Выкупи меня

Глава 6. Вопросы цены и ценности

Ника

Наконец успокаиваюсь. И сама до конца не поняла, почему расстроилась и почему вдруг стало так больно?

Я и сейчас прячу глаза от Аристарха. Но в этот раз причина уже другая — сомнения. Его пылкая речь о смерти Вадима и собственной к ней непричастности была, конечно, убедительной. Но я не верю. Не знаю почему, но меня гложет тот самый неприятный червь. Что-то не так. Где-то подвох. Ресовскому нужна моя лояльность. А он, как сам сказал, — акула бизнеса. Значит, ему не составит особенного труда сожрать такую мелкую рыбёшку, как я. Запудрить мозги, создать ту картину мира, которая выгодна ему. Я не зря учусь на специалиста по коммуникациям. Отлично знаю, каким манипулятором может быть человек, чтобы достигнуть нужной ему цели. По сути всё наше общение и взаимодействие друг с другом и представляет собой разные вариации манипуляций. Кому-то они даются успешнее, кому-то — нет.

Так что с моим новоиспечённым мужем стоит держать ушки на макушке.

Бросаю украдкой взгляд — спокойный, сосредоточенный, задумчивый. Хищник. Просто сейчас затаился и строит планы, как получше заманить жертву в ловушку, а потом — слопать.

И хуже всего, что глупая жертва…иногда не прочь быть слопанной.

Ты предавала Вадима, когда он был жив, а ты плавилась в моих руках. Эти слова бьют под дых.

Зачем он вытягивает на свет из моей души всё грязное, порочное, отвратительное? Мои чувства к Вадиму — единственный якорь, который позволяет мне сохранять рассудок рядом с Аристархом. Но каждую минуту наедине с мужем прежние эмоции гаснут, выцветают, воспоминания блёкнут. Тем более что Ресовский умело — раз за разом — заштриховывает их новыми, переписывает набело, на свою сторону. И скоро у меня и следа не останется от прежней любви.

Но почему мне кажется, что если я сейчас уступлю — потеряю себя. Растворюсь, исчезну. Поэтому надо цепляться, надо не отпускать былое. Это единственный шанс не потерять голову, не сдаться.

В чувства Ресовского я тоже не верю. Такие люди слишком рассудочны, чтобы чувствовать. А все его признания, жаркие речи — лишь всё тот же элемент манипуляции.

Когда я в голове раскладываю всё случившиеся и сказанное по полочкам, становится легче.

Я знаю, что стала частью игры. Но не собираюсь быть безвольной куклой.

Мы останавливаемся возле огромного здания из зелёного стекла. Над входом крутится объёмная вывеска в бело-серебряно-зелёных тонах — логотип «РесФарм». Ко входу ведёт лестница из чёрного мрамора. Центральный офис компании выглядит солидно.

А вот Ресовский, ведущий меня за собой за руку, нет. Впрочем, он и не стремиться выглядеть серьёзным. Даже насвистывает себе под нос какую-то песенку и лукаво поглядывает на меня.

Мне неловко появляется на рабочем месте не только в сопровождении шефа, но ещё и за ручку с ним.

И не зря.

Все, конечно, здороваются, улыбаются, поздравляют. Но за внешним радушием прячутся ой какие острые зубки.

Мы, наконец, оказываемся в лифте. Нам — на десятый этаж. Лифт ползёт медленно, Ресовский нависает надо мной, загнанной в угол, маленькой и беззащитной рядом с ним.

— Ника, — тянет он, — запомни: ты над ними начальница. Наши с тобой отношения никого не касаются. Не позволяй им себя есть. Поняла? — Киваю. — Умница, девочка, заработала сахарок.

Он поддевает моё лицо за подбородок, наклоняется и целует.

Упираюсь ладошками ему в грудь, хочу оттолкнуть, прервать это безумие. Потому что колени уже подкашиваются, а жар начинает струиться по венам. Ну, вот только где мне сдвинуть такую махину!

Он останавливается сам, отрывается, смотрит недовольно. Тёмные глаза сверкают угрожающе:

— А вот сейчас, Сахарок, ты ведёшь себя плохо. И будешь наказана.

Я оправляю одежду, волосы и гордо вскидываю голову:

— Ой-ёй-ёй, грозный босс! — ехидничаю.

— А ещё — твой муж, — напоминает он, но отходит в другой угол, складывает руки на груди и скрещивает ноги.

