Выкупи меня

Глава 7. Слова и послесловие

Ника

Звонок вламывается в слишком сладкий сон. Мозг сейчас полностью расслаблен и кайфует. Его ещё не отпустила эйфория. Бормочу что-то недовольное, когда муж наклоняется, целует в висок, шепчет:

— Спи.

И уходит из спальни, сжимая в руке сбрендивший гаджет.

А с меня окончательно слетает расслабленность: распахиваю глаза, подтягиваюсь, опираясь на руки, сажусь…

Прислушиваюсь к себе.

Кажется, это было чересчур слишком. И, по-моему, я вела себя как та самая отвязная шлюха, о которой говорила свекровь.

Да вот только плевать. Мне было хорошо. Ведь было.

Сейчас, конечно, саднит между ног и кровь на простынях немного пугает, но организм ещё помнит ощущение просто нереального полёта и собственной крылатости.

Идеальный первый раз с идеальным мужчиной.

Всё было красиво. Выверено. Так, как нужно…

Но почему тогда… А нет, к чёрту! К чёрту сомнения, самокопание, размышления, уводящие в тупик…

Клубника пахнет просто нереально. А с шоколадом — обалденно. Тянусь к мисочке, что исходит сладостным ароматом прямо возле кровати, обмакиваю ягодку и улыбаюсь, вспоминая наш клубнично-шоколадный поцелуй…

Кто бы мог подумать, что Аристарх — такой романтик! А вот лепестки роз — это только звучит красиво. Нет, они, конечно, приятны поначалу, атласно касаются кожи, ласкают…

Но потом — липнут. Бррр… Я теперь вся в этих красных точках. Как пятнистый жираф.

Надо бы в ванну.

Спускаю ноги с кровати, встаю…ой…

Больновато.

Кажется, кое-кто перестарался. Да и размерчик там — ого-го. Ощущения, что разворотил всё внутри.

Но от этих мыслей на губы вновь наползает глупая улыбка.

Сама же хотела так, сама подмахивала и ногами обнимала… И шептала, как заведённая:

— Не останавливайся… только не останавливайся…

Будто он собирался.

До ванной всё-таки добираюсь. Здесь тоже всё романтично — горят свечи, плавают цветы в воде…

Мой любимый иланг-иланг! И где только взял такую экзотику? Хотя, о чём я? Это же Ресовский! Он может что угодно.

И я тоже теперь… Ресовская.

Вероника Ресовская.

Впервые произношу новое имя, пробуя его на вкус. Клубнично-шоколадное. С толикой иланг-иланга.

Ловлю один золотистый цветок, вплетаю в волосы, откидываюсь на бортик и прикрываю глаза.

Как же хорошо…

Вылезать неохота…

И уже ничего нигде не болит.

Более того, появилось желание найти мужа и… пошалить ещё немного. Во мне проснулась дикая кошка. Хочется шипеть, царапаться, мяукать. А потом — мурчать и тереться о хозяина.

Выбираюсь из тёплого ароматного плена ванной, накидываю заботливо приготовленный халат, смотрю на себя в зеркало…

Губы припухли от диких поцелуев, глаза шальные, волосы растрёпанные… Но, чёрт побери, я себе нравлюсь. Такой нравлюсь.

Мне нравится быть его. Нравится ощущать себя Вероникой Ресовской. Поднимаюсь на цыпочки, верчусь, оглядывая себя со всех сторон, впервые по-настоящему осознавая, что хороша. И чувствую, как от этого сознания внутри бурлит сила, тёмная, но правильная, глубинно-женская. Та, что сводит мужчин с ума. Та, отражение которой я видела сегодня в глазах мужа.

Надо найти его. Сколько можно болтать по телефону? Как девчонка какая-то!

Раз, два, три, четыре, пять, я иду тебя искать. Бойся, Арис. Я сейчас тоже настроена тебя съесть.

Хихикаю над своими мыслями и планами, зачем-то на цыпочках крадусь к двери из спальни.

Приоткрываю, выхожу в гостиную…

Оу! Он тут не один. С Глебом!

