Выкупи меня

Глава 12. Призраки прошлого, демоны настоящего

Ника

Однако замираю на полпути, а потом и вовсе — перебираюсь назад. Меня останавливают — как там сказал Драгин — принципы. Он ведь сейчас вернётся с раненной женщиной. Возможно, ей ещё можно помочь, а я — уведу машину. И что они будут делать в такой глуши? Это же почти убийство. Я так не могу.

Вскоре Драгин появляется у задней двери — всклоченный, с диким взглядом. Он прижимает к себе хрупкую фигурку в белом. И через его локоть водопадом текут жемчужно-лунные волосы. Лишь однажды и у одного человека я видела такой цвет…

Но думать некогда — Драгин рявкает:

— Помоги! Открой!

Выскакиваю, распахиваю дверь, чтобы ему было удобно уложить свою ношу.

Драгин продолжает командовать:

— Дуй внутрь! Положу её голову тебе на колени!

Киваю, машинально выполняю.

Драгин бережно, с предельной осторожностью, укладывает её на меня. Отводит почти белую прядку, и я узнаю девушку.

Кажется, тогда она назвалась Хлоей и представилась сестрой Алёны Темниковой. В тот день, когда я впервые познакомилась со своей свекровью. С тех пор я эту девчонку больше не видела.

Сейчас, когда моя странная знакомка так близко, я могу рассмотреть её личико — нежное, почти детское. Ей бы Снегурочку на школьных утренниках играть. Она такая нереально тоненькая. С белой, почти светящейся кожей. Странная хламида, заменяющая ей одежду, сейчас в крови. Кровь запеклась и на светлых волосах.

— Это же… — начинаю я, но Драгин, который вновь забирается за руль, резко обрывает:

— Молчи.

И… разворачивает машину.

— Куда мы едем теперь? — перехватываю внимательный и почти злой взгляд в зеркале заднего вида. Острый, как отточенные клинки.

— В больницу, разве неясно?

Честно сказать — нет. Мы же только что уехали оттуда. И столько в этом было пафоса и драматизма.

— Мы ведь ехали в лабораторию, — говорю я. — Разве там недостанет специалистов, чтобы оказывать помощь?

Драгин смеётся:

— Ты, правда, думала, что я сейчас тебя привезу в лабораторию и буду препарировать?

— Ну, примерно так мне и виделось, — признаюсь честно. — Ты ведь сам описал — оружие нужно разобрать на составные части.

Он уже откровенно ржёт.

— Вот уж воистину — у страха глаза велики, — произносит, отсмеявшись. Да и меня, идиота, прости. Утрировал слегка. А ты себе уже накрутила. Ну, девчонки!

— А что я должна была подумать? — возмущаюсь.

— Хотя бы то, что речь шла о генетике, о ДНК. Для этого не нужно никого вскрывать. Достаточно капли крови, волоса, слюны. Да и секретная лаборатория — слишком уж киношно, не находишь?

— Не нахожу! — огрызаюсь. — Ты занимаешься производством оружия. Весь твой род. Веками. А оружие сейчас — на грани фантастики. Любой комар может быть смертоносным. Летучая мышь… Милый хомяк…

— Это верно, Ника, — соглашается он. — Для современного высокотехнологичного оружия нужны разработки, исследования, целые институты. Но наша деятельность — с одной стороны, сугубо секретная, с другой — официальная. Оба моих завода находятся за чертой города и совсем не в лесу. Лаборатории у нас есть, но милых девочек в колбах и клетках мы не держим.

— Тогда куда ты меня вёз? — удивляюсь.

— Дом у меня там. От деда остался. Он у нас уединение любил.

— Дом… но зачем дом?

— Спрятать тебя, — просто ответил Драгин. — Пока бы всё устаканилось, и твоя свекровь перебесилась. Я бы даже нашёл способ Арису весточку подать.

— Теперь я вообще ничего не понимаю, — говорю честно, проводя руками по шелковистым волосам Хлои. Она так и не приходит в себя. Хорошо, хоть дышит. — Ладно, когда я тебе нужна была в качестве ключа к лотосу… Тут есть резон. Но увозить и прятать? Зачем?