— Да, я знаю, — опускаю глаза, не хочу скользить взглядом по его идеальной фигуре. Утыкаюсь в начищенные до блеска модельные туфли. — Но дай мне время, чтобы привыкнуть. Я ведь ещё не отпустила прежние чувства.

— Отпускай быстрее, — говорит он и, в отличие от меня, просто раздевает меня взглядом. Раздевает и лапает. Чувствую его руки на своей коже, его прикосновения, его голод. — У нас почти нет времени.

— Почему? — я всё-таки вскидываю голову и тону в чёрной бездне. Зрачки у Аристарха сейчас расширены, так что не видно радужки красивого чайного оттенка.

— Потому что миг, когда у меня расплавятся мозги и коротнут контакты самоконтроля, всё ближе. А потом… Сахарок, давай не доходить до «потом», ладно? — к моему удивлению последнее он произносит с просящей интонацией.

Только мне не легче. И ведь даже не с кем поделиться — никто не поймёт. Красивый, богатый, статусный мужчина стелется перед тобой — а ты фыркаешь. Так скажут они. И будут правы. Но я не могу по-другому.

Он давит на меня. И от этого я чувствую жуткое одиночество, обхватываю себя за плечи, всхлипываю.

Ресовский тут же оказывается рядом, сгребает в объятия, прижимает к груди:

— Всё-всё, Никуля. Успокойся, девочка. Забудь, что я сказал. — Грустно хмыкает у меня над головой. — Таким нереальным мудаком сейчас себя чувствую… Не бойся, хорошая моя. Я буду ждать, сколько нужно.

Его сила, запах его парфюма — древесно-пряный с нотками табака, — его уверенность буквально окутывают меня, успокаивают, расслабляют. Аристарх наклоняется и целует меня в макушку.

— Всё хорошо, — говорит он и улыбается мне. Улыбка тёплая, дружеская, но в ней прячется затаённая грусть.

Лифт останавливается, двери расходятся в стороны, выпуская нас. Аристарх снова берёт меня за руку, нежно поглаживая кожу большим пальцем. Будто вновь и вновь повторяет: «Не бойся. Верь мне» И что самое плохое — мне хочется не бояться и верить.

Перед дверью в свой кабинет он осматривает меня ещё раз, а потом мы вместе входим. Девушка, которая сидит за компьютером в кресле секретаря, удивлённо вскидывает брови.

— Вы у нас, кажется, Мила? — вкрадчиво интересуется Ресовский.

Девушка кивает, продолжая разглядывать меня с презрением. Ну конечно, она яркая, эффектная, грудастая. Не то, что я.

— Да, — томно произносит она, выпячивая вперёд своё «третий-почти-четвёртый». — Я тут вместо Алёны Олеговны. Пока её нет.

Чувствую, как у меня за спиной просто полыхает яростью Ресовский.

— Мила, сделайте милость, — чеканит он, — принесите мне контракт, в котором я утверждаю вас на должность моего референта.

— Но… Аристарх Иванович… Эта… тут…

— Мила! — рявкает он. — Вымётывайтесь отсюда, пока я не позвал охрану.

Она вскидывает голову и проходит мимо нас с видом оскорблённой невинности.

— Совсем обнаглели, — фыркает ей вслед Ресовский. — Видишь, Сахарок, с кем приходится работать.

Он провожает меня в свой кабинет и указывает на стул возле стола:

— Небольшое стандартное собеседование, Ника, прежде чем я представлю тебя всему коллективу.

И он действительно расспрашивает меня, как заправский кадровик. Выясняет, какими языками и на каком уровне я владею, мои профессиональные навыки в работе с компьютером и людьми. И я включаю отличницу на полную. Стараюсь давать на его вопросы развёрнутые ответы, аргументирую, добавляю в речь цитаты и высказывания. Меня слегка потряхивает, как на экзамене.

Минут через двадцать допроса Аристарх, наконец, расплывается в довольной улыбке и говорит:

— Ты у меня умница, Никуля. Идём, представлю тебя всем.

Он по-хозяйски кладёт мне руку на талию и не собирается её убирать. И это хорошо, потому что я вновь заряжаюсь его силой и уверенностью.