Это плохо. Это толчком вкидывает в реальность. Так, что воздух начинаешь хватать ртом. Так, что тонешь… Особенно, когда через толщу помутнившего сознания слышишь:

— … отдавал приказ… он упал… крови, говоришь, много было… закричала?… но всё равно продолжил… свадебное платье…

Обрывки. Но больше и не надо, чтобы понять о чём речь. Вернее о ком. О нас с Вадимом.

Это доходит, обдавая ледяным холодом.

Как и то, что я только что занималась любовью с его убийцей. И мне понравилось…

Кажется, я всё-таки всхлипываю или ойкаю, в общем, выдаю себя. И два хищника тут же оборачиваются в мою сторону. Они сейчас оба такие… жуткие. В глазах — гнев и ярость. Я — причина этих тёмных чувств? Или…

Думать некогда.

Нужно бежать, пока чудовища не совершили бросок. И я поворачиваюсь и несусь прочь. Куда?

Не знаю…

Подальше… по длинному коридору…

Бежать-бежать-бежать…

Не успеваю.

Меня настигают, хватают за шиворот, как нашкодившего котёнка, и, игнорируя треск ткани, приподнимают над полом.

Сучу ногами, извиваюсь, пытаюсь вырываться.

Аристарх перехватывает меня поперёк талии, сжимает вместе мои запястья и рычит в ухо:

— А ну, стоять! — замираю, жалобно скулю. Ощущаю спиной, как напряжены мускулы его большого сильного тела. — Всё, Сахарок, хватит. Набегалась! Одного раза достаточно! Я согласился купить тебя, если ты примешь мои условия. Какие, повтори? — жёстко, будто сечёт. — Ну! — аж полыхает весь яростью. — Говори! — встряхивает отнюдь немилосердно.

Он хочет, чтобы я снова сделала это. Сломала себя. Плюнула на свою гордость.

Но я не хочу. Не буду так. На его условиях. Иначе совсем потеряю всякое уважение к себе. Поэтому закусываю губу, тихо скулю и мотаю головой.

Я не скажу.

Он ярится ещё больше.

— Так, значит, — захват на запястьях усиливается, наверняка, останутся синяки. — Хорошо, — шипяще-рычаще выдаёт он, — я напомню. Освежу твою память. Так вот — ты согласилась быть моей игрушкой, подстилкой, моей собственностью. Домашней утварью. Личным питомцем. Тем, кем я пожелаю. Так?

Не дождёшься. Снова упрямо мотаю головой.

— Так, — сам же отвечает он. — А я, моя драгоценная, ещё не наигрался. Понятно?

— Когда наиграешься — что тогда? — зло выпаливаю я, наступая босой ногой ему на ногу. Над ухом раздаётся довольный смешок — ему ни черта не больно! Он развлекается! Сволочь!

— Я не загадываю так далеко, Сахарок, — насмешливо отзывается он, щекоча горячим дыханием мне шею и чуть прикусывая мочку уха. — Но в ближайшие семьдесят лет точно не мечтай от меня избавиться.

— Семь… десят?.. — поперхнувшись, переспрашиваю я.

— Если будешь себя хорошо вести — то, так уж и быть, могу скостить до шестидесяти. Но раньше — не надейся!

И… совершенно бесцеремонно взваливает меня на плечо и, смачно шёпнув по ягодице, тащит назад.

Я ору, колочу его по спине, извиваюсь. Но лишь зарабатываю новые шлепки… Увесистые! До слёз из глаз!

Гад!

Возвращается в гостиную, садится в кресло, устраивает меня в кольце своих рук.

Ерзаю у него на коленях.

Он сейчас тоже только в халате, огромном, байковом, я бы в такой могла замотаться три раза. И мои движения вызывают определённую реакцию его организма…

Так тебе и надо, злорадно думаю я, ощущая внушительный каменный стояк. Ловлю дикий горящий взгляд — и злость сменяется паникой. Я будто мышь в лапах большого котяры. Сейчас он расслаблен и доволен. Но это — мнимое спокойствие. В любой момент он может цапнуть и сожрать.

— Поймал свою беглянку? — ухмыляется Глеб, как будто у нас просто — ролевые игры в медовый месяц.

