Выкупи меня

Глава 2. Стратегия и тактика

Ника

Вадим — моё всё.

Приёмные родители очень старались, чтобы я выбрала выгодного жениха. Я не ходила на дискотеки, в клубы, да и вообще почти что не общалась со сверстниками. Но если честно — не очень-то от этого и страдала. Моими лучшими друзьями были книги — в центральной библиотеке моё фото не покидало стенда «Лучшие читатели». Учиться я любила и люблю. Процесс получения знаний доставляет мне ни с чем несравнимое удовольствие.

Я считала себя холодной и рассудочной ровно до той поры, пока не встретила Вадима. Парни меня не интересовали ни в школе, ни в Академии. Но не переживала по этому поводу, полагая, что просто фригидна и слишком рациональна. И была даже этому рада — Элина Сергеевна ведь не скрывала, какая судьба меня ждёт. А если будет брак без любви, так может моя холодность и к лучшему?

Вадим появился у нас дома два года назад — я тогда как раз поступила в Академию. И «родители» решили усилить контроль — установить видеонаблюдение в каждой комнате. Вадька был бригадиром. Серьёзный взрослый (во всяком случае, так ощущались его двадцать три с моих восемнадцати). А ещё — надёжный. Я сразу это почувствовала в нём.

Нас потянуло друг к другу с первого взгляда, вспышкой, прострелившим электричеством. Когда я попала под очарование светлой улыбки Вадима. Он у меня привлекательный — высокий (не такой, как Ресовский, но всё-таки выше среднего), стройный, спортивный. Голубые глаза, смуглая кожа, русые волосы. Умный, интересный, спокойный. А ещё — очень бережный. Относится ко мне, как к хрустальной. Ответственный — хочет, чтобы у нас была красивая свадьба и хоть небольшая, но своя квартира. Ради этого работает, как проклятый.

Конечно, Элина Сергеевна никогда не примет его и не согласится с таким мужем. Но я не намерена её больше слушать. Вадима выбрало моё сердце.

А Ресовский?

Если ей надо — пусть сама выходит за него замуж.

— … алло, малыш… — уношусь мыслями в воспоминания и не сразу понимаю, что Вадим ответил, а я и не услышала.

— Вадька, Вадечка, родной, — рыдаю. — Меня продали. Отдали ему, как вещь.

— О ком ты? — не понимая, спрашивает любимый.

— О Ресовском.

— О каком Ресовском? — недоумевает Вадим.

— Том самом, — хнычу я. — Олигархе. Владельце сети фармакологических предприятий.

— Чёрт! Эти фото в сети — не розыгрыш? — в голосе Вадима нет злости, скорее тревога.

— Да, — горько вздыхаю. — Он и к родителям добрался. Купил меня. Явился прямо в Академию. Опозорил.

— Так, Ника, успокойся, — строго говорит Вадим. — Посмотрел твою геолокацию. Ты в сквере? — подтверждаю. — Отлично, там рядом такси. Сегодня Сашка Дейнека, мой друг, таксует. Сейчас скину номер машины. Дуй ко мне в офис. Всё обговорим.

От уверенного голоса Вадима становится легче. И сердце наполняется благодарностью, что любимый не устраивает сцен ревности на пустом месте. Он однажды сказал мне: «Ревность унижает партнёра. Она исключает доверие». А мы с Вадимом доверяем друг другу безгранично.

Офис у них находится в старом фарфоровом заводе. Здание ещё дореволюционной постройки. Сейчас его делят разные конторы — тут и агентство недвижимости, и страховая компания, и адвокаты.

Ребята приютились на чердаке. В интерьере у них настоящий лофт. Он очень идёт к брутальным навороченным компам и прочему оборудованию, на котором работают парни. Поскольку Вадим — руководитель, то у него небольшой кабинет. Просто коморка, отгороженная в углу общего зала. Но и этого хватает для уединения.