В благородный рыцарский порыв — не верю.

Он снова ловит мой взгляд в зеркале и усмехается.

— Тебе никогда не приходило в голову, что фамилии Дрейнг и Драгин созвучны?

Приходило. Мазнуло по краю сознания и ушло. Не до того было.

— Когда-то это был один клан. Потом старшая ветвь — Дрейнги — ушли в науку. А мы, Драгины, занялись оружейным делом. Вот так и вышло: они — мозги, мы — сила. Они изобретают, мы — защищаем.

Чёрт.

Сознание снова делает кульбит, и ситуация переворачивается с ног на голову — выходит в обе наши встречи он… защищал! Спасал, как мог. И тогда в «лотосе»… Он вовсе не Аристарху помогал! Сейчас вспоминаю цепкий внимательный взгляд, каким окинул меня, когда мы столкнулись в коридоре.

Куда как чудно создан свет![1]

— То есть, ты всё-таки мой рыцарь? — произношу этот абсурд вслух.

Он невесело усмехается:

— Выходит. Дед всё клял себя, что твоих родителей не уберёг. И взял с меня клятву присматривать хотя бы за тобой.

Меня снова обдаёт стыдом, когда вспоминанию нашу первую встречу.

— Жууууть! — тяну я. — А мы ведь с тобой чуть не переспали.

— Не волнуйся, — спокойно говорит он, — мы бы не переспали. Ты не в моём вкусе.

— А кто в твоём? — неведомая сила дёргает меня за язык. Видимо, это стресс, который усиленно хочется заболтать.

Честно сказать, я не жду ответа, но Драгин отвечает:

— Она.

И я понимаю, что речь о девушке, лежащей у меня на коленях.

— То есть, тебе нравится сестра Алёны Темниковой?

— Сестра Алёны! — хмыкает он. — Девочка не перестаёт меня удивлять! Чего она только не придумает!

— Что это значит?

— Лишь то, что она не та, за кого себя выдаёт…

— А кто же она на самом деле?

— Сам бы хотел знать. Пока мне известно лишь одно: это именно её в ордене называли Серебряный Лотос.

Сознание за последнее время настолько перегружено информацией, что сказанное не сразу доходит. А когда доходит — вскрикиваю:

— Как?

— А вот так, — равнодушно произносит Драгин.

— Но она же… приходила к нам. Называлась сестрой Алёны. Набивалась мне в помощницы. Вот так легко… Мимо камер… Мимо охраны…

— Ты помнишь, какое главное свойство «лотоса»? — неожиданно спрашивает Драгин. Разговаривать через сиденье — неудобно. Но он — умудряется, да ещё и машину при этом ведёт очень хорошо. Внимательно следит за дорогой.

Он ждёт моего ответа.

— Думаю, воздействие на сознание, манипуляции с ним… — произношу неуверенно.

— Да, так и есть, — подбадривает Драгин. — Но «лотос» — лишь ретранслятор. Он подключается прямиком к центральной нервной системе так называемого «передатчика».

— То есть, всем «лотосом» командовала эта девочка? — удивляюсь я.

— Не совсем так, но определённо её способности использовали.

— Что за способности? — мне сложно заподозрить рационального Драгина в склонности к сверхъестественному.

— Слышала такую фразу «глаза отводить»? — снова он — вопросом на вопрос. Что за дурацкая манера?

— Да. Это какая-то разновидность гипноза?

— Именно. Вот наша Хлоя — назовём её так, раз другого имени она нам не дала — как раз им и владеет. Он действует не только на людей. На технику тоже. Можно пройти спокойно мимо камер и даже не остаться на плёнке.

Очень интересно, и главное, это вовсе не магия. Такое вполне существует в нашем мире. Как говорит наш преподаватель по психологии: «Мы ещё так мало знаем о своём мозге».

— Это значит, что мои родители знали Хлою? Тоже использовали её? Стало быть, она старше, чем выглядит.

— Вряд ли. Я провёл в «лотосе» не так много времени, но и этого хватило, чтобы понять — от прежних научных разработок и братства умов там ничего не осталось. Они и впрямь превратили очень крутую идею в банальное сектантство. Но так легче рубить бабло.

