Выкупи меня

Глава 10. Последствия выбора

Ника

Прихожу в себя… и понимаю, что сижу в кресле.

Уже хорошо. А то, если вспомнить, что предшествовало моему попаданию в эту комнату — кстати, большую, красивую, с антикварной мебелью, картинами и камином — то очнуться я могла и на каком-нибудь жертвенном алтаре. В качестве агнца на заклание.

Кресло всё-таки лучше.

Но вот руки мои плотно примотаны к подлокотникам, а щиколотки — к ножкам кресла. Скотчем. Ай-яй-яй, что же вы так не бережёте дорогую вещь? Скотч же весь лак сдерёт! Это я — чтобы успокоить себя. Потому что то, что привязана, да ещё и так крепко, — плохо.

Но хорошо то, что одета. И одежда даже не слишком порвана. Это даёт мне надежду, что насиловать меня не будут. Пока.

Мысль снова мечется, подкидывая картинки недавнего прошлого — как шестеро отморозков кидаются на моего Аристарха. Вшестером на одного! Понятие чести им явно неведомо. Как он там? Мой бедный! Что они с ним сделали, уроды?

Вспоминаю ужас в карих глазах, протестующий крик, как муж рванулся ко мне. Страшно представить, что с ним сотворили. Такое вмешательство в сознание не проходит бесследно. А помноженное на стресс, боль, отчаяние…

Только бы с Аристархом было всё хорошо! Скрещиваю пальцы.

Мне хватит и Вадима.

Наверное, на мне проклятье, что мужчины, которым я нравлюсь, страдают, а то и вовсе гибнут!

Лучше не думать.

Впрочем, из размышлений меня небрежно вырывают — в комнату, широко распахнув двустворчатые двери, вальяжно шествует мужчина. Благородной наружности, одетый, как лондонский денди, гладко причёсанный. На вид — сорока пяти-пятидесяти лет.

Проходит, садится напротив, с любопытством рассматривает меня. Чёрные глаза, сканирующие меня, напоминают провалы. Они напрочь лишены жизни и эмоций.

— О, наша Вероничка-клубничка очнулась.

Меня передёргивает от фривольного слащавого тона.

— Вы всегда констатируете очевидное? — говорю я, а сама чувствую, как голос хрипит. Будто не мой. Гостеприимный хозяин не предложил мне даже простой воды.

— Дерзишь, — тонкие губы незнакомца кривит довольная ухмылка, и он тотчас же становится отталкивающим и мерзким, — это хорошо. Не люблю ломать бесхребетных кукол.

От перспективы продирает холодом по позвоночнику.

— Ломать? — переспрашиваю, облизывая пересохшие губы.

— Да, детка, — не щадит он. — Жёстко и бескомпромиссно.

— Но за что? — не понимая и пугаясь, хлопаю ресницами.

Мужчина не отвечает. Подходит ближе, наклоняется, обдавая меня запахом довольно-таки приятного одеколона, обнюхивает меня, как зверь.

— Сладчайшая, — шепчет он, прикрывая глаза.

А меня тошнит и корчит от омерзения.

— Как он тебя называет? Точно, чем-то сладким… Правда ведь…

— Кто он? Что здесь происходит? О чём вы говорите?

Я ни черта не понимаю, и это пугает просто нереально.

— Ни о чём, а о ком, Вероника, — поясняет он, отталкиваясь от подлокотников, к которым прижимал мои руки, и отстраняясь. — О людях, что стоят между нами с тобой, дорогая. Людях, сотворивших много-много зла. И о расплате.

— Расплате? — судорожно сглатываю.

Мне не нравятся все эти слова «ломать», «расплата». Они звучат слишком зло.

— Да, сладчайшая, тебе придётся заплатить по счетам.

— Но я ничего не сделала?! Я вообще вижу вас в первый раз.

