Вопреки

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍51 глава

Смотрю перед собой, не участвую в общей беседе. Хотя надо. Послушать надо, с умным видом кивнуть и сказать «понял». Я смотрю на серьезное лицо полковника ФСБ и ощущение неправильности крепнет с каждой секундой. Чувствую себя предателем. Оно так и есть. Я предаю своих же некогда знакомых, даже друзей. От этой мысли мне становится тошно, опускаю глаза и рассматриваю свои руки.

— Герман! – меня трогают за плечо, сглатываю и поднимаю голову.

Пристально смотрит Адам. Это его идея сдаться правоохранительным органам. Сначала я не согласился, но чем больше думал, тем четче понимал, другого выхода у меня нет. Плевать, как я сейчас себя чувствую, как буду договариваться со своей совестью и объясняться перед некоторыми людьми, когда на кону жизнь моих дорогих девочек.

— Все будет хорошо, - Тайсум пытается приободрить в скупой своей манере, вынужден ему улыбнуться. Он до конца не понимает цену моего сотрудничества, а я вот осознаю.

Полковник хмурится, встает и выходит из кабинета, когда кто-то ему звонит на мобильник. Откидываюсь на стуле, смотрю на часы. С момента похищения, которое мы предугадали с самого начала, прошло два часа. Два долгих, мучительно-нервных часа. И я до сих пор не знаю, какой план у службы безопасности.

— Только что нам сообщили, что на склад, где сейчас находится женщина и ребенок приехал Полкан, - полковник останавливает на мне тяжелый взгляд, пытается зрительно приказать сидеть на месте, но я уже встаю со стула. Он не успевает вовремя среагировать, как я хватаю листы со своими показаниями и рву на части. Демонстративно кидаю ему их в лицо. Даже посылать его по известному всем адресу не хочется. Тока сука зря свое время потратил на этих ублюдков в погонах.

— Герман! Герман, стой! – Адам меня догоняет, хватает за руку. – Ты что творишь? Ты думаешь, что делаешь?

— Я на всю эту хуйню подписывался при условии, что в этом участвует Ренат и его шестерки. Я писал показания на часть участников, которые были уровня Еты. Если туда приехал Полкан, то это уже выше уровень и ФСБ ничего не сделает. И знаешь, что – напираю на Адама, сверля его гневным взглядом.

Хочется сказать ему, что если только кто-то тронет Марьяну или Кэтрин пальцем, пока я доберусь до них, виноват в этом будет он. Но ничего не произношу. Секунду зрительно его прессую, молча отворачиваюсь, направляюсь на выход из здания.

— Костя, звони ребятам, пусть готовятся.

Косте подробно рассказывать, что я имею ввиду, не нужно. Он кивает, бежит к своей машине и почти сразу же срывается с места. Я подхожу к своему джипу и тоже резко трогаюсь.

У меня плана нет, как и мыслей, что связывает Полкана и Рената. Они слишком разные, но видимо моя персона для обоих представляет интерес. Решили меня по двум фронтам поиметь. Зловеще ухмыляюсь, сразу же почувствовав знакомое волнение в крови. Так скорей всего себя чувствует хищник, настраиваясь на охоту за своей дичью. Адреналин хреначит в крови в повышенной дозе, я сильнее нажимаю на педаль газа, нарушая скоростной режим. Плевать.

Сейчас главное вытащить Марьяну и Кэтрин из этой жопы, купить им билеты на первый рейс в Вайоминг и благословить их на счастливую жизнь без меня. Больно? Больно. От самой мысли перехватывает дыхание, не представляю, что со мной будет, когда я собственным руками их отправлю в Америку. Но выхода нет. Я не идеальный мужчина для Адаменко, не идеальный отец для Кэтрин. Нужно просто смириться со статусом одиночки.

— Герман, - в вестибюле бизнес-центра мне на встречу идет мужчина средних лет.

Я замедляю шаг, смотрю по сторонам. Среди обычных посетителей центра легко угадывается свита Виктора Николаевича Соколова. Серьезный бизнесмен, хитрый стратег, подпольный авторитет. С такими людьми, конечно, лучше держать хорошее знакомство, если нет дружбы, но не в коем случае не враждовать. Соколов и его ровесники живут по правилам прошлых лет, по более строгому кодексу чести. Если я еще могу прикрыть глаза на одну ошибку человека из своего окружения, то Виктор Николаевич и его друзья сразу же наказывали. Жестоко и поучительно для остальных. Интересно, он пришел по мою душу?

— Здравствуйте, Виктор Николаевич, - непроизвольно распрямляю плечи, приподнимаю подбородок, устремляя на мужчину прямой взгляд.

