Выкупи меня

Глава 11. Разбитые мечты

Ника

Гад ты, Ресовский. Сволочь! Ненавижу!

Как ты мог? Зачем подставился?

Не прощу!

Прав был Глеб, обозвав тебя кретином. Кто же так делает? А если бы болтов было много — дикобразом бы стал?

Ууу… убила бы. Не будь ты весь оплетён трубками. И не пищи рядом с тобой все эти приборы.

Там, в вертолёте я чуть не поседела.

Картинки приходят обрывочные и ужасные.

Как я кричу, пытаюсь голыми руками остановить кровь, схожу с ума, от незнания — что делать: вырвать этот болт или оставить в теле?

Хорошо, вовремя побегают Глеб и Всеволод. Они вдвоём тащат Аристарха в вертолёт.

Я плетусь следом.

У Ариса болтается голова. Но иногда он вскидывается, мажет по мне расфокусированным взглядом и улыбается. Так же бессмысленно, как улыбался под воздействием цветка.

И бормочет:

— Ника… Сахарок… всегда…

Пока Драгин — сам лично! — поднимает в воздух вентокрылую машину, команда врачей, которых кстати захватили с собой, (предполагался бой и раненные), колдуют над Ресовским.

Уж не знаю, дали ли ему обезболивающие, хотя я орала, чтобы вкололи всё, что у них есть, но с уст мужа срываются только сдавленные стоны и шипение.

Мужественный идиот! Бесит дико! Сердце разрывается в клочья. Хочется залезть ему под кожу, попасть в кровь, и вывести, впитать всю его боль.

— Люблю… — шепчет в минуты просветления, сжимает мою ладонь, улыбается ранено и снова улетает во тьму…

Пока мы летим — я думала, сойду с ума.

Больница, на крыше которой находится вертолётная площадка, и уже готовая команда реаниматологов, кажется мне спасительным ковчегом. Передавая Ариса в руки врачей, была уверена — теперь спасён. Ещё на борту доктора дали хороший прогноз — попало в плечо, жить будет, но помучиться придётся.

Но, тем не менее, из операционной медики, как мне казалось, не выходят целую вечность.

А потом Глеб буквально заставляет, чтобы меня тоже осмотрели и укололи успокоительное.

Я засыпаю на маленькой кушетке.

А вскочив и наскоро приведя себя в порядок, бегу в палату. Сажусь в кресло и не могу отвести глаз от… любимого.

Да, теперь точно, — любимого. Он — в моём пульсе, в моих венах, в моём сердце.

Люблю, восхищена и очень зла.

Это от испуга, Арис. Не бойся. Мне просто было так страшно потерять тебя, глупый. Я ведь не сказала тебе те слова, что ты твердил всю дорогу. А ты должен знать. Поэтому — не смей умирать! Мой мужчина, мой муж, мой единственный. Я детей от тебя хочу! Троих! Двух мальчишек и дочку, слышишь!

Я уже всё придумала — у нас будет маленький домик в лесу, где-нибудь на острове, чтобы рядом — водоём: озеро или речка. В доме будет уютно — камин, много дерева, вязаные вещи.

Дети будут резвиться, ты — читать газеты, я — готовить. Нам будет очень хорошо, слышишь. Мы будем так счастливы, как никто другой.

Говорю ему всё это и верю сама — так обязательно будет. По-другому нельзя. Потому что мы уже нахлебались горя полной ложкой. Достаточно. Пора наступать белой полосе.

Но у судьбы, как обычно, свои планы на тебя. Дверь в палату широко распахивается и являет моему взору того, кого я меньше всего хотела бы видеть — мою свекровь.

— Порядочную из себя изображаешь, сучка! — рявкает она, подлетая ко мне. — У постели сидишь!

Гордо вскидываю голову:

— Да, — чеканю, — так велят мне долг и сердце!

— Сердце? — фыркает она. — Будь оно у тебя, мой сын не лежал бы сейчас здесь. Ты бы оставила его! Гадина! Проклятое семя!

Мне нереально больно. Я одна, и меня некому защитить от её нападок. Но я не позволю разрушить то счастье, что уже воцарилось в душе. Я буду сражаться за него.

— Как вы смеете такое говорить! — вскидываю голову, меряю её презрительным взглядом. — Вы ничего обо мне не знаете!

— Напротив, — ухмыляется она, — знаю и даже больше, чем ты думаешь.

Она лезет в сумку, достаёт оттуда старый снимок и швыряет мне.

Беру, дрожащими руками подношу к лицу и… не могу поверить и сдержать крик. Потому что с выцветшего фото на меня смотрят…

…мои же глаза. Только с лица другой женщины — старше, серьёзнее, но такой же рыжей. Набегают слёзы, буквы сами складываются в заветное слово: «Мама», выдохом слетающее с моих губ. Рядом с женщиной — русоволосый мужчина — худой, долговязый, с пронзительным взглядом серых глаз. А на руках у него — крохотная рыжая девчулька. Не трудно догадаться — я.