— Неправильно, Ника, — поправляет он. — Первый и последний. Я буду последним, кого ты увидишь в своей никчёмной жизни, девочка. Потому что я не намерен тебя отпускать.

Он отходит к пузатому комоду на гнутых ножках, достаёт оттуда тонкий металлический прут и с маньяческим видом оборачивается ко мне, заставляя холодеть от нездорового блеска глаз.

— Причиной всему твой отец, детка.

— Мой отец? — хмыкаю я, хотя самой страшно до одури, до ледяного пота. — Но ведь я его не знала толком. Мне и пяти не было, когда меня бросили. Причём тут я?

— Видишь ли, милая, твой гадский папаша умер, — ухмыляется незнакомец. — Но перед тем как умереть, он успел разрушить мою жизнь. Превратить её в ад. Поэтому теперь я разрушу тебя. Утащу в самое пекло. Ты будешь кричать и умолять, как она…

И шагает ко мне, рассекая по пути воздух тонким прутом…

Ёжусь, вжимаюсь в кресло, зажмуриваю глаза. Как будто всё это может спасти. Вот и психопату, поймавшему меня, — а он явный психопат! — смешно.

— Не бойся, Ника, — слащавым тоном тянет этот ненормальный, — пока не бойся. — Он ведёт прутом мне по щеке, холод металла заставляет сознание метаться в панике. Один удар такой гадости — и у меня будут рубцы до мяса. Чувствую, как холодная струйка сбегает по позвоночнику. Я вся взмокла и липкая, как попавшая в мёд муха…

Глупая муха в лапах паука. Тварь смеётся, издевательски и победно.

— Открой глаза, — требует он.

Нахожу в себе силы вскинуть голову, заталкиваю панику поглубже — она мне сейчас не помощник и не советчик.

— Смелая девочка. Вся в него. В Вячеслава Дрейнга. Он тоже был смелым до отчаяния. Но при этом — отличался крайним правдолюбием. Дурацким, чрезмерным, никому ненужным. Он оказался тем утёсом, о который в прах разбились её мечты. Тем, кто уничтожил её, словно шлюпку, попавшую в шторм. В щепки…

Прут снова рассекает воздух совсем близко. Свист воздуха проходится по ушам. Хочется их заткнуть, но я могу лишь дёргаться, пытаясь отстраниться подальше.

Мне не хочется плакать перед этим уродом, но слёзы — от страха, одиночества, жалости к себе — градом катятся по щекам. Я не могу их вытереть. Только глотать. Солоно-горькие, как перспективы.

— Ты ведь хочешь знать ответы, — он приближает своё лицо к моему вплотную, и кажется сейчас уродливым, картинка плывёт за пеленой слёз… — хочешь же, глупая мушка?

Киваю и выдавливаю с трудом, потому что во рту солоно и пересохло:

— Хочу.

Выходит жалобный хрип, но мне сейчас всё равно.

— Твои родители, моя мать, Иван Ресовский, отец твоего благоверного, и старик Драгин, дед небезызвестного тебе Всеволода, — основатели «Серебряного лотоса».

— Что? — не верю своим ушам.