— Как видишь, — кольцо сильных рук на моей талии сжимается ещё крепче, меня притискивают к каменной груди — собственнически, по-хозяйски, на ближайшие шестьдесят-семьдесят лет…

— Алёна у меня тоже всё бегала… Поначалу… — говорит Глеб, выводя меня из себя тем, что рассказывает о чудесной смелой женщине так, словно она — маленькая непослушная девочка. Неразумное дитя.

Злюсь! Если бегала — значит, были причины! Алёна не похожа на человека, который принимает спонтанные необдуманные решения. Насколько я могла заметить — у неё всё выверено, по полочкам. Стало быть, выводил!

— И как ты это пресёк? — заинтересованно спрашивает Аристарх. Мне кажется, сейчас выхватит блокнот и будет конспектировать.

Что с этими мужчинами? Они вообще понимают, что говорят сейчас о живых людях, у которых есть свои жизненные установки, свои желания и…капризы. Да-да, они тоже!

— Радикально, — хмыкает Темников и бросает взгляд на меня: — Потом расскажу.

Капец!

Мне хочется съязвить: сразу уже набери инструкцию и распечатай на принтере. Пусть повесит у себя в кабинете и читает каждый день!

Но я молчу, а Аристарх беззастенчиво целует мою шею, плечи, рукой пробирается к груди и накрывает её, довольно чувствительно сжимая…

Правильно, чего ему стеснятся. Он же барин перед прислужником. Тискает свою игрушку, как хочет. Нахожу ладонь, которая всё ещё сжимает мою талию, вцепливаюсь в неё ногтями изо всех сил. Не жалею!

Но он не реагирует вообще.

Нет, плотоядно ухмыляется. Лишь оттягивая время полного пожирания.

— Да, расскажешь потом, — говорит Глебу. — Сейчас расскажи Нике то, о чём мы говорили…

Глеб кивает и требует:

— Посмотри на меня, Ника.

Вскидываю взгляд…пугаюсь и, впервые радуюсь, что меня держит Ресовский.

Глеб… он… он колючий, холодный, и взгляд у него — полосующий, кожу с костей снимающий, как скальпелем…

Как вообще можно быть рядом с таким мужчиной? Любить его? В этот момент мне становится жалко Алёну… Хотя… ведь она же не жалуется. Более того, выглядит довольной и счастливой. Наверное, каждому своё. Мне так бррр… Жуткий!

— Ника, ты должна знать — Аристарх не отдавал приказ убить Вадима. Он вообще ничего не знал о вашей идее с побегом.

— А вы… то есть ты… знал?

— Я знал. И курировал всё с самого начала… И это я… — холодею, поскольку доходит, какой будет следующая фраза, — подстрелил мелкого. То было моё решение. Осознанное. Потому что так лучше для всех.

Сейчас я даже радуюсь, что меня держит Аристарх — большой, тёплый, домашний. Я сама приникаю к нему, прячусь, чураюсь того, другого. Он — страшный! Сейчас довольно скалится. Монстр! Убийца! Интересно, а Алёна знает? И как бы она отнеслась?

Глеб усмехается, притом невесело.

— Нарисовала себе ужасы? — говорит он. — Вы, девочки, это умеете. Но на самом деле, Ника, тебе придётся смириться с тем, что таким образом я спасал Вадима.

— Спасал, убив? — ёжусь я.

Даже произносить такое неприятно. Холодом дерёт по позвоночнику. Я ощущаю благодарность за горячие поцелуи и жаркие объятия, которые есть у меня сейчас.

— Выслушай сначала, — Глеб садится в кресло напротив, — а потом будешь казнить или миловать. Договорились?

И рассказывает.

Оказывается, почти с самого начала, когда мы с Вадимом только готовили наш побег, Темников заметил странную активность. Какие-то люди — мрачные типы — следили и за мной и за Вадимом. Но поскольку рядом со мной всегда была Алёна и люди Ресовского, то за мной следили менее внимательно. За Вадимом, который ничего и вовсе не подозревал, тщательнее.

— Но зачем? — прерываю я. — И кто они вообще такие?