— Они?.. — выхватываю из его речи самое шоковое. — То есть, этот Антон был не один?

— Борготов? Нет, конечно. Это клоун, которому давали порулить, чтобы он пускал к «лотосу». На самом деле заправляли всем там другие.

Кто — не хочу знать. Это их, мужские, игры. Пусть разбираются. Мне бы переварить и уложить в голове то, что уже узнала…

За разговорами мы подъезжаем назад к клинике. Драгин вновь берёт на руки Хлою — для такого здоровяка она, наверное, как пушинка — и несёт в сторону приёмного покоя.

Семеню следом, прячась за широкой спиной. И успеваю юркнуть в ближайшую приоткрытую дверь, когда на сцене появляются новые фигуранты.

Страшно злой, бледный, перемотанный бинтами Аристарх и не менее злая, но красная, как помидор, Валентина Игнатьевна.

— Где она? — рычит Аристарх. — Если ты сейчас же не вернёшь её мне…

Он сжимает кулак, пытается грозить, но гримаса боли искажает красивое лицо, и с губ срывается только задушенное шипение.

— Я же тебе твержу, Арис, — наступает, выпятив грудь, свекровь, — она уехала с этим оружейником… С Драгиным! Вот! — тычет ему под нос гаджет, на котором, видимо, я в тот самый момент.

Аристарх смотрит, хмурится и тут… замечает Севу с беловолосой красавицей на руках.

Кидается к нему.

— Где Ника? — наверное бы, взял Драгина за грудки, будь он без ноши.

Тот лишь пожимает плечами:

— Была где-то здесь… — оглядывается, ища меня.

— Что значит где-то здесь? — взвивается свекровь. — Ты же обещал, Сева!

— Я? — округляет глаза Драгин. — Не припомню такого.

— Гад! — вопит Валентина Игнатьевна. — Да я тебя так ославлю, с вашей корпорацией никто дел иметь не будет!

Драгин лишь хмыкает:

— Попробуйте. А сейчас — дайте пройти. Не видите, человеку плохо.

На его счастье появляется команда медиков с каталкой, на которую бережно укладывают Хлою. Драгин уходит с ними, что-то объясняя и жестикулируя…

Я переключаю взгляд на своих.

Аристарх в ярости. Я понимаю это потому, что у него светлеют глаза. Ярость — она же в белом спектре. Она — солнце и накалённое добела железо. Именно это я вижу сейчас в глазах мужа.

Игнорируя рану, он складывает руки на груди и произносит тихо, вроде бы даже ласково:

— Мама, может, ты всё-таки мне внятно объяснишь, что происходит?

Мне вот тоже хочется знать. Переступаю поудобнее.

В спешке влетела в подсобку с хозинвентарём. И сейчас задеваю какое-то ведро. Оно с грохотом падает.

Кажется, сейчас сюда сбежится весь персонал. Но даже он не так страшен, как Аристарх, который оборачивается на звук и встречается со мной взглядом.

Его — не сулит мне ничего хорошего.

Аристарх

Зелёные глазищи распахнуты просто нереально широко.

Ага, попалась, мелкая лазутчица! Ты не смотри, что я сейчас покалеченный, сил взыскать с тебя хватит.

И будь уверена — я взыщу по полной.

Но сначала мы должны остаться одни.

Поэтому окидываю взглядом персонал больницы, зыркаю на мать — не думал, что самый родной человек подложит мне такую подляну! — и всё-таки рявкаю, хоть и выходит хрипло:

— А ну быстро скрылись все!

Выходит достаточно убедительно. Во всяком случае, медработников, что повысовывали любопытные носы, буквально ветром сдувает.

А вот мать… Упрямство — у нас фамильное. Этим я в неё. Она вскидывает голову, упирает руки в бока и заявляет:

— Я никуда не пойду. Хочу, чтобы эта мелкая дрянь, глядя мне в глаза, сама всё рассказала.

Что ж — в этом есть резон. Я тоже хочу. Очень хочу знать, к чему весь этот спектакль с отъездом с Драгиным. Вряд ли мама подделала запись. И Ника на плёнке не выглядит принуждаемой или понукаемой. Идёт сама, осознанно.