— Нет-нет, не такого, — он поводит рукой. — Нынешний я, как наследник, несколько модифицировал. Прежний был другим — цветком мудрости, просвещённости, долголетия, любви. Они — четверо учёных и матёрый оружейник. Романтики, мечтатели… глупцы… — он запрокидывает голову и дико, пугающе хохочет. — Они создали прибор, способный влиять на сознание людей. Внушать им позитивные мысли. Тебе ведь понравился вечер в парке аттракционов? — глотаю слёзы, киваю. — Вот, это всё цветок… Они хотели научить людей радоваться, дарить счастье. В нашем мире столько негатива. Он порождает конфликты и войны. «Серебряный лотос» намеривался принести другой мир. Но кому он интересен? Моя мать первой поняла, что использовать прибор в таких целях — глупая трата ресурсов. Она пыталась достучаться, докричаться до них, но всё тщетно. Её поддержал и Драгин — она смогла убедить старика, что их «цветок» на самом деле оружие. Притом такое, аналогов которому нет в мире. Похлеще атомной бомбы. И тогда твои родители, Дрейнги, пошли ва-банк. Отец опубликовал серию статей в крупных научных журналах. Вызвал огонь на себя. Но это не было самоубийством. Он подставил под удар весь проект. Ресовский и Драгин вовремя соскочили, устранились. Эти чистоплюи слишком дорожили своей репутацией — ну ничего, я её им подпорчу. А вот твой отец… Он… он уничтожил её. Мою мать. Предал, растоптал. Ей ничего не оставалось, как пустить себе пулю в лоб. Она умерла у меня на глазах! И я поклялся, на её могиле поклялся, что вы, Дрейнги, заплатите. Кровью. Муками. Слезами. И Ресовские. И Драгины.

Я всхлипываю, мне страшно. Этот человек — он безумен. Абсолютно, маниакально безумен. Мне жалко его мать. Очень жаль. Я мало что поняла из его рассказа — всё ещё надо сто раз переварить, разложить по полочкам…

Но одного я понять не могу…

— Мне жаль, очень жаль, — бормочу. — Терять родителей — больно. Но причём тут я?

— Притом, Ника, — говорит он, — что всё зациклено на тебе. Твой помешанный папочка сделал тебя ключом, который способен перевести «лотос» в иной режим работы. Лотос будет подчинять и убивать. Но для этого мне нужна твоя боль. Много боли, Ника, — орёт он, и глаза его — прежде почти чёрные — сейчас белеют… — И я её получу.

— Нет… пожалуйста… прошу… — умолять — всё, что мне осталось.

Только маньяк не слышит меня.

Судьба не слышит меня.

А металлический прут снова взмывает вверх…

Всё, что я успеваю, зажмуриться. И пропускаю момент, когда расстановка сил меняется.

Раздаётся звон бьющегося стекла, осколки плещут по пространству хрустальным перезвоном… А потом — вскрик, хрип, звуки ударов.

Открываю глаза и вижу Аристарха, сидящего верхом на нашем мстителе, и буквально вдавливающем его коленом в пол. Псих поворачивает голову вбок, и вместо того, чтобы стонать и жаловаться на жизнь, говорит:

— О, и Ресовский пожаловал. Становится всё интереснее. Но… советую тебе меня отпустить, маленький Арис, — ухмыляется он, — потому что твоей сладкой не поздоровиться.

И действительно — оглядываюсь и натыкаюсь на острые жала стрел. Ими щетинится всё пространство вокруг.

— Этот дом заточен под меня, — продолжает наш гостеприимный хозяин. — Стоит мне шевельнуть пальцем — и он раздавит вас, как мошек. Поэтому, Ресовский, отпусти меня.

— Убери эту гадость от Ники, — хрипит Аристарх, я только теперь, присмотревшись внимательно, замечаю, что у него рассечена губа, а под глазом наливается лиловым синяк. Видно, ему крепко досталось. — И мы поговорим, обсудим условия, как цивилизованные люди. Согласен?

Маньяк кивает.

Стрелы исчезают.

Аристарх отпускает его и кидается ко мне. Он рвёт скотч зубами и руками, рыча и беснуясь. В глазах — злость, отчаяние, вина, боль. Дикий коктейль, который сносит даже меня.

Освободив, муж судорожно прижимает меня к себе, истерично осыпает поцелуями. Я слышу, как бешено колотится его сердце.