— Не поверишь — я задавал себе те же вопросы. И это притом, что я — умею копать. Однако хорошо копать, когда ты хотя бы примерно знаешь направление. Предполагаешь цели. А тут — я терялся в догадках. Рабочей версией выбрал месть. Мелкий не раз ставил системы слежения богатеньким — кто-то пас своего мужа, кто-то вычислял жену. В любом случае, если информация вдруг выплыла наружу, сторона, за которой следили, могла серьёзно обидеться. Туда и начал рыть. Благо, богатых клиентов у Вадьки оказалось не так уж много.

Дальше идёт скучная сухая информация — проверки, поиски, сбор и сортировка…

— Всё это немилосердно жрало время, — тоскливо признаётся Глеб. — И уводило по ложному следу. О том, как я ошибся, понял лишь, когда увидел тебя на пожарной лестнице.

— Почему понял? — недоумеваю я.

— Потому что заметил снайпера на крыше. И он целился в Вадьку, но не стрелял, хотя возможностей — масса. Мелкий, олух, как на ладони. Мужик чего-то ждал. Или кого-то. Чьей-то отмашки. Но рассуждать уже было некогда. Я несся, как угорелый. Мне не хотелось, чтобы мелкого подстрелили. И ещё я понял — никто из его клиентов на такое бы не пошёл. Максимум — они бы наняли отморозков, чтобы Вадьку отделали. Но убивать… Нет, тут был кто-то более борзый и более ненаказуемый…

Рыпаюсь, хочу обернуться, чтобы заглянуть в глаза Аристарху. Чтобы понять — это всё ещё игра? Или правда? Но мне не позволяют повернуться.

Удерживает крепко, покусывает шею, мешая вертеть ей. Всё, что я могу, смотреть прямо перед собой — на Глеба.

— Но размышлять и анализировать снова было некогда. Я вырубил того гада, и в этот момент — мигнул сигал. Старомодный. Зеркальцем. То была отмашка на устранение. Счёт шёл на секунды. Но их хватило, чтобы понять — если выстрел сейчас не прозвучит, то, скорее всего, задействуют план «Б». И тогда я точно не смогу спасти его…

— Я по-прежнему не понимаю — что это за спасение. Ты ведь всё-таки выстрелил. Вадим упал. Я сама видела дырку у него во лбу. И кровь… Вокруг всё ею залило. У меня платье пропиталось насквозь.

Вспоминанию, и меня снова передёргивает. А ещё обдаёт холодом и запахом тёплой крови — тошнотворным.

Аристарх, чутко уловив изменение моего настроения, шепчет на ухо:

— Тссс… Тихо-тихо, Сахарок. Успокойся. — И гладит по спине, по волосам, как маленькую.

— При попадании в голову выживают всего три процента пострадавших. Имеется в виду — полноценная жизнь, а не существование безмозглым овощем. Но если пуля пройдёт по касательной, серьёзно не повредив мозговые центры, то шансов становится намного больше и процент выживаемости выше, — всё это Глеб произносит совершенно ровным, безэмоциональным тоном, будто зачитывает страницу учебника. Но в определённый момент — ломается: судорожно сглатывает, сжимает кулаки. — В общем, у меня получилось. В больнице мелкий. И врачи даже дают неплохие прогнозы.

У меня словно тяжеленая плита с плеч падает. Дышать становится легче, а слёзы текут по щекам самопроизвольно. Мне хочется броситься Глебу на шею и бесконечно благодарить. Но меня, конечно же, не пустят.

Размазываю слёзы, пытаюсь собрать мысли в кучу и выстроить их в логическую цепочку. Мне нужно завершить картину, найти последний пазл.

— Но ты выяснил, что им было нужно? Зачем они стреляли в Вадима?

— Ни что, а кто, — говорит Глеб, не сводя с меня своего взгляда-скальпеля. — Ты, Ника.

— Но зачем? — недоумеваю я.

— А вот это ты нам сейчас и объяснишь, Сахарок… — раздаётся над ухом, а у меня внутри всё обрывается и летит в пропасть… И тяжесть наваливается вновь.

Рвусь, хочу уйти, скрыться, выплакаться. Если мне не верят, если думают обо мне плохо — объяснять бесполезно.

Но всё мои попытки вновь оказываются тщетными. Наши силы слишком неравны. Я лишь бьюсь раненной птицей в силках.