— Без лишней суеты, - движением руки приказывает мне следовать за ним. Приходится подчиниться. Мы садимся в черный седан, припаркованный прямо возле входа. Мы никуда не едем, в машине находимся вдвоем. Я жду начала разговора.

— Я в курсе, что произошло. Скажу сразу, что мне поведение Рената и Полкана в корне не нравится. И не только мне. Эти двое явно решили объединиться и провозгласить себя новыми лидерами путем показательного убийства.

Во рту пересыхает, сжимаю руку в кулак, лежащую на колене. Внимательно рассматриваю подголовник переднего сиденья. Это можно было предвидеть, но все равно новость явилась полной неожиданностью. С Ренатом у нас никогда не было «теплых» отношений. Только конкуренция, только подпольная вражда, когда пакости делались из-под полы, украдкой. Один заденет, другой сразу же ответит. И так без конца. О нашей нелюбви друг к другу не слышал, наверное, только глухой.

— Я так же знаю, что ты сегодня дал показания в ФСБ.

— Я...

— Знаю.

По идеи мне должно быть стыдно, но ни черта. Встречаюсь с глазами Соколова, он не улыбается, но вижу, что и не осуждает меня за сделанное.

— У них моя жена и дочь.

— Не знал, что ты женат и уже отец.

Молчу, не вдаваться же в подробности, почему так вообще случилось в моей жизни. Я сам не знал о существовании дочери. И если бы не Ренат, наверное, никогда бы и не узнал. И Марьяна вышла бы замуж за того ковбоя, как-нибудь спасла ранчо своего покойного мужа. Все были бы счастливы.

— Мои люди уже на складе. У меня к тебе предложение.

Прикусываю изнутри щеку, на секундочку пытаюсь сообразить, что от меня нужно Соколову. Вернуться в криминал? Представлять и защищать его интересы? Служить верой и правдой? Быть преданным, не предателем? Если он сейчас скажет, что поможет Марьяне с Кэти в данную минуту, каким-то образом докажет, что сдержал свое слово – я буду ему преданной собакой, облизывающей носки его ботинок.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Сашка в свое время был мне лучшем другом. Я бы сказал, он был для меня как младший брат, - Виктор Николаевич задумывается. Не сразу понимаю, что он говорит сейчас о моем отце. Я даже в эту минуту пытаюсь вспомнить его лицо, но не получается. Размытое пятно. Впрочем, мать я тоже плохо помню.

— Мы с ним оба из детдома. Я его часто защищал от своих сверстников, прятал ворованные конфеты, чтобы накормить потом тайком, - в голосе Соколова звучит столько неприкрытой теплоты, что я не произвольно думаю о том, что мужчина в молодости испытывал особый интерес к мальчику Саше.

— Он до самого выпуска из детдома питал иллюзии на счет жизни. Он думал, что выйдя за железные ворота, его надежды и планы сразу же исполняется и реализуются. Наивный маленький соболенок. Мы его так и называли Соболенок. Естественно, никакой обещанной квартиры для сирот от государства он не получил, в университет его не взяли. Каждое разочарование его озлобляло, делало агрессивным, розовые очки теряли свое волшебное свойство. Я уже к тому времени имел свои связи, мнение, влияние. Я взял его к себе под крыло, как и прежде защищал его по максимум. Первый срок он получил по глупости. Меня не было в городе. Мелкая шпана решила ночью пошалить. Всех участников задержали, так как всем было давно восемнадцать, влепили срок. Я подключил все свои связи, его выпустили досрочно, но это уже был не мой Соболенок. Это уже был Соболь.

В салоне машины вновь возникает пауза, я еще сильнее начинаю убеждаться в том, что Виктор Николаевич питал к моему отцу совсем нетрадиционный интерес. Судя по тому, что я существую, мой отец либо был не в курсе о чувствах своего защитника и покровителя, либо был нормальным мужиком, зная всю правду по отношению к себе Соколова. Во всяком случае выслушивать сейчас воспоминания этого мужчины мне не очень хочется. Время поджимает, мои девочки, наверное, от страха уже совсем не дышат. Но и перебивать я не имею права.

— Он был лучше меня, он вызывал во мне восхищение и необычайный трепет. Когда улыбался, на щеках у него появлялись ямочки, - мой рассказчик сам улыбается и у него тоже ямочка на щеке. Я лично не помню отца с улыбкой. Какие-то обрывки были с ним, но он всегда выглядел хмурым и вечно поджимал губы.

— Все было хорошо, пока ему на пути не встретилась она, - тон сразу же становится досадливым. Я с интересом смотрю на Виктора Николаевича. То есть он восхищался отцом и не подкатывал к нему? Наверное, любил. По-своему. И появление матери Соколова явно не устраивало.

