Выкупи меня

Глава 5. О правах вещей

Ника

Прихожу в себя в номере отеля, из которого сбежала.

Круг замкнулся.

Мне остаётся лишь хмыкнуть от горькой иронии.

Приподнимаюсь, опираясь на дрожащие руки, оглядываю комнату. Сразу же натыкаюсь на недобрый взгляд тёмных глаз.

Аристарх сидит в кресле напротив кровати и пристально разглядывает меня.

Выглядит он не лучшим образом — волосы всклочены, рубашка выправлена и измята, бледен.

Впрочем, я, наверное, выгляжу не лучше. Но зеркала здесь нет.

— Набегалась, — ехидно тянет он. Не спрашивая — констатируя.

Я молчу, опускаю голову. Что могу теперь, после того, как он купил меня по-настоящему? После того, как сама умоляла его об этом на коленях?

— Встань! — требует он, даже не зло, как мог бы, а скорее устало.

Пытаюсь выбраться.

Моя нелепая одежда вся измялась, от полосок остались отпечатки на теле.

Я босиком, поэтому ёжусь, ступая на ковёр. Он, конечно, пушистый. Но ворс жёсткий и неприятно щекочет ступни.

— Подойди!

Шатаясь, иду вперёд. Не возражаю. Не прошу.

У меня больше нет права ни на что. Я сама продала свои права.

— На колени!

Послушно опускаюсь возле его кресла. Задираю голову, смотрю на него. Его тонкие красивые пальцы обнимают мой подбородок, вздёргивают лицо ещё выше.

Теперь мы смотрим друг на друга. Пристально. Глаза в глаза.

В его — клубится мрак.

Он наклоняется и целует меня. Без страсти. Будто делает снисхождение. Словно ему неприятно.

Но поморщиться или отстраниться я не могу.

— Откуда ты знаешь Драгина? — вопрос застаёт врасплох, заставляет нервно сглотнуть. — Почему ты испугалась его?

Я не могу. Эта тайна слишком постыдна. Я привыкла прятать её глубоко вот уже несколько лет.

Если Эдик Милонов был моим кошмаром, но Всеволод Драгин — моим позором. Обжигающим. Клеймящим.

И тут — смею сопротивляться. Я могу отдать своему мужу всё, даже гордость. Но не хочу демонстрировать своё унижение, падение, отвратительную себя. Поэтому мотаю головой:

— Не спрашивай, — губы сохнут от одних только воспоминаний. — Не скажу.

Аристарх ехидно усмехается:

— Кажется, ты не поняла, моя драгоценная жёнушка, — ты не имеешь права на слово «нет». Я хочу всю тебя, со всеми твоими тайнами. Разве у супругов должны быть секреты друг от друга?

Мне хочется сказать: «У тебя же их полно!» Но я и впрямь не имею права на «нет».

Закрываю лицо руками, потому что щёки горят так, что мне кажется, сейчас пойдут волдырями.

Как сказать? Как признаться в таком? Ведь… нет, он не забрал мою невинность. Но…

Вскидываю глаза:

— Накажи за непослушание. Но сказать не могу.

— Ника! — почти рычит он. — Я должен знать правду, что придумать, как действовать дальше. Чтобы тебя же, дуру, защитить.

Глубоко и судорожно вздыхаю, но спрашиваю сама, вместо того, чтобы ответить:

— Он твой враг?

— Сейчас все мои враги. Грядёт нечто страшное, Ника. Мне нужно знать всё, чтобы понимать, как реагировать на те или иные вызовы.

— Если он твой враг — это хорошо, — бормочу я. — Он умеет быть благородным.

Аристарх нехорошо щурится.

— У тебя с ним что-то было?

Вспыхиваю, хотя, казалось бы, куда сильнее.

— И да, и нет.

— Они видел тебя без одежды?

— Почти.

— Он трогал тебя?

— Да, — совсем тихо.

— Ты хотела этого?

— Я была пьяна. Почти ничего не соображала. Но… всё равно начала плакать. И… он остановился. Отпустил. Но сказал, что однажды встретимся вновь. И тогда я стану его подстилкой.