Вадим встаёт, обнимает меня, притягивает к себе. Я вдыхаю родной запах и успокаиваюсь.

Он целует в волосы, садится в кресло, устраивает у себя на коленях.

— Расскажи всё по порядку, — просит, переплетая наши пальцы.

Выкладываю всё — с плана Машки до моего побега. Как хорошо, что Вадим верит мне безоговорочно.

Внимательно выслушав меня, Вадим трёт подбородок, тронутый лёгкой, очень идущей ему, щетиной.

— Плохо дело, детка.

— Да, — соглашаюсь. — Ещё как.

Вадька собственнически прижимает меня к себе:

— Я тебя ему не отдам.

— Не отдавай, пожалуйста, — беру его чуть шершавую ладонь и прижимаюсь к ней щекой.

— Видимо, пришло время действовать. Пора увозить тебя отсюда.

Моё сердце наполняется ликованием — это то, чего я хочу больше всего: с ним! на край света! Подальше от Ресовского и Элины Сергеевны.

— Ты ведь выйдешь за меня?

— Спрашиваешь! — сияю в ответ.

— Тогда доверься мне — я придумаю, как вытащить тебя.

Я доверяюсь, полностью, без остатка.

Тянусь за поцелуем, когда телефон в моем рюкзаке просто взрывается. Этот рингтон у меня стоит только на одного человека. Её я хочу слышать меньше всего. Но ответить надо.

— Элина Сергеевна, — произношу почти недовольно: сейчас, в объятиях Вадима чувствую себя уверенной и нахальной, — что случилось?

— Что случилось? — визжит приёмная родительница. — Где тебя носит? У нас гости с минуты на минуту! Бегом домой!

Мне хочется её послать, но Вадим качает головой: пока нельзя.

И шепчет одними губами:

— Иди. Я скоро приду за тобой.

Мне приходится приложить усилие, чтобы встать с его колен и разорвать наши объятия.

Но тёплый, полный любви взгляд придаёт сил.

У нас всё получится.

Удача любит дерзких.

От Вадима я ухожу со щитом…

Домой бегу почти счастливая. Чтобы не придумали родители — в моём сердце царит уверенность: у нас всё обязательно получится. Память согревает тёплый взгляд Вадима.

Элина Сергеевна встречает меня на пороге — неслыханно! Стоит, подбоченясь, злая-презлая.

— Где ты была? — выпаливает она, едва я вхожу в калитку.

У Зайцевых, моих приёмных родителей, двухэтажный коттедж. Он мог бы быть уютным и привлекательным для жизни, так как расположен в престижном, утопающем в зелени, пригороде, если бы его хозяева не являлись столь надменными типами. Мирон Михайлович и Элина Сергеевна полагают, что весь мир им обязан. А бизнес раз за разом прогорает, потому что кругом воры и коррупция. Поэтому единственный выход — выгодно продать меня и жить безбедно до конца дней.

Не выйдет.

— В Академии, — отвечаю вроде бы честно.

— Да ну, — ехидно тянет приёмная мать, — вообще-то мне звонила Маша и сказала, что ты оттуда ушла с Ресовским. И я даже обрадовалась — так этой белокурой стерве и надо. Но тут мне позвонил Ресовский и сказал, что ты сбежала и от него. Что происходит, Ника?

— Записалась в театральный и сходу получила роль Колобка, — тут уже вру напропалую, и мне ни фига не стыдно.

— Поговори мне ещё! — злиться мать. Она бы залепила мне пощёчину, но сегодня, видимо, решила сдержаться — товар должен быть с лицом. — Бегом приводи себя в порядок! Скоро приедет Ресовский!

— Зачем? — хлопаю глазами.

— Затем, дура, — выплёвывает она, — что ещё раньше днём он попросил твоей руки. Теперь хочет с тобой пообщаться о твоём предстоящем замужестве. Нюансы обсудить, так сказать.