— Ну вот, опять мокрота, — Аристарх почти воркует и бережно вытирает мои слёзы. — Успокойся. Соберись и расскажи.

Мотаю головой:

— Но я ничего не знаю.

Глеб осторожно касается руки, и я почти ощущаю, как у меня за спиной на этот жест ревниво щерится муж.

— Ника, мы на твоей стороне. Доверься нам.

— Да, Сахарок, — Аристарх кладёт большую ладонь мне на шею, туда, где пульсирует жилка, прячет лицо в волосах, — мы хотим спасти тебя. А для этого нужно знать всё. Всю правду, какой бы болезненной она не была.

— Ника, — уговаривает, как маленькую, Глеб, — подумай, кто мог хотеть тебе зла? Кто знал о ваших с Вадимом отношениях? Знал, как он для тебя дорог?

Аристарх напрягается, сильнее стискивая меня. Добирается до уха, прикусывает мочку. Отводит пряди, приникает к шее. Будто клеймит, впечатывает: моя! не отдам! даже не думай!

Я чувствую, что его потряхивает от ревности. Должно быть, не очень приятно слышать, что мне был дорог другой мужчина.

Был?.. Ну вот, уже думаю о Вадиме в прошедшем времени. А об Аристархе? О нём думать не надо. Вот оно — моё настоящее: ревнивое, собственническое, сумасшедшее. Жадно тискающее меня. Тёплое. Моё.

Что?.. Я считаю его своим? И почему-то знаю наверняка — он будет не против.

— Думай, Ника. Как мы сможем тебя защитить, если не знаем, с какой стороны идёт угроза? Кому ты досаждала последнее время?

От жарких поцелуев плавится мозг, и, честно сказать, думать не очень-то получается. Но кое-как, усилием воли, собираю себя в кучу, пытаясь включить аналитику, и всё-таки выдаю:

— Машка. — Правда, не очень уверенно.

Вот и Глеб цокает языком:

— Нет, Никусь, мелко. Её уровень — те отморозки, которых я припугнул в её квартире. Они здорово тогда обделались и вряд ли бы полезли ещё раз. К сожалению, Ника, бил кто-то гораздо умнее и изощрёнее. Кто-то, кто хотел не просто отомстить — сломать, разрушить…

Это так. Тот, кто придумал всё это, точно больной садист. Ведь наверняка из своего наблюдательного пункта видел, как я убиваюсь над Вадимом. Да ещё и псов своих на меня, разбитую, вывернутую наизнанку смертью любимого (ведь я тогда не знала, что он выжил), натравил…

— Те амбалы, — говорю, чувствуя, как в охранном жесте смыкаются вокруг меня руки Аристарха, — почему ты… не остановил их.

Глеб виновато роняет голову.

— Не успел, — выдыхает потерянно.

И я понимаю — конечно, ему нужно было отойти после того, как он стрелял в брата — в своего мелкого. Глеб только кажется непробиваемым, но замечаю, как у него подрагивают пальцы.

Нам всем недавние воспоминания даются нелегко.

— Хорошо, что их перехватили люди Ката. У Ката с Арисом свои давние тёрки. И он просто не мог не воспользоваться тем, чтобы уязвить соперника побольнее с твоей помощью. У него всё идёт только через торги — просто так он людей не возвращает. Милосердие — не его конёк. Но в данном случае он был меньшим из зол. Куда бы тебя потащили те похитители, мы не знаем. И смогли бы вызволить — то же.

Только сейчас осознаю, в какую жуткую ситуацию попала. А ведь не спустись я тогда по пожарной лестнице, останься в номере с Аристархом — ничего бы не случилось. И Вадим бы не словил пулю.

Сглупила, просчиталась, дура!

А главное, была в таком шоке, что не заметила, как одних горилл сменили другие. Впрочем, это было немудрено — они все на одно лицо.

Глеб тяжело вздыхает и говорит:

— Ника, позволь тогда задать тебе парочку наводящих вопросов. — Киваю. — Могли ли быть причастны к случившемуся твои родители?