— Вставай, — командует Ресовский.

Поднимаюсь, хоть колени ватные и дрожат.

— Раздевайся!

Он мой муж, он имеет право. У нас брачная ночь, и нет ничего постыдного в том, чтобы раздеться перед ним.

Но мне бы было куда легче, если бы во взгляде мужчины было куда меньше презрения. Если бы он не жёг меня им, не хлестал.

Стягиваю с себя ненавистные тряпки.

— Не так! — рявкает Аристарх. — Предложи мне себя. Покажи, что я купил.

Судорожно вздыхаю. Стараюсь двигаться эротичнее, насколько это возможно. Но выходит слабо, потому что меня трясёт. Слишком много негативных эмоций за последнее время.

Наконец я полностью обнажена. Не прикрываюсь, позволяю смотреть, хотя щёки и пунцовеют. Я впервые осознанно обнажилась перед мужчиной.

Тот случай — мой позор — он не считается.

— Сядь на кровать!

Повинуюсь.

Ресовский продолжает сидеть на своём месте. В номере полумрак, и я не могу рассмотреть эмоции на его красивом лице.

Опускаюсь на покрывало. Оно по-прежнему усыпано лепестками, но вот только они скукожились и высохли. И теперь неприятно щекочут и покалывают кожу.

— Покажи мне, как он тебя трогал.

Сжимаюсь.

Нет. Не хочу. Грязно.

— Ну же, Ника. Давай. Не испытывай моё терпение!

Я опускаю руку и касаюсь себя между ног.

Всхлипываю.

Потому что воспоминания слишком неприятны. Уродливы. Стыдны.

— Не верю, что Сева трогал тебя так вяло. Девки текут от него. Называют горячим.

Пылаю, хочу нырнуть под кровать.

— Покажи мне. Давай. Шире ноги! Интенсивнее!

Выполняю, а по щекам градом катятся слёзы.

Гадко. Боже, как гадко!

Ресовский, наконец, встаёт. Идёт ко мне, хватает за волосы, выгибая шею.

Скулю, кусаю губы.

Он приближает своё лицо к моему. Обдаёт запахом алкоголя. Он пил! Но глаза совершенно трезвые и злые.

— Ты противна мне, Ника, — шепчет он мне на ухо и кусает при этом за шею. Клеймит. Метит. — Омерзительна. — Отбрасывает от себя, как грязную тряпку, как отвратительное насекомое. Брезгливо. — Спокойной ночи, — бросает, как подачку.

И уходит.

А я сворачиваюсь калачиком и реву.

Лучше бы выпорол, ей богу…

Как мне теперь жить? Как смотреть ему в глаза? Если сейчас он просто вывернул меня наизнанку — грязными тайнами наружу…

Всё-таки проваливаюсь в тяжелый изматывающий сон. В нём я блуждаю во тьме, мёрзну, шарахаюсь от монстров. И зову единственного, кто меня любил и берёг, того, по кому кровоточит сердце:

— Вадим… Вадим…

Веки налиты свинцом, я не могу их открыть. Мечусь по кровати.

Меня сгребают сильные руки, кутают в одеяло и грустный голос шепчет:

— Тихо-тихо, маленькая. Я здесь. С тобой. Спи…

Чувствую жар большого тела, защиту, исходящую от него, действительно, успокаиваюсь и засыпаю теперь уже легко.

Просыпаюсь, наверное, в обед. Ощущения такие, будто меня переехал танк. Всё болит — видимо, синяки и грубое обращение дают о себе знать. А ещё стресс и негативные эмоции.

Вчерашний вечер даже не хочу вспоминать. Меня до сих пор жжёт стыдом и обидой. Но, несмотря на то, что своим поведением он причинил мне колоссальную боль, Ресовский был в своём праве. Другое дело, что от осознания этого его права мне ни черта не легче.

А те объятия ночью? Шёпот? Они приснились мне? Или плод моего разгулявшегося воображения?

Плетусь в ванну, привожу себя в порядок. В Академию пока не надо — у меня, типа же, медовый месяц. Ну да, медовее не бывает.