Что за блядство? Я хочу знать ответы! Немедленно!

— Ника, выходи! — рык выходит сиплым, но и его хватает, чтобы испуга на милом личике прибавилось.

Блядь!

Запугивать её не хочу — хочу откровений и правды.

Она робко выходит, движется в нашу сторону мелкими шажочками, постоянно оглядывается, видимо, думая, куда бы снова юркнуть.

Больше не выйдет, сахарная.

Хватит! Набегалась!

Наконец подходит, вскидывает личико, смотрит смело, хоть и дрожит, как осинка.

Маленькая, глупая, любимая до чёртиков…

Память подкидывает, как она билась у моего распростёртого тела. Как кричала на врачей, чтобы вкололи мне все обезболивающие, какие у них есть. Как держала за руку, поглаживая прохладными нежными пальчиками…

Замечаю, как осунулась. Тёмные круги, бледность, растрёпанные волосы. Её саму надо в палату и выхаживать. А потом — в санаторий. Но лучше — на острова.

Чёрт, я же обещал ей Багамы! Хреновый у нас вышел месяц, а не медовый.

Давить на неё сейчас, агрессить, требовать — всё равно, что пинать бездомного котёнка. Хочется сгрести малышку в охапку, спрятать лицо в волосах и баюкать сладкую.

Но я должен доиграть грозного мужа.

Надеюсь, не перегну. И хватит сил вовремя подхватить, если вдруг надумает падать. Вон, еле на ногах стоит. Небось не ела ничего толком.

Но мне надо получить все ответы. Иначе не смогу её защитить. В том числе, и от тараканов в её же рыжей головушке.

Складываю руки на груди, прищуриваюсь и тяну, нарочито недовольно:

— Ну? Объяснишь мне, что происходит?

Бросает затравленный взгляд на мою мать.

Не переживай, сахарная, я уже понял, откуда ноги растут. Но хочу услышать от неё — чётко, внятно, по пунктам.

Ника собирается с силами, сжимает кулачки — ни дать, ни взять взъерошенный котёнок — и всё-таки начинает:

— Аристарх, я… я…

— Ну же, давай, скажи! Не мямли!

Зажмуривается, мотает головой, но выпаливает:

— Я люблю другого мужчину.

Феерично, детка! Ты сама-то в это веришь? Что ж глазки тогда на мокром месте?

Хмыкаю ехидно, еле сдерживаюсь, чтобы не заржать в голос:

— Это Драгина, что ли?

— Да, — тихо, не поднимая головы.

Ах ты, врунишка! Чья-то прелестная попка будет гореть! Обещаю.

— Посмотри на меня, — рычу, вскидывает голову, ловлю испуганный взгляд, хватаю за руку, притягиваю ближе, чтобы не отвертелась, чтобы глаза в глаза. — А теперь повтори тоже, но глядя на меня. Не смей отводить взгляд.

Сжимаю пальцы на плече сильнее. Следы останутся же. Девочка у меня нежнейшая, зефирная. Ничего, потом зацелую.

Она смотрит, в уголках глаз набухают слезинки, повисают на кончиках длиннющих ресниц хрусталиками росы…

— Я… — лепечет… — я…

Ника не умеет лгать. И играть не умеет. Не научилась ещё. Зря мама делала на неё ставку.

Моя строптивая жёнушка всё-таки вырывается, бросает: «Не могу…» и убегает в сторону моей палаты. Провожаю взглядом, потом оборачиваюсь к матери:

— Ну, что ты скажешь теперь?

Она продолжает стоять на своём:

— Ты же сам всё слышал.

— О да, — взвиваюсь, ибо достала, — я услышал всё, что надо! Ты запугала маленькую одинокую влюблённую девочку. Можешь гордиться собой.

Мать фыркает:

— Как ты со мной разговариваешь?!

— Я вообще с тобой разговаривать не хочу, — это грубо, но честно. — И видеть тебя — тоже. Не хочешь принимать мой выбор — пожалуйста. Но тогда не жди, что я приму твой.