— Прости, — шепчет он, — что так долго шёл. Прости, что так слаб и не смог отстоять сразу. Прости, родная, что втянул тебя в эту гнусь…

— Как трогательно, — хлопает в ладоши мастер, — только вот ты, маленький Арис, не учёл одного… — замечаю, как мужа передёргивает это обращение, но он не подаёт виду, пряча лицо в моих разметавшихся волосах и буквально вжимая меня в своё тело. Мы с ним так идеально совпадаем, всеми выпуклостями и впадинами, будто реально две детали, выточенные друг для друга. И я невольно улыбаюсь и осторожно трогаю ссадины. Он перехватывает мои пальцы и нежно прижимает к щеке, прикрывая глаза. Любуюсь на длинные тёмные ресницы, которые красиво отбрасывают тени на высокие скулы.

Хороший мой.

Как же я раньше не заметила, какой ты…

… — здесь устанавливаю правила я! — заканчивает свою тираду мастер.

Аристарх оборачивается к нему, по-прежнему не выпуская меня из объятий, и говорит:

— Так озвучь их. Я открыт к диалогу.

— Ты — правильный мальчик, Ресовский. Привык вести открытые диалоги. Я не такой. Мне нравится рушить. Скажи, ты ведь любишь и боготворишь своего отца?

Аристарх напрягается. Нахожу ладонь и сплетаю свои пальцы с его — сильными, длинными, красивыми… Я знаю, что скажет это чудовище, и буду рядом, как и полагается жене, когда на мужа обрушится груз маниакальных откровений…

— Какое тебе дело до моего отца? — зло парирует Аристарх. — Ты и волоска на его голове не стоишь.

Мастер ухмыляется:

— Твой отец создал тот милый цветочек, что вывернул тебе мозги…

— Ты лжёшь, падаль! — Аристарх кидается на него, но я успеваю схватить за руку и шепнуть одними губами: «Не надо!»

— Ишь, как задело! — довольно потирает руки хозяин-психопат. — А между тем, это так. Он с родителями Ники и моей матерью и основал этот клуб.

Аристарх замирает, переваривая информацию.

Я глажу по волосам, в которых запеклась кровь, трогаю плечи, стискиваю наши сплетённые пальцы.

Я здесь. Я рядом. Мы вместе.

— Хорошо, — наконец, произносит Аристарх, — допустим, я поверю тебе. Но что это меняет в раскладе?

— Всё меняет, маленький Арис, — скалится мастер, — и из-за твоего отца в том числе погибла моя мать. Они бросили, предали её. Ославили и оставили на растерзание прессе. Она убила себя. Я поклялся отомстить.

Аристарх усмехается, надменно и презрительно, он умеет, я знаю.

— Поэтому ты решил отыграться на невинной девочке? Которая даже не помнит своих настоящих родителей? Уничтожить её?

— Да, — признается мастер. — Я жажду мести и теперь. Крови. Боли. Я страдал. Хочу, чтобы страдали и вы.

— Пусть так, — вдруг соглашается Аристарх, — пусть в твоей больной философии дети должны платить за ошибки родителей. Но не Ника. Она вообще не причём. В твоём раскладе предусмотрено, как вывести её из игры?

— Конечно, — лыбится тот, — только тебе не понравится.

— Говори!

— Кто всё равно должен умереть. Мучительно. Больно.

— Говори. Свои. Условия!

Дьявольский хохот, а потом — в воцарившейся тишине — требование:

— Жизнь за жизнь. Твою за её.

И ответ:

— Я согласен.

Согласен он! А вот я нет!

— Ни за что, Аристарх! — говорю и мотаю головой, рассыпая медь своих волос по его груди. — Я не приму такую жертву!

Он хмыкает, приподнимает мой подбородок, заглядывает в глаза, где — чувствую — набухают слёзы.

— Ты примешь, Ника, — строго, бескомпромиссно, не оставляя выбора.

— Нет! — упрямо стою на своём. — Не прощу!

— Грозный боевой котёнок, — улыбается Аристарх, наклоняется и целует. Жадно, отчаянно, как целуют в последний раз. Поцелуй горек — он пропитан моими слезами… И его виной. Я знаю — Арис корит себя, что привёз меня сюда. Но ведь он был под внушением. Он не виноват. Откуда этот разбитый в прах тёмный янтарь в его глазах?