Криво ухмыляюсь своему бледному отражению в зеркале. Когда выхожу обратно — застаю в своей комнате девушку. Молоденькую, моих лет. И какую-то испуганную. Она сидит, вжавшись в кресло, и хлопает на меня своими громадными васильковыми глазищами.

— Вы кто? — прохожу мимо, сажусь у туалетного столика, пытаюсь разодрать свои спутавшиеся волосы.

— Я — сестра Алёны… — мой недоуменный взгляд. — Ну, Темниковой, — спешно добавляет девушка. — М-младшая. Вместо неё.

— А где Алёна? — запоздало колет волнение. Ведь всё случившиеся коснулось не только меня, но и семьи Темниковых. У Глеба брат погиб. А Алёна — она такая чувствительная.

— Её увезли… ночью… стало плохо…

Нет! Только не Алёна! Боже, она же беременна!

— Как она? — девушка неопределённо трясёт головой. — Почему ты здесь? Там же твоей сестре плохо!

— Но ведь… помощница вам… Глеб Николаевич с ней.

Конечно, Глеб с ней. Но и сестре здесь делать нечего. Да и я хочу навестить Алёну.

— Мне не нужна помощница, — говорю, а девушка почему-то пугается. — Но вот подруга и соратница — вполне. — Протягиваю руку. — Ника.

— Хлоя, — отзывается она.

— Какое красивое имя! — признаюсь честно.

— У тебя тоже! — смущённо улыбается она.

— Давай поедем навестим твою сестрёнку.

Хлоя мотает головой:

— Не получится. Мы просто не выйдем отсюда — там везде люди Ресовского. И у них приказ не выпускать тебя. — Она вздыхает. — И знаешь, лучше бы я их не драконила на твоём месте. Аристарх Иванович с утра злющий был.

Ну да, всё время забываю, что я теперь — бесправная вещь, купленная для определённого рода утех.

Сникаю.

Мне хотелось повидать Глеба. Спросить, когда похороны Вадьки. Проводить любимого в последний путь (надеюсь, хоть в этом мне не откажут?). Узнать, нашёл ли он ублюдков, которые стреляли в Вадима, чтобы понять, кого из псов Ресовского мне опасаться особенно. В том, что за убийством моего возлюбленного стоит муж — даже не сомневаюсь. Ресовский уже грозился как-то, что в моей жизни других мужчин, кроме него, не будет.

Странно, но я почти убеждаю себя в этом. Ведь, если положить руку на сердце, то кроме вчерашнего вечера и вообще самой ситуации с нашей женитьбой, Ресовский не вёл себя плохо по отношению ко мне. И мог ведь не выкупать… Мог бы наказать, уступив тому извращенцу, или Драгину… Но не отдал. Значит, в нём есть хорошее. А если так — то…

Нет! Так могу дойти до того, что начну его оправдывать! А это будет подло по отношению к Вадиму.

— Где она?! — мои размышления и споры с самой собой прерывает появление женщины, которую правильно было бы назвать гром-бабой. Мало того, что она высокого роста, так ещё и весьма внушительных объёмов во всех местах. И не будь одета дорого-богато, то походила бы и вовсе на базарную хабалку. Ярко-чёрные — должно быть, из-за того, что краска наносилась на седину — волосы взбитые в высокую причёску. Большие губы накрашены кричаще-алой помадой. Но при всём при том её лицо хранит следы былой, весьма яркой и замечательной красоты. Такой же, как у Аристарха.

Окинув меня презрительным взглядом, женщина (а теперь у меня нет сомнений, что передо мной — свекровь) распахивает дверь и указывает длинным наманекюренным ногтем:

— Прочь! Убирайся из жизни моего сына, нищебродка!

Хлоя, наблюдающая за этой картиной, вжимается в кресло, едва ли не сливаясь цветом лица с его светлой обивкой.

А в меня вселяются демоны.

Встаю, выпрямляюсь во весь свой рост — ничтожный по сравнению с её — упираю руки в бока и чеканю:

— Не вы сюда меня приводили, не вам и выгонять!