Я прохожу мимо неё, пересекаю просторный холл и направляюсь к лестнице наверх.

Мать семенит следом.

На нижней ступеньке останавливаюсь и оборачиваюсь к ней.

— А разве вы уже не обсудили нюансы. В долларах? В евро?

Она фыркает:

— Мы-то обсудили, — показывает пальцами хруст купюр, — но Аристарх Иванович — благородный человек. Он считает, что окончательное решение должно быть за тобой, Ника.

Мне хочется расхохотаться — кукле в магазине создают иллюзию добровольности.

— Интересно, — говорю, глядя прямо в глаза Элине Сергеевне, — а если я ему откажу, он будет столь же благороден?

Мать хватается за сердце.

— Не шути так, дрянная девчонка. Будь благодарной за то, что тебя приютили и вырастили.

Ничего не отвечаю, иду к себе.

Не хочу видеть Ресовского, не хочу с ним разговаривать, не хочу для него наряжаться. Но! Мне надо попробовать наладить диалог. В конце концов, мы живём в цивилизованном государстве, а он — вроде бы адекватный человек. Он же не может просто купить меня, потому что захотелось?

Или может?

Вот это и надо выяснить.

А для этого стоит быть во всеоружии.

Элина Сергеевна, нужно отдать ей должное, обеспечила меня весьма неплохими нарядами на все случаи жизни. Просто я, ей на зло, старалась не носить то, что она покупала. А выбирала сама.

«Обноски секондхэндовские, будто мы нищеброды какие-то!» — так обычно, морща идеальный нос, комментировала мои приобретения мать.

А мне нравилось — практично, удобно, стильно.

Но сейчас стоит поступиться принципами и выбрать что-нибудь из купленного ею.

Благодаря стараниям матери, которая всегда говорила, что товар должен быть в надлежащей упаковке, у меня в шкафу несколько весьма красивых вечерних платьев.

Выбираю шёлковое, цвета незрелых яблок. Под мои глаза. А ещё оно подойдёт к хризалитовой «капельке» — подарку от Вадима. Он очень хочет баловать меня, но я не разрешаю. Простенький кулон можно списать, например, на подарок салона ко дню рождения. Помню, мне на двадцатилетие как раз приходила подобная рассылка. А будь у меня настоящая драгоценность — выкрутиться было бы гораздо сложнее.

Приготовив наряд и аксессуары, иду в ванну. А после водных процедур — долго колдую над своей непокорной рыжей шевелюрой. Решаюсь даже на лёгкий, едва заметный макияж.

В результате делаю на голове растрёпанный пучок, из которого к вискам и на шею выпадают непослушные локоны-заманушки.

Зелёный шёлк приятно струится, облегая и подчёркивая фигуру. «Капелька» в ложбинке между моих грудей поблёскивает кокетливо и призывно.

Когда я выхожу на лестницу, чтобы спуститься вниз, Ресовский как раз входит в холл.

И замирает.

На какое-то время мне даже кажется, что я вижу в его глазах восторг.

Это предаёт мне сил идти к нему с гордо поднятой головой.

Я протягиваю руку, Ресовский галантно подносит её к губам. И при этом не сводит с меня глаз. Его взгляд чересчур проницателен. Мне кажется, он сейчас вывернул меня наизнанку и прочёл каждую мою мысль. Даже те, что я прячу глубже остальных.

Появляются родители, суетятся, ведут к столу.

Мать, наверное, соскребла все копейки со счёта, чтобы заказать такой роскошный ужин. Должно быть, игра стоит свеч, раз она так швыряется деньгами, которых, вообще-то, с гулькин нос — сама же просила помочь ей с отчётами в прошлом месяце. Я видела, что все её магазины женского белья — их у матери пять по всему городу — уже несколько месяцев выходят в ноль.

Мы рассаживаемся.

Ресовский оказывается напротив меня. Смотрит так — вот-вот дыру прожжёт. Кусок в горло не лезет. После короткого дежурного разговора, он, наконец, произносит главное — и я благодарна ему сейчас.