Мы ходим из отдела в отдел, переезжаем с этажа на этаж и к концу нашего обхода у меня уже не на шутку гудят ноги. А спина буквально горит от прожигающих взглядов новых коллег. Во многих кабинетах — настоящие мастодонты, гораздо старше меня. Конечно, им не нравится, что между ними и шефом будет стоять буфер в лице девчонки-недоучки. И пусть в глаза мне никто не говорит гадостей, но за глаза — точно скажут и очень много. Я уже видела на одном из мониторов видео с аукциона. И мать Аристарха о нём говорила. Представляю, какое мнение теперь у всех этих людей обо мне.

Впрочем, не все стесняются высказаться в глаза. Та же Мила, стоит мужу отвлечься на звонок, хватает меня под руку и отводит к окну в общем коридоре.

— Глянь вниз, — говорит она, подталкивая меня к огромной панорамной раме, такой прозрачной, что кажется, шагни вперёд и полетишь с головокружительной высоты.

— Зачем ты мне это показываешь? — пячусь назад. Терпеть не могу высоту.

— Чтобы ты знала, откуда будешь падать.

Хмыкаю, выдерживая её взгляд:

— С чего ты взяла, что буду?

Она меряет меня презрительным взглядом:

— С того, что он поиграется с тобой и бросит, — выплёвывает она. — Дешёвка!

На мою талию ложится мужская ладонь, меня уверено прижимают к горячему сильному телу.

— Вы ошиблись, Мила, — ехидно произносит Аристарх. — Ника очень дорога. Особенно — мне.

Он снова уводит меня в кабинет, и когда мы остаёмся одни, я вскидываю брови и, глядя ему прямо в глаза, говорю:

— Ты забыл добавить: Ника — дорогая игрушка.

Сейчас мне с ним проще устанавливать зрительный контакт. Он сидит в кресле, а я стою перед ним между его ног. Руки Ресовского лежат на моих бёдрах, он смотрит на меня снизу вверх, в кои-то веки.

Но ухмыляется так ехидно, будто это он возвышается надо мной. Будто я вынуждена заглядывать ему в лицо. Хотя, отчасти, так и есть.

Рука нахально ползёт вверх, задирает край пиджака, забирается под топ и начинает гулять по линии пояса брюк.

— Сахарок, — говорит он при этом совершенно спокойно, — я хочу, чтобы ты запомнила: я парень простой. Говорю обычно то, что хочу сказать. Без подтекстов и двойных смыслов.

Я фыркаю.

— Ага, а кто мне вещал недавно про акулу бизнеса? Простаков среди вас нет. Их сжирают, едва те вылупились.

Довольно щурится, ведёт рукой вверх, посылая рой мурашек по коже. И пробуждая совсем не те, что мне нужно сейчас, мысли.

— Ты умна, моя сладкая, — почти мурлычит он и, наконец, тянет на себя и усаживает на колени. — Но случилось так, что ты действительно мне дорога. Очень. И речь совсем не о деньгах. В этом плане ты бесценна.

Аристарх одну за другой вытаскивает шпильки из моей причёски, и когда тяжёлая волна падает мне на плечи — его глаза вспыхивают дьявольским огнём. Пугая и будоража одновременно.

— И давно ты это понял? — не произношу, а выдыхаю я. Потому что говорить становится всё сложнее.

— Когда мне сказали, что тебя забрали люди Ката, — он вдруг порывисто прижимает меня к себе, кладёт руку мне на затылок, путаясь в волосах. — Я уже готовился отбивать тебя у них.

— И что, — замираю я, вдруг осознавая, что услышала сейчас признание, настоящее, потому что с таким лицом и с такими глазами, не играют, — ты бы бился за меня?

— До последней капли крови, — отвечает, не задумываясь. — Даже, если бы был тебе не нужен.

Меня пронзает. Это… это слишком много… Потому что человек готов отдавать, ничего не требуя взамен. Я не могу теперь думать о нём плохо, ненавидеть, динамить. Потому что — как?

Даже если я не нужен тебе…

Я тянусь, касаюсь шелковистых волос, ерошу их. Солнце вплетает в его кудри ниточки золота, отражается в глазах. И они наливаются тёплым светом, словно тёмный янтарь.

Аристарх сейчас просто ошеломительно красив.

Его ладони добираются до моей груди и накрывают её, чуть сминая через тонкое кружево лифчика.

За поцелуем я тянусь первая. Но не умею — лишь вожу губами по губам.

Он ласково усмехается, перемещает руки и на талию, сжимая посильнее и притягивая ближе.