Раздаются аплодисменты.

Оборачиваюсь — из смежной комнаты, той самой, в которой есть пожарная лестница, — выходит Ресовский. Он становится рядом со мной, приобнимает за плечи, притягивает к себе, целует в волосы и говорит ей:

— Именно так, мама. Ника — моя жена. И если ты хочешь, чтобы ушла она, уйду и я. Помнишь, ты всегда сама говорила, что супруги, как ниточка с иголочкой — куда один, туда и другой.

Свекровь фыркает, поджимает губы:

— Ты матери условия ставишь, щенок? — пышет гневом эта дама. — Вот, полюбуйся, что про твою красотку в сети пишут. Этой шлюхи не будет в моём доме!

Она быстро водит пальцем по экрану своего айфона, потом поворачивает гаджет к нам. И я с ужасом вижу себя в том жутком платье на подиуме аукциона.

Закрываю лицо руками.

Аристарх поворачивает меня к себе и прячет в кольце рук, а сам отвечает:

— Во-первых, это отель, а не твой дом, мама. Во-вторых, у нас такие ролевые игры. Кому какое дело? Нас заводит, правда же, Никуля?

Мотаю головой, рассыпая медь своих волос по чёрной дорогой шерсти его пиджака.

— Вот видишь, мама. Ты просто консервативна и отстала от жизни. — Потом обводит взглядом присутствующих — мать, Хлою и говорит: — Оставьте нас, нам с Никой нужно… доиграть. Вчера у нас не закончился один раунд.

Свекровь фыркнув, а Хлоя — тенью, всё-таки покидают комнату, а Аристарх резко распахивает полы моего халата.

Вспыхиваю, потому что под ним я лишь в тонких кружевных трусиках.

— Что ты собираешься делать? — пугаюсь я.

После вчерашних слов, что я ему омерзительна, после его грубости сейчас мне меньше всего хочется контакта с ним. Особенно — физического.

Но мне никто не спрашивает.

Губы Ресовского кривятся в улыбке:

— Собираюсь закончить начатое и взять, наконец, своё.

С этими словами он хватает вопящую и брыкающуюся меня и тащит на кровать…

Однако на покрывало, которое успели сменить и очистить от пожухлых лепестков, опускает почти нежно. Вжимает мои запястья в подушку и целует — жадно, голодно. Губы, подбородок, шею, плечи…

Мне вовсе не больно, даже приятно — что уж лукавить. Приятно, когда такой мужчина, как Ресовский, желает тебя столь сильно. Но я всё равно отвожу глаза, скулю, не отвечаю ему…

Аристарх отстраняется, тяжело дыша. Выглядит, как безумный, — глаза горят, зрачки расширены, волосы всклочены. Садится рядом, на край кровати, отворачивается, горько вздыхает и спрашивает:

— Ты сильно любила его?

— Кого? — не понимаю я. Тоже приподымаюсь, сажусь за его спиной, тяну на себя одеяло.

— Вадима, — глухо роняет муж. — Ты звала его всю ночь.

Не оборачивается, прячет пальцы в волосах.

А меня пронзает — значит, ночью всё-таки был он: обнимал, успокаивал.

— Да, любила, — зачем врать? — Только… моя любовь его не спасла… Да ты и так знаешь…

Часто моргаю, глаза щиплет.

Зачем он вытягивает из меня то, что ранит? То стыдом, то болью? Что за утончённый садизм.

Хотя, судя по поникшим плечам, ему и самому несладко. Горько хмыкает в ответ на мои слова и произносит всё так же тихо:

— Наверное, он был очень хорошим, если его любила такая девушка, как ты.

— Очень, — соглашаюсь. — Только я не была хорошей. Как ты уже понял.

Ресовский оборачивается, берёт мою ступню — она помещается в его ладонь — подносит к губам и целует.

Такая нежная, интимная, чистая ласка…

— Ты — лучшая на земле, — говорит хрипло.

Поднимает на меня глаза, в которых я читаю невысказанное: «И прости за вчерашнее».