Цепляюсь за плечи, а потом и вовсе — висну обезьянкой.

Не пущу! Не отдам! Мой!

Хозяин хлопает в ладоши:

— Какая сцена! Я сейчас расплачусь. У меня в голове прям «My heart will go on»[1] заиграла.

Аристарх оборачивается к нему, полный ярости.

— Тебе смешны чувства, ублюдок?!

Тот лишь ухмыляется:

— Ненавижу слащавость. Меня от неё тошнит. Мужик, а не можешь девку осадить?! Если ты выбор сделал — разве она может спорить?

— Свою жену будешь осаживать, недоносок, — взвивается Арис.

Повелитель «лотоса» хохочет, щелкает пальцами и на одной из тумб рядом с нами распускается серебряный цветок.

Кажется, я слышу его мелодию. Очень тихую, лирично-нежную.

Красивые губы Аристарха трогает блаженная улыбка, глаза стекленеют, он снова теряет себя.

— Правда же, Ника, так веселее?

— Ничуть не веселее, — злюсь я. Теперь, когда не привязана к креслу, у меня есть пространство для манёвра, для действий. Пожимаю руку Аристарху в надежде пробиться сквозь пелену наваждения и медленно отхожу в сторону «цветка».

Этот урод говорил, что мой отец сделал меня своеобразным ключом активации своей адской машины. Вот и проверим теорию на практике.

Бочком-бочком двигаюсь в сторону устройства.

— Чтобы ты не задумала, — говорит маньяк-похититель, — знай — ты уже проиграла, сладкая Ника.

О, это мы ещё посмотрим! Ведь смеётся тот, кто смеётся последним.

Я уже почти добираюсь до цветка, трогаю лепестки. Они чуть прохладные, шелковистые, тихо вибрируют. И только! Никакой реакции.

Ну же! Давай! Я же ключ! Открывайся, чёртов замок!

Бегаю пальцами по замысловатым узорам, что — подобно прожилкам — покрывают венчик.

Тихий таинственный звон не прекращается.

Папа… Это ведь послание? Ты ведь должен был оставить мне какую-то подсказку.

Есть! «Коробочка» этого лотоса весьма своеобразна. Там, где должны быть семена-орешки, под слоем зелёного силикона, мерцают кнопочки с цифрами.

Код! Здесь должен быть код!

Теперь осталось подобрать комбинацию. Но беда — что девять натуральных чисел дают огромное количество вариантов. И провозиться с ними можно ни одну жизнь.

Как же понять, какой код?

— Усложним задачу, — продолжает развлекаться хозяин. Нажимает какую-то кнопку и перед Аристархом вырастает постамент, на котором лежит… серебряный арбалет. — Ну что, маленький Арис, не пора ли вспомнить детское увлечение? Ты же хочешь ещё раз услышать, как поёт арбалетный болт?

Муж тянется к оружию, гладит чуткими пальцами, улыбается…

— Ты, наверное, не знала, Ника, но твой благоверный был чемпионом среди юниоров страны! Едва-едва не попал в лигу чемпионов Европы. Помешала одна досадная случайность, да, маленький Арис?

Тот кивает и произносит на автомате:

— Глупость, блажь, нелепость.

— Расскажешь? — ухмыляется эта тварь.

— И покажу, — Аристарх берёт оружие и вкладывает в него толстую короткую стрелу. Взводит рычаг, натягивает тетиву и принимает нужную стойку.

Взгляд становится ледяным и острым.

В прицеле — я.

— Нужно было стрелять по живым мишеням. Не знаю, кто это придумал. Я был ребёнком и не вникал. Нас привезли, раздали арбалеты и сказали стрелять… Там были маленькие волчата, несмышлёныши ещё, весёлые, как обычные щенки. Я не смог. Бросил всё, устроил скандал, в драку полез. Так моя спортивная карьера и прервалась.