— Знала бы ты, Сахарок, как мне нравится тебя учить. Итак, урок первый — поцелуй…

Он приникает к моим губам, как жаждущий — к источнику живительной влаги. Показывает, что значит целоваться взахлёб. До нехватки кислорода. Я цепляюсь за лацканы пиджака, чтобы не уплыть, не улететь, удержаться. Чувствовать хоть какую-то опору. Потому что меня уносит. Бабочек в животе нет. Но есть — рыжий пушистый котёнок. Он наполняет всё моё существо трепетными вибрациями своего мурчания. Я мурчу вместе с ним.

Аристарх отрывается и смотрит на меня ошалело, взъерошенный и очень ручной.

— Время, — произносит хрипло, — я помню, Сахарок. Долбанное время.

Он упирается лбом в мой лоб.

А я понимаю — нафиг принципы. Прошлое — в прошлом. Я навсегда сохраню светлую память о Вадиме. Но разве он хотел, чтобы я страдала? Я буду жить, улыбаться, смеяться. Ведь ему так нравился мой смех… В этот момент я окончательно прощаюсь с прошлым, готовая раскрыться настоящему и принять его таким, какое есть.

Ведь вот оно — с сияющим взглядом, сумасшедшими поцелуями, красивыми руками.

Моё до последней капли крови.

— Поехали домой, — шепчу я, обнимая его.

— Что так? — Аристарх вскидывает брови.

— Кажется, я только что поняла. Что ты нужен мне. Очень-очень. Везде.

И ловлю его счастливый взгляд.

Вниз мы просто несёмся… И целуемся-целуемся-целуемся…

В лифте, у входа, в машине, на рецепшне отеля, снова в лифте, у дверей нашего номера… Даже вваливаемся внутрь, целуясь. Я вишу на Аристархе, как обезьянка, но прижимает меня к стене. Расстёгивает мой пиджак, задирает топ…

И тут раздаётся покашливание.

Мы отрываемся друг от друга, чтобы наткнуться взглядом на… мою свекровь. А рядом с ней стоит хрупкая воздушная девушка и смотрит на нас расширенными от ужаса глазами. Её лицо пунцовое. Даже уши горят.

У меня начинают тоже.

Аристарх прячет меня за собой и зло выдаёт:

— Мама, что всё это значит? И зачем ты притащила Мирославу?

Свекровь гордо вскидывает голову и чеканит:

— Чтобы ты понял, что променял правильную чистую девочку на отвязную шлюху!

Закрываю лицо руками и сползаю по стене прихожей. В этот момент я чётко понимаю: его мать меня не примет. Ни-ког-да…

Аристарх наклоняется, подхватывает меня на руки и проходит вместе со мной мимо непрошенных гостей. Я прячу лицо у него на груди. Не хочу видеть свекровь. И эту Мирославу — правильную чистую девочку — тоже.

— Арис, куда ты собрался? — мать моего мужа окликает его, он чуть притормаживает, по-прежнему крепко прижимая меня к груди.

— В спальню, — отвечает он, — существует такая комната, в которой молодожёны, обычно, проводят большую часть времени. Если хотите, можете с нами. Мире будет полезно посмотреть.

Свекровь зло фыркает, хватает под локоток девицу, которая едва ли не падает в обморок от перегрева — вредно так гореть. Обе женщины, наконец, уходят, нарочито громко хлопнув дверью.

Аристарх вместе со мной опускается на диван в гостиной, прячет лицо в распущенных и разметавшихся волосах.

— Она никогда не примет меня, — выдыхаю грустно.

— Никогда не говори «никогда», Сахарок, — целует меня в висок муж. — Порой обстоятельства меняются так непредсказуемо.

— Возможно, — грустно отзываюсь я, — но жить и ждать, когда изменятся, — очень тяжко.

— Эй, малыш, выше носик! — муж ласково щёлкает меня по носу, а потом целует в него же. — Я буду с тобой. Ведь главное, что я тебя выбрал, и ты нужна мне. А мама… она смирится. Особенно, когда возьмёт на руки нашего первенца.

— К-какого первенца? — хлопаю глазами.

— Которого мы с тобой заделаем прямо сейчас, — самодовольно лыбиться этот котяра. — Ведь мы за этим сюда приехали, так же?