А ведь ничего дурного он, по сути, не сделал. Я и сама себе противна в том воспоминании — пьяная, похотливая, виснувшая на едва знакомого мужчину… И понимаю — то он сказал ей, не мне. Ей, чтобы она никогда больше не появлялась — отвратительная, гадкая, грязная.

А я… Я — его жена, его богиня. Во всяком случае, сейчас он именно так смотрит на меня.

— Как бы я хотел быть любимым тобой, — усмехается грустно. — Чтобы ты звала меня по ночам.

Пожимаю плечами — извини, ты не с того начал, чтобы получить любовь. Её не строят на фундаменте чужого горя.

— Ты купил меня, — напоминаю ему. — Дважды. Зачем тебе мои чувства? Ты и так можешь всё взять…

Он мотает головой с грустной улыбкой:

— Не могу. Это сломает тебя. А я… хочу, чтобы рядом со мной была солнечная девочка. Чтобы она смеялась. А не сломанная кукла с разбитым взглядом.

Находит мою ладонь в коконе одеяла, сжимает.

— И знаешь что, — неожиданно меняет тон, — у меня есть способ взбодрить тебя!

Удивлённо вскидываю брови.

— Алёна Темникова на сохранении, а выполнять обязанности моего референта — некому. Так что — с сегодняшнего дня выходишь на работу.

— Что?

— Что слышала, — он поднимается с постели. — Одевайся побыстрее, сейчас перекусим и поедем в офис знакомить тебя должностными обязанностями.

Ненормальный.

— Разве в организациях вроде вашей не запрещены романы на рабочем месте?

Теперь вскидывает брови Ресовский и улыбается так самодовольно:

— О, ты считаешь, что у нас роман.

Несносный!

— Темниковы женаты и работают на меня. И оба качественно выполняют возложенные на них задачи. — И Глеб тоже? Интересно, что известно Ресовскому об их родстве с Вадимом? — К тому же, — невозмутимо продолжает Аристарх, — компания не столько моя, сколько материна. Я там только генеральный директор. По сути — такой же наёмный работник.

Утешил! Иметь его мать в работодателях я точно не хочу!

Видимо, разглядев мои сомнения, он произносит:

— К сожалению, маме пришлось стать такой. Это она у нас в семье за мужика всегда была. Отец — учёный, романтик — вечно парил в облаках. А мать — держала нос по ветру. Это она поняла, что народная медицина, поставленная на рельсы маркетинга, принесёт баснословный доход. Сделала ставку — и не прогадала. По сути, мать, а не я должна значится в списке Форбс. Я за ум пять лет как взялся. До этого — прожигал и проматывал деньги, которые она с таким трудом зарабатывала.

В его голосе — тепло и гордость. Это удивляет меня. Свекровь произвела на меня удручающее впечатление. Но Аристарх, судя по всему, её искренне любит. Хотя он — её сын. Сыновьям положено.

Аристарх продолжает:

— Мама всегда хотела, как лучше. Даже невесту подыскала мне — хорошую девочку, дочь своей подруги. Мечтала о слиянии капиталов. А я ей все планы испортил женитьбой на тебе…

— На плохой девочке, — усмехаюсь горько. — Нищебродке, недостойной тебя.

Он фыркает и поправляет:

— На той, на ком сам захотел, — бросает мне уже в дверях: — Одевайся, чтобы была внизу через десять минут. А то повезу в офис в халате.

И уходит, оставляя меня в полном раздрае.

Как — КАК!!! — можно быть одновременно жёстким и нежным? Унижать и возносить? Указывать своё место и подавать руку? У меня кругом голова от этого мужчины. Но печальнее всего то, что из-за этой круговерти я не могу реагировать на него однозначно. Не могу ненавидеть. А если так пойдёт и дальше, то и вовсе научусь видеть в нём приятные стороны.

Это вообще нормально? Он вломился в мою жизнь, перевернул её верх дном, убил моего возлюбленного, выставил меня на торги, а я… пытаюсь найти в нём положительное?

