончёнными. Именно через них, как объяснил Сомнус, и происходила утечка энергии. Барьер был голоден.

— Он питается не просто страхом, — говорил Сомнус, его голос был безжизненным, лишённым прежней глубины. — Он питается его специфическими оттенками. Страхом неизвестности. Страхом боли. Страхом потери. После атаки Пробуждённых эти «вкусы» стали дефицитом. Их вера… выжгла почву.

Сегодня что-то было не так. Один из участков барьера, который она мысленно пометила как особенно хрупкий, вдруг задрожал с новой, тревожной силой. Его «звук» стал пронзительным, визгливым, словно натянутая струна, готовая лопнуть.

— Чувствуешь? — мгновенно отозвался Сомнус. Он был здесь, в её комнате, его форма колыхалась у входа.

— Да, — Илэйн открыла глаза, её лицо побледнело. — Что происходит?

— Очаг паники где-то в городе. Достаточно сильный, чтобы создать резонанс, но… неподходящий. Не тот тип страха.

— Неподходящий? — она смотрела на него с недоумением. — Страх есть страх.

— Нет, — он покачал «головой». — Для барьера всё равно, что ты дашь ему мёд, а что уксус. Оба жидкие, оба имеют вкус, но один питает, а другой разъедает изнутри. Этот страх… он слишком ядовитый и отчаянный. Он не укрепляет барьер, он разрушает его.

Он помолчал, прислушиваясь к чему-то, что было недоступно ей.

— Пожар в мастерском квартале. Люди горят заживо.

Ледяная волна прокатилась по телу Илэйн. Она представила это — пламя, дым, крики. И тот самый, ядовитый, отчаянный страх, который сейчас разрывал барьер изнутри.

— Мы должны помочь! — воскликнула она, вскакивая.

— Как? — его вопрос прозвучал холодно. — Я не могу потушить огонь. А твой дар… ты не можешь поглотить страх десятков людей одновременно на таком расстоянии. Ты лишь прикоснёшься к нему и сгоришь сама.

— Но мы не можем просто сидеть здесь! — её голос дрожал от бессилия. — Барьер пострадает!

— Барьер пострадает в любом случае, — безжалостно констатировал он. — Либо от этого страха, либо от того, что придёт после, если он рухнет. Это математика и меньшее из зол.

Она смотрела на него, и в её глазах читалось отвращение. Отвращение к этой холодной, бездушной логике.

— Так вот что значит быть Хранителем? — прошептала она. — Сидеть в безопасности и подсчитывать потери?

— Да! — его голос внезапно взорвался, в нём снова зазвучала подавленная ярость. — Именно так! День за днём! Выбирать, кого принести в жертву, чтобы спасти остальных! Решать, чей страх будет сегодня топливом, а чья агония ядом! Ты думала, это романтично? Быть повелителем кошмаров? Это грязная, отвратительная работа, Илэйн! И ты теперь часть этого механизма! Так что прекрати хвататься за сердце и помоги мне стабилизировать этот проклятый участок, пока он не разорвался и не выпустил на этих несчастных нечто похуже огня!

Он был прав. Ужасно, безобразно прав. Она чувствовала это каждой клеткой своего существа. Её дар, её возвышенная «миссия» быть его утешителем, имела и другую, отвратительную сторону. Она была соучастницей. Соавтором этой гигантской, бездушной машины, которая перемалывала человеческие страхи в энергию.

Сжав зубы, она снова закрыла глаза. Она нашла тот самый, визжащий участок барьера и, как он учил, не пыталась поглотить страх, а… перенаправила его. Словно инженер, переключающий ток с перегруженной линии на другую. Это была мука. Она чувствовала отголоски той паники, того всепоглощающего ужаса людей, видящих, как огонь пожирает их дома и семьи. Её тошнило, но она держалась, её сознание работало с холодной, отстранённой эффективностью, которой она сама от себя не ожидала.

Рядом стоял Сомнус, и она чувствовала, как его воля течёт параллельно с её, укрепляя, стабилизируя, латая дыры, которые пробивал в барьере этот неподходящий, ядовитый ужас.

Прошёл час, два. Визгливый гул понемногу стих, сменившись ровным, тяжёлым гулом. Кризис миновал.

Илэйн открыла глаза. Она сидела на полу, её тело было покрыто липким, холодным потом. Во рту стоял вкус пепла и крови, она прикусила губу до крови, концентрируясь.

Она посмотрела на Сомнус. Он стоял, глядя в пустоту, его форма была истощённой, почти прозрачной.

— Всё кончено, — тихо сказал он. — Огонь потух. Те, кто выжил… будут бояться по-другому. Их страх снова станет… питательным.

Она не ответила. Она поднялась и, не глядя на него, вышла в нишу с бассейном. Она смотрела на воду, в которой не было её отражения, и чувствовала, как что-то внутри неё окаменело. Острая, романтичная боль их связи сменилась тупой, тяжелой правдой. Они были не влюблёнными из трагической поэзии. Они были операторами гигантских очистных сооружений, которые работали на человеческих страданиях. И сегодня она впервые по-настоящему испачкала руки в этой грязи. И часть её души, та, что тосковала по солнцу и яблокам, похоже, навсегда осталась в том дыму, что она чувствовала издалека.