— Мирон Михайлович, — обращается к отцу, даже не подозревая, что глава семейства у нас далеко не он, — нам с Вероникой нужно переговорить наедине. Не могли бы вы проводить нас в свой кабинет?

Элина Сергеевна, было, подрывается выполнить просьбу — ведь кабинет её, а не отца. Он же дела не ведёт. Но Ресовский осаживает её властным взмахом руки:

— Не утруждайте себя.

Она сникает — видимо, собиралась не только проводить, но и подслушать.

Мирону Михайловичу приходится выбираться из-за стола и, перекатываясь, как шар, поминутно вытирая пот со лба, вести нас в кабинет.

Ресовский крепко держит меня за руку, будто намекая: больше не сбежишь.

А я и не собираюсь — мне тоже нужен этот разговор. И надеюсь, что буду услышана.

Наконец мы остаёмся тет-а-тет. Он кивает мне на кресло, где обычно располагаются посетители. А сам устраивается за столом, как хозяин. И это подавляет. Он подавляет. Я как будто на ковре у декана, и меня сейчас будут распекать пополной. За несуществующие прогулы и дурные отметки.

Ресовский рассматривает меня не без лукавства. Потом его красивые губы кривит ехидная ухмылочка, и он произносит:

— Как думаешь, Ника, зачем я тебя сюда позвал?

Хорохорюсь, делаю вид, что мне не страшно, хотя страшно и очень. У него в глазах мелькает что-то такое, что меня продирает холодом вдоль позвоночника.

— Наверное, наказать за побег, — выдвигаю предположение.

Он обхватывает подбородок рукой:

— Мне определённо нравится ход твоих мыслей. Но — если бы я хотел наказать, уже бы наказал. Так, что ты бы неделю не села на свою прелестную попку.

Эти разговоры… и он сам — они странно действуют на меня. Где-то на краю сознания я вдруг думаю о том, что хотела быть наказанной. Им.

Одёргиваю себя — это же предательства Вадима!

Ресовский, безусловно, замечает мои метания и самодовольно усмехается.

— О, даже так. Учту!

Он будто рентгеном меня насквозь просвечивает и мысли читает. Грешные, неправильные, не пойми откуда пришедшие.

Он не нужен мне. Я люблю Вадима и хочу быть с ним.

— На самом деле я хочу с тобой просто поговорить. Пока что.

— О чём?

— О твоём благоразумии, Ника. Как ты правильно понимаешь — ещё один побег тебе с рук не сойдёт. Поэтому даже не замышляй ничего. Более того, если найдёшь союзников — они тоже пострадают.

И вот тут мне становится страшно — ведь Ресовский действительно может причинить вред Вадиму. Кому угодно может причинить. С его деньгами он может творить любую дичь, и всё равно выйдет сухим из воды.

Холодею, ёжусь, обхватываю себя за плечи.

Зря вырядилась в такое открытое платье.

Неожиданно Ресовский встаёт, подходит ко мне, снимает пиджак и набрасывает мне на плечи.

Огромный, горячий, пахнет им.

Я тону в нём — в его запахе, его тепле.

Сам Ресовский остаётся сейчас в белоснежной рубашке и классическом жилете с бархатными вставками. У него старинные — наверное, фамильные — часы на изысканной дорогой цепочке. И сам он немного старомодный — начиная с имени и заканчивая костюмами-тройками.

А ещё тем, что до сих пор не выбрался из крепостного строя — считает, что любого можно купить и продать.

— Это не угроза, Ника. Предупреждение. У меня очень хорошая служба безопасности. Мой главный эсбэшник найдёт любого.