Надеюсь, у меня не развивается стокгольмский синдром. Очень бы не хотелось.

Иду к шкафу — нужно выбрать наряд. Вообще-то идея выйти на работу не кажется мне такой уж неразумной. Это и впрямь сможет отвлечь от гнетущих мыслей.

Выбираю скромный брючный жемчужно-серый костюм. Под него — топ цвета зелёных яблок с едва заметной серебряной вышивкой. Что ж, весьма мило. Делаю строгий узел на затылке, выпуская лишь несколько локонов у виска.

Отражением в зеркале остаюсь довольна. Прихожу в столовую и, не застав там свекрови, с облегчением вздыхаю.

Аристарх подходит ко мне, берёт руку, целует:

— Отлично выглядишь.

— Угодила вам, шеф? — подумать только: мой муж будет моим же боссом. И почему я только сейчас понимаю, какая это засада?

— Более-менее, — он ведёт меня к столу, сам галантно отодвигает стул и помогает присесть.

— Ты распустил прислугу? — интересуюсь, расстилая на коленях салфетку.

— Нет, — говорит он и смотрит на меня, как на блюдо, — просто хочу поухаживать за тобой. Можно?

Как тут откажешь?

Несколько минут мы молча и чинно завтракаем — прислуга всё-таки появляется и накрывает на стол.

Потом он подвигает мне папку, всё время лежавшую справа от него и привлекавшую моё внимание.

— Это контракт. Прочти и подпиши.

Открываю документ и углубляюсь в чтение. По мере того, как прохожу пункт за пунктом, мои глаза распахиваются всё шире.

— Что значит «оказание услуг на безвозмездной основе».

Аристарх опускает приборы на скатерть, складывает руки на груди и, хмыкнув, начинает втолковывать мне, как малому ребёнку:

— Это значит, моя дорогая, что ты будешь работать бесплатно.

— Как так-то? — возмущению нет предела. Я ведь уже распланировала будущую зарплату, самостоятельность почувствовала.

— А так, Ника, — опускают меня с небес на землю, — ты — моя собственность. Я же не плачу своей кошке или собаке.

— Великолепно! Ты сравнил меня с домашним питомцем!

— А разве вы, девочки, это не любите? Всяких «кисок», «заек», «мимимишек»?

— Фу! Пошлятина!

— Рад, что ты разделяешь моё мнение. Но платить я тебе всё равно не буду. — Бросает взгляд на часы. — И поспешим — скоро первое совещание. Надо представить тебя коллективу.

Внизу нас ждёт роскошная машина. Мне предстоит сесть на заднее сиденье и оказаться в тесном пространстве рядом с Ресовским. И, несмотря на то, что салон достаточно просторный, места становится катастрофически мало, когда муж опускается возле меня.

Он недолго бездействует — пока устраивается, поднимает перегородку между нами и водительской кабинкой.

— Она — звуконепроницаемая, не волнуйся, — говорит он и… притягивает меня к себе. Тут же зарывается пальцами в волосы, безжалостно портя причёску. Одна рука ложится поперёк талии, другая — ползёт вверх, накрывает грудь, трёт сосок сквозь слои одежды.

Он — мой законный супруг, — напоминаю себе. Он имеет право. К тому же…

Моё дыханье сбивается, губы приоткрываются, чем Аристарх немедленно пользуется, впиваясь в них жарким поцелуем.

А перед мысленным взором — голубые глаза: полные меня и любви.

Я предательница.

Нехорошая.

Дёргаюсь, пытаюсь вырваться.

Но меня лишь сильнее прижимают:

— Тише-тише, сладкая, — дорожка обжигающих поцелуев на моей шее, — я очень голоден. Дай мне немножко, совсем немножко, — бархатный горячий шёпот дыбит волоски на затылке, — иначе сойду с ума.

Он расстёгивает молнию на моих брючках, и проворные пальцы сразу же проникают под трусики и гуляют по складочкам.

Все мысли вылетают из головы. И хотя я напряжена, как струна, причина этому другая — моё тело настроилось на ласки, и будет ждать разрядки.