— Он влюбился. Привел знакомиться. Влюбился и я. Впервые, по-настоящему. В Катюшу невозможно было не влюбиться. Она была подобно ангелу в нашей темноте. Я сходил с ума от ревности. Я любил их двоих, я не знал, как мне жить, - Соколов прикрывает глаза, часто дышит.

Я с опаской кошусь в окно, где неподалеку маячится охрана. Если старик сейчас откинет копыта, обвинят меня. Мне уже осточертело слушать воспоминания. Время идет. Марьяна и Кэтрин все еще в руках Рената и Полкана. Одному Богу известно, о чем они сейчас думают, что переживают. И я, черт побрал, сейчас выполняю навязанную роль психотерапевта.

— Виктор Николаевич, я, конечно, рад послушать ваши истории о прошлом, но сейчас каждая секунда на счету, - хватаюсь за дверную ручку. Надеюсь моя выходка не будет мне стоит жизни.

— Стой! – звучит стальной голос. – Ты меня дослушаешь, а потом я тебе сообщу, куда ехать за женой и дочерью.

В груди все сжимается, я перестаю дышать. Как так? То есть Марьяна и Кэти в безопасности? Что, блять, происходит? Почему я вдруг чувствую себя марионеткой в руках кукловода? Старик уже смотрит жестко и неумолимо. От милого старичка, который минуту назад рассказывал мне о сокровенном, не осталось и следа. Более того, я чувствую, как у меня мурашки вдоль позвоночника бегут от его холодного взгляда.

— Я был одержим Катей. Настолько сильно, что желание обладать девушкой достигало невероятных масштабов. Моя безумная любовь толкнула на предательство: я опоил Катюшу, переспал с ней, а на утро нас застал твой отец.

Удивительно, что Соколов все еще живой. Я на мгновение ярко представляю себе эту картину, у меня самого возникает желание свернуть шею этому старику голыми рукам. Думаю, отец хотел ему влепить пулю между бровей.

— Именно с этого дня наша дружба переросла во вражду.

— Хотите сказать, что моего отца убили вы? – удивительно, что у меня сохранилась способность говорить. Виктор Николаевич отрицательно качает головой.

— Нет. Когда на свет появился ты, мы с твоим отцом заключили пакт о примирении. Мы, конечно, уже были не в тех доверительных отношениях, но враждовать друг с другом нам оказалось невыгодно. Когда его убили, я приставил к тебе своих людей, сам не мог взять опеку над тобой. Но я очень хотел видеть, как растет мой сын.

Пауза. Смотрим друг другу в глаза. Впервые обращаю внимание, что они у него прозрачно серые. И чем пристальнее я в него всматриваюсь, тем сильнее мне хочется быстрее выйти из машины.

— Что вы хотите от меня? – сиплю, отгоняя прочь любые мысли по поводу последних слов Соколова. Он склоняет голову, усмехается.

— Жизнь не наградила меня еще детьми, а с годами я вдруг понял, что все мое богатство мне некому оставить. Да и хочется под конец своей долгой жизни ощутить, что такое настоящая семья. У меня достаточно влияния, чтобы навсегда закрыть гельштат твоего прошлого. Я подарю тебе шанс на новую жизнь с женой и дочерью, а ты мне подаришь счастливую старость в качестве отца и дедушки.

«В качестве отца и дедушки» - звучит эхом в голове. У меня есть шанс жить с Марьяной без оглядки. Я могу видеть, как растет моя дочь. Мы будем вместе. Полчаса назад я не верил в существование этой возможности, сейчас, повторяя про себя последние слова Виктора Николаевича, готов ему заплатить выставленную «сумму».

— Хорошо, Виктор Николаевич. Я согласен на ваши условия, но при одном условии, - внимательно слежу за реакцией Соколова. Рассказать можно все, что угодно, но всегда нужны доказательства. – Мы сделаем тест-ДНК.

К моему удивлению, он соглашается, не раздумывая. Отчего я делаю вывод, что весь его рассказ, его откровения чистейшая правда. Не знаю, как буду его называть отцом, смогу ли хоть раз это слово произнести вслух без внутреннего дискомфорта.

Виктор Николаевич достает из кармана мобильный телефон, минуту молчит. Подает признаки жизни мой мобильник. На экране высвечивается адрес гостиницы.

— Их отвезли в эту гостиницу. Надеюсь этот день никак не скажется на малышке. И верю, что мы с ней скоро познакомимся лично, - вновь преображается в милого старичка, но я ему не верю и помню, что в любое мгновение Соколов может нанести удар под дых.

— Спасибо.

— До встречи, сынок, - улыбка появляется не только на губах, но и отражается в глазах. Может он и не совсем конченный. Может быть это шанс для нас двоих стать нормальными людьми, обрести то, что никогда не имели: СЕМЬЮ.