Хмыкаю:

— Вряд ли, — только сейчас понимаю, что людей, которые все эти годы заменяли мне маму и папу, я почти что не вспоминала со дня свадьбы. Словно ушла от них — и перевернула тот лист своей биографии. — Мать — бизнесмен-неудачник. Единственное её удачное вложение — это я. Она всю жизнь только и ждала, когда я вырасту, чтобы повыгоднее меня продать. И не прогадала. — Я не больно пинаю локтем Аристарха, тот лишь самодовольно усмехается, виду не подавая, что его задело сказанное. — А отец и вовсе тюфтя, — продолжаю я. — Да и связей таких, чтобы нанять киллеров, а потом ещё и похищение устроить, у них точно нет.

— Речь не о них, — говорит Глеб, глядя мне прямо в глаза. — О твоих биологических родителях.

Вздрагиваю, напрягаюсь, обнимаю себя руками.

Аристарх целует меня в щёку, нежно-нежно, шепчет на ухо:

— Давай, сахарная, осталось немного. Понимаю, что ты была крохой. Но попытайся вспомнить. Что угодно. Любую деталь. Возможно, охота на тебя — родом из детства.

С трудом восстанавливаю дыхание, опускаю руки, сжимаю кулаки. Аристарх находит мои ладони, раскрывает, переплетает наши пальцы.

— Я рядом, с тобой, ну же, вспоминай.

— Помню последний день. Их не помню — только смазанные силуэты мужчины и женщины. Нет, маму. Кажется, она была рыжей. Я сидела на полу, играла в куклы. Дело было в кабинете. Точно! В кабинете! В памяти осталась ножка стола. Потому что возле неё лежала бумажка…

— Какая бумажка? Это важно, сладкая моя.

Морщу лоб. Мозг много лет блокировал болезненное воспоминание. И теперь с неохотой выдаёт скупые сыпучие картинки.

— Кажется, чёрная. Да, точно — чёрная. Стол был светлый. А бумажка чёрная. Я всё поглядывала на неё. Хотела взять… Мужчина и женщина суетились. Спорили. Слов не помню совсем. Всё рвали и жгли какие-то бумаги. В кабинете был камин. Да, я играла возле него. Помню, огонь так уютно трещал… — говоря всё это, словно впадаю в трасс. Вижу со стороны крохотную девочку, что возится с куклами. Её волосы спорят с пламенем камина. Взрослые ругаются и суетятся. Им нет дела до малышки. А ей — нет дела до них. — Потом мужчина подхватил меня и принёс в машину. Женщина тоже села рядом с ним на переднее сидение. В руках у неё была сумка. Тёмная такая. На молнии. Она всё её нервно дёргала. Я лежала на заднем сиденье, свернувшись калачиком, и сжимала в руке ту чёрную бумажку. Кусочек картона. Он был такой приятный на ощупь. Я заснула. А когда проснулась — была уже в детском доме…

Подумать только — я даже школьному психологу не рассказывала всё это, хотя ей казалось, что она подобрала ко мне все-все ключики. Но, видимо, главный так и не нашла. Его нашли двое мужчин — ещё недавно чужих мне и неприятных. Но сейчас — единственных, кому я могла довериться.

Странно, слёз не было. И горечи не было. Видимо, я отболела и отплакала.

— Директриса сказала мне, что мои родители погибли в автокатастрофе. Я никогда больше не увижу их. А потом меня забрали Зайцевы. Это всё.

Сама понимаю — информация слишком скудная, чтобы делать какие-то весомые выводы.

Вот и Аристарху мало деталей:

— А та чёрная картонка? Что с ней стало?

Пожимаю плечами:

— Не знаю, когда я проснулась — её в моей руке уже не было. Может, я вообще её придумала, как вымышленного друга?

— Может, — чуть огорчённо кивает он. — Это же была просто чёрная бумажка…

— Не просто, — вдруг хватаюсь за озарение: первое предельно чёткое воспоминание. — Там был цветок. Серебряный.

— Что за цветок? — спрашивает Аристарх каким-то упавшим голосом. А Глеб нервно кусает губы.

— По-моему, лилия.

— Лотос, — подсказывает муж загробным тоном.

— Точно! — сейчас я вижу перед собой тот прямоугольник предельно чётко, каждый штрих изящного рисунка. — Серебряный лотос! — радостно восклицаю я.

Только вот мужчины мрачнеют и переглядываются почти испуганно…