Пальцы кружат у входа, дразнят, чуть надавливают.

Другая ладонь терзает грудь.

Дыханье становится рваным, сердце сходит с ума.

— Ника, — низкий мужской голос, сейчас — охрипший, полный затаённого желания, посылает волны сладких импульсов вниз живота, — девочка моя сладкая. Моё искушение. Моё наказание за грехи. Я хочу тебя. Никогда так никого не желал. По грани хожу… — и выдыхает в ухо, опаляя кожу своим жаром, — Стань моей…

Плавлюсь, таю, сейчас стеку лужей к его ногам. Пытаюсь уцепиться за здравый смысл — я же память Вадима предаю! Я теку в руках его вероятного убийцы. Как гадко!

— Я ведь твоя жена, — с трудом выдаю слава. В горле пересохло, жарко, трудно дышать.

Пальцы внизу творят уже что-то немыслимое. Кусаю губы, чтобы не начать стонать в голос.

— Ты знаешь, о чём я… — губы снова возвращаются к моей шее, целуют грубее, жёстче. Метят, клеймят. — Отдайся мне.

Прижимает крепче к себе, и я чувствую его эрекцию. От её внушительности мне плохеет. Но мысли перескакивают на его просьбу… Ах вот ты чего захотел! Ну, уж нет. По моей инициативе этого не будет!

— Если хочешь — бери. Я не стану сопротивляться…

Он отстраняется, убирает руки, хотя я была в двух шагах от разрядки. И теперь просто выть готова. Меня натурально потряхивает, потому что не смогла кончить…

Отсаживается подальше, сощуривается недобро, складывает руки на груди, закрываясь:

— Вот значит как. Хорошо.

Я не понимаю, чего ему от меня надо! Я ведь сказала, что не стану возражать, если он боится выглядеть насильником.

Надо тело — бери. А душа и сердце — мои. Не заслужил.

Отворачиваюсь к окну, чувствую, как по щекам бегут солёные дорожки. Не вытираю слёзы.

Новоиспечённые коллеги могут подумать невесть что, но вот только мне всё равно.

Меня туда везут не для того, чтобы я работала. А чтобы играть. В меня.

Аристарх

Бери…

Если бы было так просто взять, я бы взял, девочка, не сомневайся. Но ты же потом — грустно хмыкаю себе под нос — меня возненавидишь. А я, оказывается, к твоей ненависти совсем не готов.

Смотрю в окно на пробегающие мимо дома и машины и не знаю, что мне делать. Со мной такое впервые. Впервые я желаю женщину настолько сильно, что контролировать себя рядом с ней становится всё сложнее. И при этом впервые боюсь — что не выдержу, возьму, как она говорит, и сломаю… Тогда всё, тупик.

Барабаню пальцами по колену, кошусь на неё.

Отвернулась к окну и плачет. Думает, я не пойму. Да каждый её всхлип отдаётся в груди длинным и протяжным: «Ты мудак».

У меня никогда не было проблем с девушками. Едва только шестнадцать исполнилось — девки (притом — гораздо старше) висли на мне пачками. Вся моя жизнь до недавнего времени — кураж, тусовки, отрыв. И женщины-женщины-женщины… Их лица смазывались. Их имена не запоминались. Они хотели секса и денег. И получили это от меня. Некоторые хотели за меня замуж. Этого не получали. Я вообще жениться не собирался. Если бы не мама.

Это она решила женить меня на Мирославе — дочери своей подруги. Мира — милая девочка, хорошая, правильная, чистая. Но не моя. Не в моём вкусе. А жениться, чтобы порадовать маму, не собирался. Скорее — наоборот, чтобы в пику ей, позлить.

Ну, кто же знал, что сам так залипну, как мушка в янтаре. Этой ночью лежал рядом, обнимал, прижимал к себе, а она — звала другого. Думал, чокнусь на хрен к утру… Выдержал, бля, и что дальше?

Да не дрожи ты так… Не плачь, глупая.

Рычу и притягиваю к себе.