Ладонь ползёт вверх по ноге, в глазах скачут шалые бесенята. Краснею, дыханье сбивается, прикрываю глаза, сосредотачиваясь на ощущениях. Они поднимаются жаром вместе с его рукой…

Мои губы приоткрываются, выдавая на выдохе:

— Да.

Одновременно — и отвечая на его вопрос, и давая согласие на дальнейшие действия.

Покрыв мою шею жаркими поцелуями, от которых, наверное, оставались следы на чувствительной тонкой коже, он чуть отстраняется и, тяжело дыша, шепчет:

— Ника… не так… — прикрывает глаза, целует меня в лоб. — Это — твой первый раз. Я хочу, чтобы ты запомнила его.

Наверное, каждая девушка мечтает услышать такие слова от своего возлюбленного. Вот только Ресовский — совсем не мой возлюбленный. Я не знаю, что чувствую к нему. Но приятно всё равно.

— Что я должна сделать? — отзываюсь так же шёпотом.

— Сейчас ты пойдёшь в соседнюю комнату, — он кивает на дверь, за которой находится обширная гардеробная, — и найдёшь мой подарок, приведёшь себя в порядок, облачишься в него. И выходи сюда, буду ждать… Тебе хватит часа?

Я киваю. Мне уже не терпится увидеть тот самый подарок.

Вскакиваю с колен и получаю лёгкий хлопок по ягодице.

— Это — аванс, — лукаво сверкая глазами, говорит Аристарх, заставляя меня мучительно краснеть и глупо улыбаться.

В гардеробной — помимо шкафов и полок — изящная оттоманка. На ней сразу же привлекает внимание большой пакет с логотипом «Versace». Ничего себе! Ныряю в него и извлекаю на свет просто волшебный гарнитурчик — светло-зелёный шёлк, чёрные кружевные вставки. Боже, даже эти две ажурные вещички стоят целое состояние. К ним прилагается длинный летящий полупрозрачный пеньюар. Всё это так прекрасно и восхитительно, что хочется примерять немедленно. Но…

Сначала нужно добавить соблазна. К гардеробной прилегает душевая кабинка. Поскольку мы занимаем целый этаж, то ванных комнат здесь пять. Одна из них — рядом со спальней. Там огромная джакузи. А здесь, возле гардеробной, только душ. Чтобы освежиться, собираясь куда-либо. Я ведь тоже собираюсь на важное для меня действо. Поэтому становлюсь под упругие струи и вооружаюсь гелем с экстрактом иланг-иланга. И вот через полчаса я уже свежа, гладка и душиста. Смотрю на себя в огромное, до пола, зеркало и ловлю безуменку в собственном взгляде.

Я полна предвкушения. Так, должно быть, чувствует себя бабочка за мгновение до того, как по кокону пойдут трещины, и она гордо расправит крылья.

Шелковое бельё приятно холодит разгорячённую душем кожу. А лёгчайший шифон пеньюара окружает меня колдовской дымкой… И мне кажется, я даже ощущаю её в себе — первозданную магию соблазна, тёмную, глубинную силу женского обольщения…

Улыбаюсь рыжей ведьме в зеркале, подмигиваю ей и выхожу из гардеробной…

Чтобы тут же быть пойманной хищником. Меня подхватывают, прижимают к себе и тащат, как желанную добычу.

На Аристархе сейчас только полотенце вокруг бёдер. И я могу любоваться идеальным совершенным телом — он мускулистый, но при этом поджарый, стройный. Гладкая кожа отливает бронзой. По ней скользит капля воды — он тоже только после душа.

Не выдерживаю, слизываю.

Глаза мужа вспыхивают адским пламенем.

— Дразнишься, Сахарок? — я лишь лукаво улыбаюсь и закусываю нижнюю губу.

Он заносит меня в спальню — постель снова усыпана лепестками алых роз. Горят свечи. Играет негромкая музыка.

Это всё для меня.

Только в глазах мужчины, который опускает меня на кровать, нежности нет.

А мне и не надо. Сегодня я хочу сгореть. В нашей страсти. Рассыпаться пеплом и родиться вновь. Как феникс.

Только его.

Только для него.

Аристарх

Я хочу, чтобы все было идеально в ее первый раз!

Дело не в долбанных стереотипах, а во мне самом — мне это нужно, чтобы она впервые почувствовала меня, и это стало ее лучшим воспоминанием.

Сахарок заслужила!