Дрожу, буквально ощущая, как арбалетный болт вспорет кожу, пронзит мышцы…

Нет, Аристарх, нет!

— Я никогда не мог стрелять в живое. Не люблю причинять боль. Но… — он зло хмыкает… — всегда мечтал попробовать… особенно, когда передо мной такое искушение.

Он резко позицию, но перед тем, как отвернуться, подмигивает мне. Осознанно и дерзко.

Наш повелитель «лотоса» срывается и мчится к двери, сообразив, что сейчас произойдёт.

Но он не может двигаться быстрее арбалетного болта. Тот острым жалом впивается в спину мастера…

Раздаётся крик. Хозяин лесного дома падает лицом вперёд.

«Лотос» гаснет и будто замирает.

А здание сотрясает мощный взрыв…

Аристарх

Рано, Сева, рано!

И круто. По ходу, ракетами гасит. Значит, спровоцировали. Мы ждали и готовились. Теперь это дело Темникова и Драгина. Они лучше знают, что делать.

А моё дело выводить отсюда Нику.

Перекидываю через плечо арбалет, хапаю кивер с двумя десятками болтов — пригодится. Мы ж на войне, в конце концов. Тут с голыми руками нельзя.

Подхожу к Нике. Сгребаю сахарную в охапку. Она ещё вся дрожит, трясётся, плачет.

Наклоняюсь и осторожно целую зарёванные глаза, солёные щёки, распухшие от слёз губки.

Маленькая.

Как держалась!

Не истерила, не паниковала, слезинки не проронила. Ещё и где-то силёнки находила меня поддерживать, ободрять, успокаивать.

Уж не знаю, чем я такое чудо заслужил. Но сердце заходится от благодарности, нежности, восторга.

Приподнимаю личико за подборок, смотрю в глаза — сейчас, омытые слезами, они — словно чистейшие изумруды, сверкают, переливаются, поблёскивают.

— Люблю тебя, — говорю, и на душе становится легко. Потому что правильно. Потому что давно надо было. Потому что только теперь ощущаю себя цельным, завершённым, состоявшимся. — Очень люблю. Навсегда.

Она обнимает меня за пояс, утыкается в грудь и ревёт.

Глупышка.

Сердце рвёт мне своими слезами.

— Сахарок, — выдыхаю в рыжую копну, — надо идти.

Она вскидывает голову, кивает, смешно, кулачками вытирает слёзы. Полна решимости, готова к действиям.

Обожаемая. Сладкая. Единственная девочка.

Сжимаю ладошку, и мы устремляемся прочь из этой проклятой комнаты, из этого места.

Когда проходим мимо мастера, он пытается схватить Нику за ногу. Очухался, недобиток. Но прежде, чем я успеваю сориентироваться — Ника заряжает ему каблуком. Великий мститель заходится в вое, а мы вскакиваем в коридор.

— Ты страшная женщина! — говорю, а самого распирает от гордости и восхищения.

Моя. Лучшая на земле.

Никуша кровожадно усмехается:

— Вот знай и бойся.

— Не могу, — расплываюсь в маньяческой ухмылке, — грозные рыжие боевые котята — мой фетиш.

Навстречу нам, из-за поворота, выскакивают Темников и Драгин.

Сева машет в сторону:

— Идите туда, там чисто.

Ну, ещё бы — там, где прошли эти двое, грязно быть не может.

— А вы?

— А мы — цветочки собирать, — многозначительно улыбается Драгин и подмигивает Нике. Моя девочка мучительно краснеет и прячет глаза.

Скрываю её в кольце рук.

Кидаю сухо:

— Удачных сборов.

Не хочу, чтобы мою чистую касались прежние тёмные и дурные воспоминания. Ей хватит на сегодня.