— Аристарх, — моя мама — железная леди, она никогда не плачет, но сейчас её голос дрожит, — я же забочусь о тебе! Какое у тебя будущее будет с ней? Она же ключ! За ней вечно будут охотиться!

— Это. Мой. Выбор, — чеканю. — Значит, буду её всю жизнь защищать и беречь. Я так хочу, понятно?

Мать фыркает, окатывает меня недовольным взглядом, демонстративно разворачивается и уходит.

Прошли те времена, когда я хотел расположения, поддержки, внимания. Она любит так. По-другому не умеет.

Я тоже.

Только честно, только до конца, до победы.

Но — лишь с прелестной рыжей девочкой, которая сейчас, наверное, рыдает у меня в палате.

Вот теперь и поговорим наедине.

Расставим точки над «i». Раз и навсегда. Чтобы больше к этому не возвращаться.

И, усмехнувшись своим мыслям, я разворачиваюсь и иду в палату.

Ника

Сплю.

Вернее, пытаюсь уснуть.

Меня под завязку напичкали успокоительными, накормили и в буквальном смысле — спать уложили. Укачивали долго и ворчливо, но при этом — крепко и надёжно пряча в кольце рук. И время от времени одаривая нежными лёгкими поцелуями…

Я разнежилась, уютно устроилась и даже вправду уснула, а теперь — когда источник тепла, ворчания и поцелуев ушёл на перевязку, сон превратился в дымку дрёмы… Через её завесу упрямо пробиваются воспоминания о недавнем тяжёлом разговоре…

…забегаю в палату Аристарха — больше некуда. Понимаю, что за мной следом сейчас ворвётся злющий муж и потребует ответа за всё. Но пара минут форы у меня всё-таки есть. Влетаю в санузел, склоняюсь над раковиной и реву. Взахлёб. Навзрыд. Я совсем запуталась. Не знаю, как быть. Как поступить правильно. Мне самой физически больно от того, что приходится причинять боль Арису.

Он не заслуживает. Он — мой герой, спаситель, то, кто ставит мою жизнь выше своей. И готов легко пожертвовать ею ради меня.

А я… Я, выходит, предаю?

Вою беспомощно и ранено, остро ощущая, что я одна в целом мире. А когда дверь застит тёмная тень — и вовсе съёживаюсь от ужаса.

Аристарх широко шагает ко мне, хватает поперёк талии, удерживая в согнутом положении, наматывает волосы на кулак и выгибает шею, приникая к ней горячечными, злыми, клеймящими поцелуями…

Я рвусь, дёргаюсь, пытаюсь отвоевать хоть немного свободы, но на самом деле, всё становится ещё хуже — Аристарх сильнее перехватывает меня, больнее тянет волосы, злее целует. У меня, наверное, вся шея будет в синяках от таких ласк.

Жалобно всхлипываю.

Не хочу… так… Он вправе злиться, но я… не могу… У организма нет ресурсов выдержать его злость.

Аристарх замирает, тяжело вздыхает, поворачивает меня к себе, отводит волосы и сцеловывает слёзы. В этот раз — нежно-нежно.

Потом — и вовсе — подхватывает на руки. Морщится, мне кажется, у него даже темнеет в глазах от боли — во всяком случае, меня на миг пронзает саму — но всё-таки, судорожно вздохнув, шагает со мной в палату. Несёт в ту самую зону для родственников, садится на диван, устраивая у себя на коленях:

— Ну-ну, Сахарок, — шепчет нежно, вытирая пальцами солёные дорожки, — перестань. Я с тобой. Я всегда буду с тобой. — Поддевает согнутым пальцем подбородок, невесомо касается губ. — Сладость моя, неужели ты думала, я поверю?

Киваю.

— Какая же ты у меня ещё глупышка. Несмышлёныш. Во-первых, я неплохо знаю Севу. Во-вторых, я достаточно хорошо изучил тебя, сахарная. Ты же совсем не умеешь врать. Смотришь своими глазищами в пол лица — честными-честными.

Кладёт руку мне на щёку, притягивает к себе, целует в висок.

— Что мать сказала тебе?

Вздыхаю:

— Ты уже и сам всё понял, думаю… Настраивать её против тебя — это неправильно и гадко.