Поэтому я тщательно готовлюсь заранее: свечи, музыка, лепестки роз, клубника. Моя девочка любит эти красные ягодки. На свадьбе она почти ничего, кроме них, не ела. Отчего бы не побаловать мою сахарную?

Знаю, что в ресторане моего отеля всегда полно этого добра. Заодно заказываю и шоколадный фонтан.

Я же мажор, я знаю толк в развлечениях. Ведь мажоры бывшими не бывают.

Пусть у моей малышки будут самые обычные девчачьи радости.

Опускаю её на кровать, на эти дурацкие липучие лепестки. Потом она меня убьёт, но сейчас — сейчас личико полно предвкушения.

— Сахарок-Сахарок, я тебя съем, — шепчу на ушко, нависая над ней.

И то ли голос у меня маньячный, то взгляд, но малышка пугается — сжалась вся и смотрит с таким подозрением.

Блядь…

Срочно надо менять тактику. Рррр… Как же сложно с невинными девочками. Каждый шаг — как по тонкому льду.

С трудом отрываюсь от желанного тела, включаю шоколадный фонтан и подаю пример его использования: подцепляю сочную ягодку, обмакиваю ее в жидкий, струящийся шоколад и подношу к губам Ники.

То, как она откусывает от ягодки политый шоколадом кусочек — чистый секс!

У меня яйца звенят и рушатся все установки, что нужно быть осторожным и нежным. Наружу рвётся животное желание повалить, подмять, сорвать ненужные тряпки, засадить и трахать! Трахать до пустоты в голове.

С трудом сажаю внутренних демонов на цепь и продолжаю любоваться своим рыжим солнцем.

А она, зараза, словно специально вознамерилась меня пытать!

Ника с удовольствием ест клубнику, кажется, ей понравился шоколадный фонтан — глаза светятся восторгом, как у ребенка.

— У меня еще аппарат для попкорна есть и для приготовления сахарной ваты! — тоном искусителя шепчу ей, голос хрипит неимоверно, потому что в этот момент она томно облизывает от шоколада нижнюю губу.

Рычу от вожделения и надвигаюсь на нее, но в мой рот упирается сладкая ягода в шоколаде. Прикусываю и удерживаю лакомство зубами, неотвратимо наползаю на Нику, как грозовая туча — на весеннее солнце.

Когда мое лицо уже лишь в нескольких миллиметрах от ее, она сама приникает ко мне и жадно откусывает свободную половину клубники, поспешно проглатываю, не жуя, свою половину и захватываю ее губы… Ммм…

Поцелуй Ники со вкусом клубники и шоколада пьянит не хуже шампанского и даже убойной дозы вискаря!

Срываюсь, рычу в ее податливый рот и тут же вламываюсь в него языком. Властно.

Моя!

Ника даже не трепыхается под моим навалившимся на нее телом, вцепливается пальцами в плечи и только тихонько постанывает.

Открываю глаза и натыкаюсь на ее испуганный взгляд.

Что же я творю, твою мать?

Снижаю напор с огромным трудом. Но это нужно сделать, иначе девочка навсегда захлопнется от меня, спрячется в свою раковину, и я ее оттуда никогда не выколупаю, останусь на голодном пайке.

И это понимание отрезвляет. Отстраняюсь, с ликованием замечаю тень разочарования в прекрасных, чуть затуманенных глазах. Она неохотно выпускает меня из своих рук. Но только для того, чтобы в следующий миг снова ухватить меня за шею и притянуть к себе.

Так она не боится. Чувствует, ведьма рыжая, свою власть надо мной. Как плавлюсь, как с ума схожу, как скоро рехнусь…

Свечи, расставленные по комнате, источают тонкий аромат корицы.

И мне дико нравится сочетание ароматов моей жены — клубнично-шоколадного и воздуха — коричного!

Даже заводит, хотя куда — уж дальше! Дубина и так уже топорщит полотенце, в паху судорогой скручивает все мышцы, но я сосредотачиваюсь на Нике, смотрю в нереально огромные зеленые озера ее глаз, такие доверчивые сейчас.

Не испорти все, Аристарх! — мысленно приказываю себе.

Отрываясь от меня, Ника томно потягивается, словно кошка и напряженно смотрит мне в глаза.

— Что же ты со мной делаешь, маленькая? — хрипло шепчу я и нависаю сверху, опираясь на локти, чтобы не придавить хрупкую фигурку своим телом.