— От-ткуда, — еле бормочу я, — эт-то у в-вас?

Свекровь оглядывает палату, присматривается к Аристарху — он спит слишком глубоко, и врачи сказали, что проспит ещё несколько часов. Нам нечего опасаться. Видимо, она тоже понимает это, потому что берёт меня за локоть и отводит в зону для посетителей.

У Аристарха люксовая палата. Словно номер в дорогом отеле. Помещение разделено таким образом, что одну часть занимает больной, а вторая представляет собой что-то вроде оборудованной комнаты ожидания. Тут стоят уютные диванчики, столик, холодильник, телевизор, полки с книгами и журналами. К палате прилегает санузел. В общем, родственники с полным комфортом могут расположиться у постели пациента.

Валентина Игнатьевна, моя свекровь, подводит меня к диванам и указывает рукой, требуя присесть.

Сажусь, зажимаю ладони между колен, впериваюсь в неё взглядом, жду объяснений. А чтобы поскорее приступила к ним, повторяю вопрос:

— Откуда у вас эта фотография?

Свекровь рассматривает меня, как диковинную зверюшку, а потом хмыкает:

— Мне дала её Татьяна, мать Антона.

Мотаю головой:

— Эти имена мне ни о чём не говорят.

— С Антоном вы общались в офисе «Серебряного лотоса». Он и есть мастер. А Таня — моя старшая сестра.

— Что же это получается…

А получается очень много нехорошего. Ведь если всё так, значит, Валентина Игнатьевна знала всё с самого начала. Знала, кто я! Потому так усиленно и пыталась вырвать меня из жизни Аристарха. Ну, конечно же знала. Наверняка, супруг, Иван Ресовский, ей всё рассказывал. Только сына в тёмные делишки посвящать не стали.

— Догадалась, значит, — усмехается она. — Ты умнее, чем я думала. Хоть впрочем, дочь Вячеслава Дрейнга другой быть и не могла. Таня любила его, помешалась на нём. А он кроме твоей матери никого и не видел.

— Стоп! — вскидываю руку. — Антон рассказал нам душещипательную историю о том, как мои родители, ваш муж и старик Драгин подставили её. И за это он собирался всем мстить.

Свекровь смеётся — зло и издевательски.

— Антоша всегда был странным ребёнком. Любил придумывать себе то, чего нет. А когда Тани не стало — и вовсе тронулся умом.

— Это видно, — констатирую грустный факт. — Но хоть что-то из того, что он говорил, было правдой?

— Конечно, — охотно подтверждает Валентина Игнатьевна. — То, что ты — ключ. Вячеслав был просто помешан на тебе. Поэтому и зациклил всё на твоём ДНК.

— Никакой я не ключ, — отрицательно качаю головой. — Лотос не сработал. Вообще не отреагировал на меня.

Хмыкает:

— Этот — и не должен был.

— Этот? — удивлённо вскидываю брови.

— Да, опытный экземпляр. Не самая удачная версия. Думаешь, кто-то бы оставил уникальную и опасную технологию на попечение полубезумного подростка? Нет, конечно. Настоящий «лотос» надежно спрятан.

— Где и кем?

Валентина Игнатьевна пожимает мощными плечами:

— Никогда не интересовалась. С тех пор, как Ваня вышел из проекта, мы больше в это дерьмо не лезли. Хоть Татьяна и считала нас предателями. Скорее всего, подлинник увёз и спрятал твой отец. А может и не спрятал. Кто знает… Слишком много шавок и ищеек шло тогда по их с Динарой следам.

— Мою маму звали Динарой?

— Да, но мы называли её Диной. Твой отец похитил её в каком-то горном ауле. Не устоял перед красотой. Они очень любили друг друга — романтично, нежно, искренне. Динка оказалась умницей. Закончила университет. Могла бы и дальше идти в науку, но предпочла оставаться опорой и тылом своего гениального мужа.

Моё сердце заходится нежностью от этих воспоминаний. Теперь я понимаю: меня очень-очень любили, но другого варианта спрятать — и, по сути, спасти, — у них не было. И даже становится стыдно, что злилась на них раньше.

Сейчас я благодарна свекрови, что она рассказывает о дорогих мне людях без сарказма. Почти с теплом.

— Но то, что я не знаю, где находится подлинник, не означает, — переходит она на деловой тон, — что об этом не знают и другие. Те, кто охотился за изобретением, когда оно ещё было в чертежах.

— Наверняка, — не могу не согласиться я.

— А это значит, они знают, что есть ключ. И что этот ключ — ты. Понимаешь?