— Ну-ка успокойся, — говорю строго, чтобы не поняла, как у меня внутри всё дрожит от вида её слёз. — Развела мокроту! — вытираю слёзы, а хочется их слизать. — Не хватало ещё, чтобы по офису поползли сплетни, что я издеваюсь над молодой женой.

Я ведь не издеваюсь! Я вообще с трудом въезжаю, почему она сейчас обиделась?

Обнимаю со спины, прячу лицо в волосах.

Как пахнет! С ума можно сойти. Я и схожу, а ещё — сгораю. Каждую минуту рядом с ней. В пепел, блядь. В труху. Чтобы этой трухой у её ножек осыпаться…

— Что я сказал или сделал не так? — мне надо знать.

Я никогда не пытался даже вникать в женскую логику, узнавать о причинах перепадов настроения. Но то были чужие женщины. А эта… моя? Разве моя?

Ника трясёт головой:

— Всё так, ты не причём.

Начинаю беситься.

— Ника! Мы тут только вдвоём. Из нас двоих рыдаешь ты. Значит, виноват я. В чём? Скажи?

Прошу, не мучь меня. Бля, мне ведь за каждую твою слезинку хочется кровью платить. Головой об стену биться.

— Я не могу… — шепчет она, задыхаясь. — Не могу стать твоей по доброй воле. Ведь я Вадима предам.

— Ты предавала его раньше, — фыркаю, потому что нет сил это терпеть, — когда он был жив, а ты горела в моих руках и отвечала на поцелуи. Вот это было предательством. Будь я на его месте — тебе бы не поздоровилось, честно. А сейчас, когда он мёртв…

— Он мёртв, — вскрикивает она, вырываясь, — потому что ты приказал его убить! Ты гад! Сволочь!

И набрасывается на меня с кулаками.

Позволяю ей выпустить пар, потом — перехватываю тонкие запястья, нависаю над ней и шепчу в её охрененно соблазнительные губы:

— Ника, ты — дура?

Она шипит, фыркает, пытается укусить. Ни дать ни взять разъярённая кошка. Заводит дико.

Усиливаю захват и впиваюсь в губы. Целую до тех пор, пока перестаёт вырываться и сдаётся.

Отпускаю, прижимаю к себе, кладу ладонь на затылок.

— Ты, правда, считаешь меня таким монстром? Или тормозом? Стал бы я столько тянуть тогда. Пришил бы сразу, как узнал, что у тебя есть парень. И следов бы не оставил. Ты бы и не узнала, что это я. Даже Глеб бы ничего не понял. Поверь, я умею действовать тихо и незаметно. Я — акула бизнеса, как-никак. У нас или ты жрёшь, или сжирают тебя. Так что, Ника, если бы я хотел убить твоего Вадима — сделал бы это давно. Давай, включай мозги и верь мне. Ты же умная, рациональная девочка.

Она всхлипывает ещё разок и наконец расслабляется.

Глажу узкую спину, целую в висок.

— Мне и самому надо знать, Никуля, кто это сделал. Пока я этого не знаю — ты в опасности. А я твой муж и должен защищать. Поняла, моя сладкая?

Кивает.

Успокаивается.

Вытираю слёзы.

— Ты нужна мне, маленькая, — признаюсь, потому что ей сейчас необходимо слышать, а я не намерен больше врать или скрывать. — Но нужна вся. А не с дыркой в душе. Поэтому я буду тебя завоёвывать, но честно. Другого пути с тобой просто быть не может. Веришь мне?

— Да, — шепчет рыжая заноза.

Так-то лучше. Достаю платок, протягиваю ей.

— Приведи себя в порядок.

Мне действительно не нужны лишние сплетни на работе. Тех, что есть, хватает.

Ника возится с косметичкой, разглядывая себя в зеркальце.

Я разглядываю её, любуясь.

А в это время мне приходит сообщение. Достаю телефон. Номер неизвестен и не определяется. Что за херня?

Открываю и холодею: «Серебряный лотос расцветёт в пятницу в шесть»

Господи, я и забыл о визитке Драгина. Но обо мне, похоже, не забыли.

И это пиздец как хуёво.