Умом понимаю: я слишком большой для нее, по всем параметрам, но сейчас мной руководит не разум — инстинкты.

Я медленно освобождаю ее от одежды, не срываю, как того хотелось, а аккуратно стаскиваю предмет за предметом, сгорая в агонии. Обцеловываю каждый оголяющийся миллиметр кожи. Ника дрожит в моих руках. От страха ли, страсти? У меня в голове слишком много тумана, чтобы понять.

Наконец оголяю восхитительную нежную девичью грудь. Она идеальна. Настолько, что мои ладони накрывает ее полностью.

Прикосновение к груди почти обжигает, мне не хватает воздуха, но я упрямо ласкаю свою девочку.

Ника стонет, выгибается навстречу моим рукам и губам. А мне хочется ее всю, поглотить целиком, впитать.

Я чувствую себя каким-то ненасытным, алчным монстром и оттого усиливаю контроль — нельзя сорваться, только не сейчас, когда Сахарок даже ножки с готовностью разбросала для меня.

Стаскиваю трусики. Мое рыженькое чудо хочется поцеловать везде, а особенно там, куда манит узенькая рыжая дорожка волос. Но Ника стыдливо съеживается.

Да, поторопился — сам болван.

Заново распаляя малышку, успокаивающе целую ее скулы, подбородок, завладеваю ртом и трахаю ее рот языком, задавая ритм и демонстрируя, что ее ждет. Она покорна — сплетает свой язык с моим, ноги снова расходятся, спина выгибается, глаза шальные, а руки блуждают по моим плечам и спине.

Вот теперь зверя можно не сдерживать… Картинным жестом срываю с себя полотенце…

Но теперь Ника не пугается, а смотрит на мой член с улыбкой, и ее улыбка мне чудится развратной, зовущей.

Что же, маленькая кошечка, ты доигралась и получишь сполна за свои игры.

Наваливаюсь сверху, намеренно придавливая, впечатываю тонкие запястья в подушку. Держу крепко, но не больно. Ника, пискнув, елозит подо мной, устраиваясь удобнее, распаляя меня совершенно до безумия.

Обхватываю губами один ее сосок, и мне кажется, что у него клубнично-шоколадный вкус. В награду получаю такой же шоколодно-сахарный стон…

Перехватываю запястья одной рукой, другую опускаю вниз и нежно поглаживаю влажные складочки половых губок.

Ника вздрагивает, но уже не сжимается, расслабляется и позволяет себя трогать.

Некоторое время я вожу по её складочкам головкой своего члена вверх-вниз, дразня, расслабляя.

Ника стонет, ерзает подо мной и пытается подаваться бедрами вперед, ловя в свой влажный плен.

Но я понимаю — пока рано.

Когда уже у самого перед глазами от напряжения расплываются темные круги, шепчу ей:

— Никому не отдам! — и плавно вхожу в ее тесное, слишком узкое для меня лоно на всю длину, до упора и замираю, поймав губами ее вскрик. Затем нежно сцеловываю слезинки с ее щек.

— Я настолько плох? — лукаво заглядываю в ее глаза, в которых тут же вспыхивают искорки.

Она мотает головой, разбрасывая медь волос по подушке. А я любуюсь своей маленькой женщиной.

Отпускаю запястья и начинаю осыпать поцелуям. Всю — от лебединой шейки до сладких складочек между ножек.

Когда она снова начинает извиваться, медленно выхожу из нее и также вхожу обратно. Просто адова пытка!

Скоро понимаю, чего хочет сама Ника. Оказывается, наши желания совпадают. И тогда я срываюсь — в дичь, в жёсткий сумасшедший ритм. Утоляю голод.

Она выгибается подо мной дугой, сладко-сладко, стонет, всхлипывает, плачет, умоляет. А сама — обвивает ногами мои бёдра и ловит ритм.

Вот так, моя девочка.

Вместе…

В бездну…

Я качаю свою сладкую до искристого, фантастического фейерверка одновременного оргазма.

…А потом Ника засыпает, свернувшись рыжим комочком. Укрываю её, встаю, собираюсь пристроится рядом, трогать волосы, ловить лёгкое дыхание…

Но судьба, сучка, всегда сурова ко мне. Вот и сейчас вламывается в этот кайф настойчивым рингтоном. Он стоит у меня только на одного человека. И если он звонит — значит, всё хорошее на сегодня закончилось…