Сжимает крепче, прячет лицо в волосах.

— Откуда ты, такая хорошая, взялась? За что мне досталась?

— Не доставалась же, — чуть пеняю. — Сам забрал, а потом и вовсе купил.

— Дважды, — смеётся Аристарх.

— Трижды! — многозначительно добавляю я и приникаю сильнее, обнимаю за шею, стараясь быть как можно осторожнее. — Ценой своей жизни.

— И ни об одном разе не пожалел, — улыбается Аристарх. И тёплый свет заполняет янтарные глаза. Но лишь на миг — они тут же стынут, темнеют, злеют. Руки крепче смыкаются на моей талии. Он наклоняется и шепчет мне на ухо: — Единственное, о чём я жалею сейчас, — голос становится совсем таинственным, севшим, — что не могу, как следует, налупить твою прелестную попку.

Вспыхиваю, невольно ёрзаю тем самым местом у него на коленях.

— Эй, за что это? — возмущаюсь.

— За то, что опять сбежала, — говорит притворно-грозно. — Я ведь предупреждал. Как ты вообще посмела, — сощуривается он, — принимать решения за меня?

— Ну, тебе же можно! — пытаюсь отстоять своё право.

— Цыц! — прикладывает палец к моим губам. — Боевым котятам слова не девали. И да, мне можно. Я — мужчина, твой муж, твой господин и хозяин.

Я бешусь и завожусь одновременно, рвусь, но лишь усугубляю ситуацию:

— Сиди тихо, — почти рычит Аристарх, — пока можешь спокойно сидеть. Потому что наказание лишь откладывается, — ухмыляется, как сытый кот, — не думай, что я забуду, — кусает мочку уха, взвивает горячим дыханием волосы на затылке, жадно целует, перемежёвывая поцелуи со словами: — Твой задик будет гореть, сахарная. Обещаю.

Боже… Что со мной?

Почему я судорожно сжимаю бёдра и ощущаю тянущую боль неудовлетворённости между ног?

Я — неправильная мазохистка? Я хочу это наказание. Буду ждать его теперь.

Мне жарко, хорошо и иррационально хочется улыбаться.

Трусь об мужа кошечкой — его подбородок успел покрыться лёгкой щетиной, такой сексуальной и идущей ему, — натурально мурлычу.

— Не подлизывайся, — нежно воркует он, — не поможет. Ты ведь совершенно безответственная.

Вскидываю брови:

— А это ещё почему?

— Потому что намеревалась прогуливать работу. Забыла, что работаешь на меня?

— Тиран, сатрап, рабовладелец, — вяло ругаюсь я, получая в награду за каждое слово лёгкий шлепок и нежный поцелуй.

За этими шалостями нас и застаёт пришедший на обход врач.

Красная, как помидор, соскакиваю с колен мужа, не знаю, куда себя деть.

Аристарх покорно отдаётся в руки медиков, а я тем временем, юркаю в ванну и привожу себя в порядок.

Когда высовываю нос наружу — понимаю, что речь как раз шла обо мне, потому что взгляды присутствующих тут же обращаются на меня.

Аристарх распоряжается принести еды, а потом мне дают успокоительное. Он сгребает меня в охапку, ложится рядом, обвивает руками и ногами и требует:

— Спи!

И обещает кары небесные, если не послушаюсь.

А я могу только улыбаться и млеть.

Так меня потихоньку и морит сон.

А потом Арис уходит…

И я будто повисаю между реальностями. Из сонного марева вырисовывается образ — хрупкая девушка с длинными белокурыми волосами.

Хлоя.

Она едва стоит.

Держится руками за спинку кровати. Руки — веточки-тросточки. В правой, на уровне локтя, торчит приклеенный лейкопластырем катетер.

Девушка ещё бледнее, чем тогда, когда её принёс в машину Драгин. Она что-то шепчет. Я не сразу разбираю слова.

Тихие-тихие, словно ветер легонько шелестит листвой:

— Помоги мне…

А потом её глаза закатываются, и Хлоя оседает на пол. От бледной фигуры в разные стороны расползаются щупальца кровавой кляксы…

[1] Цитата из «Горе от ума» А. Грибоедова