Парни — с ними ещё пяток до зубов вооружённых бойцов — проносятся мимо. А мы с Никой бежим к выходу.

Дом этот Сева знатно потрепал, но тот ещё держится. Хотя где идут трещинами перекрытия, проседают балки, сыплется штукатурка.

Замечаю, что Ника слегка испуганно оглядывается по сторонам. Видимо, опасаясь, чтобы нас не прибило ненароком каким-нибудь особенно лихим кирпичом.

Надо отвлечь.

— Тебе интересно, почему «лотос» не сработал?

Она мотает головой, но всё-таки поясняет:

— Было, пока я не увидела Драгина и Темникова. «Цветок» — всего лишь излучатель. Значит, его можно глушить, как глушат, например, сотовую связь. Это же не фантастика в наши дни. Нам в академии рассказывали о подобных технологиях.

— Бинго, Сахарок, — я даже чуть уязвлён её сообразительностью. — Но было что-то ещё.

— Ещё?

— Да, — говорю так таинственно, как позволяет обстановка. — Воздействие на мозг можно оказать, только если мозг открыт и не занят чем-то более важным. — Притягиваю к себе и, наклонившись, выдыхаю в волосы: — Я вспоминал нашу брачную ночь. Мгновенье за мгновеньем. Твою отзывчивость, твои стоны, то, как ты сладко выгибаешься. Раз за разом. Словно видео на реверсе. У цветочка не было и шанса.

Ника краснеет и улыбается.

Вот и хорошо, пусть знает, что я под завязку полон ею. Что я дышу, живу, передвигаюсь вообще лишь потому, что она рядом. Что я должен её защитить. Вытащить из этого дерьма.

А потом — залюбить. Долго-долго. Пока не сорвёт голос.

Мы уже почти у двери, за которой нас ждут вертолёт и свобода, когда — словно черти из табакерки — выскакивают эти идиотские адепты. Сколько их? Считать некогда. Болтов у меня всего двадцать пять. Вернее, двадцать четыре — один застрял в мастере.

Отталкиваю Нику в ближайшую нишу, закрываю собой. Вкладываю первый болт.

Ну, что ребята, потанцуем!

Обожаю это оружие. Его точность. Его мощь. Его музыкальность.

Убивать нельзя. Но арбалетный болт, вонзаясь в тело, и так основательно выносит.

Пятнадцать.

Ещё девять в запасе.

— Идём.

И снова маленькая ладошка ныряет в мою. Осторожно сжимаю тоненькие пальчики…

Бежим, почти несёмся к выходу. Потому что вокруг — форменный ад. Здание вот-вот схлопнется, как карточный домик.

Драгин с Темниковым должны были уйти через другую дверь.

Надеюсь, они знают, что делают.

Наконец, мы выскакиваем во двор.

Оу, уже воцарилась ночь. До вертолёта — метров сто. Скоро будем далеко отсюда.

Но, блядь, не зря говорят: хочешь насмешить бога — расскажи о своих планах.

Потому что бог такой — оба! — а у меня на тебя другой расклад.

Как «поёт» арбалетный болт — я угадаю всегда. Успеваю только оглянуться.

Летит прямо в Нику.

125 метров в секунду — это скорость, с которой несётся смертоносный арбалетный снаряд. Скорость, которая не оставляет времени на размышления. Которая заставляет принимать решение мгновенно.

Единственно верное.

Я кидаюсь навстречу серебряному «жалу». Между Никой и смертью.

Меня прошивает адской болью.

Падаю, как в замедленной съёмке, нелепо взмахнув руками.

Навзничь.

Говорят, в такой момент должна жизнь перед глазами проноситься.

А у меня только Ника. С того мгновения, как увидел её в сквере возле академии.

Ника — моя жизнь…

…не плачь… только не плачь… у тебя такой красивый смех…

[1] Песня Селин Дион из к/ф «Титаник»