Ну, Вадим тоже не лыком шит. Уж я-то знаю. Кроме разрешённого, его фирма занимается вещами полулегальными — системы слежения, прослушка, кодированная связь. Где-то с полгода назад Вадима даже звали в подразделение, которое борется с кибермошенниками. Но он у меня художник вольный. И, к тому же, сейчас — сам себе хозяин. Но нужные контакты в спецслужбах имеются.

И всё-таки я бы не хотела, чтобы на любимого обрушился гнев Ресовского. Значит, бдительность его надо усыплять убедительно.

— Да не собираюсь я бегать, — говорю почти правду. Потому что собираюсь убежать один раз, но навсегда. — Но, если честно, хотела бы, чтобы весь этот фарс с нашей свадьбой закончился. Вообще-то, Аристарх, я люблю другого. Уже два года. Неужели тебе нужна жена, которой ты безразличен?

Он слоняется ко мне, буквально, нависает. Упирает руки в подлокотники кресла с обеих сторон от меня, так, что я оказываюсь в ловушке — зажата, не выкрутиться.

— Давай проясним сразу, — говорит он, глядя мне прямо в глаза, его — сейчас кажутся чёрными, их затопляет недовольство, — во-первых, никаких других для тебя больше не существует. Ты — моя, а за своё я откусываю голову. В полёте. А за измену — устрою тебе ад, так и знай. Попробуй мне только в брачную ночь оказаться не девственницей. Во-вторых, выброси из головы бредни про любовь. Её не существует. Это придумали идиоты для идиотов. Я не буду скрывать — ты очень привлекаешь меня, как женщина. И в нашей жизни я окружу тебя комфортом и заботой, ты не будешь ни в чём нуждаться…

Я фыркаю:

— Уверен? А если я всё-таки буду нуждаться в той самой идиотской любви? Не забывай, мне всего двадцать.

— Ты умная девочка, — произносит он, — рациональная. Твоя мать мне о тебе многое рассказала. Я думаю, мы сможем с тобой найти консенсус.

Ага, и как говорил герой одного старого фильма: «И ногами его! Ногами!»

— А если я не захочу искать и отказываться?

— Мне придётся тебя мотивировать, — говорит он и улыбается при этом так, что мне становится жутко.

Но лишь на миг.

Потому что решение я уже приняла, дорогой ненужный мне муж. Приготовлю для тебя кое-какой сюрприз на брачную ночь.

Но Ресовский выбивает у меня почву из-под ног:

— С завтрашнего дня начинаешь готовиться к свадьбе. С утра приедет моя помощница, Алёна Темникова, и будет с тобой до самого ЗАГСа — есть, спать, жить здесь. С твоими родителями я уже договорился. Знаю, что комната у тебя большая. Так что две хрупких девушки в ней нормально поместятся.

— Аристарх, — прищуриваюсь я, — тебе, правда, нет дела до моего мнения на счёт всего этого? Не волнуют мои интересы, мои желания?

— Ника, ты правильно сказала — ты ещё очень молода. У тебя зашкаливает юношеский максимализм. Но поверь взрослому дяде — и мечты, и желания, и интересы нередко меняются с годами. Притом — на прямо противоположные.

— А если я не поменяюсь, а сломаюсь?

— Не волнуйся, я буду рядом. Поддержу в нужный момент.

Сама заботливость…

… и непробиваемость.

Он наклоняется, целует меня в лоб, как «папочка», и с мягкой улыбкой говорит:

— За пиджаком заеду завтра. Алёна привезёт с собой карту на твоё имя. Оторвись по полной, рыжуля. Ни в чём себе не отказывай.

И уходит.

Вальяжной походкой.

С видом победителя.

А я чувствую себя загнанной в угол и готовой свалиться в панику.

Уныло иду в свою комнату, сославшись на дурное самочувствие, когда Элина Сергеевна бросается ко мне с расспросами.

Сажусь на пуф перед зеркалом, разбираю причёску. Взгляд случайно цепляется за экран смартфона, лежащего на туалетном столике. Надо же, пятнадцать пропущенных.

И все от… Маши!