Не совсем, но дурное предчувствие уже гложет душу.

— Ника, за тобой будут охотиться. Всегда. Пока ты жива. И методы, которыми станут подбираться к тебе, будут, в том числе, и нечестные. Например, шантаж жизнью и здоровьем твоих близких… Твой парень уже погиб из-за тебя, — она не знает, что Вадим жив, и это хорошо, — мой сын чуть не погиб. Сколько нужно ещё смертей, Ника, чтобы ты поняла?

Меня пронзает озарение от её слов. Я ведь и сама это чувствовала. Понимала. Я несу только разрушение и смерть. Она права на все сто, увы.

Горько вздыхаю:

— И что вы мне предлагаете?

— Оставь его, — тут же выпаливает она. — Только так он сможет нормально жить. Ты ведь не хочешь, чтобы его убили очередные фанатики?

Смотрю в её тёмные безэмоциональные глаза и читаю в них лишь одно — свой приговор: «Уходи! Ты проклята»

Сжимаюсь.

Она права.

Поиграли — и хватит. Аристарх слишком дорог мне, я не хочу рисковать им вновь. Он заслужил право на спокойствие. Мой герой, мой рыцарь, мой лучший на земле мужчина.

Встаю, хватаю сумочку:

— Вы позволите забрать фото?

Она кивает, видимо, довольная моей понятливостью и тем, что не истерю. Просто свекровь не знает, что у моего организма закончился лимит истерик. Он слишком устал, перегружен.

— Что вы скажете ему? — киваю на койку, где лежит мой муж. Взгляд скользит по заострившимся чертам совершенного лица. Отмечаю бледность, треснувшие губы, на которых до сих пор видна запёкшаяся кровь. Вспоминаю, как он целует. На миг прикрыв глаза, вновь оказываюсь в объятиях любимого, ощущаю жар большого тела, слышу ласковый, чуть хрипловатый смех.

Прости. Ты так и не узнаешь, как сильно я люблю тебя. Ты будешь в моём сердце навеки, любимый.

— Скажем, что ты не выдержала его болезни. Ушла к другому. Изменила. Измены он не простит.

Больно. Как же больно. Едва глотаю колючий ком.

Но так будет правильно — лучше разбить ему сердце, чем знать, что любимый погиб, прикрывая меня.

— И кого же выбрали в качестве соперника?

Она усмехается:

— Узнаешь. Иди вниз, он тебя ждёт.

— Можно попрощаться? — смотрю на Аристарха, как голодный на полки кондитерской лавки.

— Это лишнее, — говорит Валентина Игнатьевна, поднимаясь следом. — Ещё разбудишь. Иди.

Она кивает на дверь.

Глотаю колючий ком. Смотрю на любимого так, чтобы запечатлеть каждую черточку — Аристарх сейчас такой красивый, такой молодой, такой беззащитный.

Я спасу тебя, любимый, пусть и ценой своего счастья.

Как выхожу из здания клиники — не знаю. На автомате. Мир будто перестал существовать. Реальность стёрли. Я бреду в пустоте.

Не знаю, как преодолеваю ступени, ведущие вниз. И тут вижу его. Он ухмыляется довольно, с видом победителя. И совсем не прячется — зачем? Я ведь сяду к нему в машину у всех на виду. И потом никогда не смогу доказать, что этого не было.

Синие глаза холодно щурятся. В них нет и капли дружелюбия.

С чего мы взяли, что он играл на нашей стороне? У таких людей всегда только одна сторона — своя.

Всеволод Драгин отлипает от капота машины и галантно распахивает передо мной дверь со стороны пассажирского кресла.

— Поедим, красотка, кататься… — цитирует знаменитую песню.

— Куда? — вяло интересуюсь, садясь в машину.

Он обходит авто, умащивается за руль, блокирует дверцы.

— Узнаешь. Обожаю делать сюрпризы сладким малышкам.

Только вот почему этого сюрприза я боюсь.

Ведь Драгин, глядя на меня, скалится хитро и недобро…

Он внимательно следит, как я сажусь на место пассажира, пристёгиваюсь и замираю.

Сам Драгин садится за руль.

Не смотрю на него, не хочу. Пялюсь в окно, только вот ничего не вижу. Реальность смазана. Я будто ослепла, отупела, поставила себя на паузу. Замерла.

Но когда тишина становится гнетущей и невыносимой, я всё-таки разлепляю губы и спрашиваю, просто чтобы ещё и не оглохнуть:

— Ты сам за рулём… Разве таким, как ты, не положены по статусу водители?

Он хмыкает, не смотрит на меня, сосредоточен на дороге. Я невольно скольжу взглядом по мужскому лицу. Драгин красив, но не так, как мой Арис. У него крупные резкие черты лица, густые брови, довольно глубоко посаженные глаза. Синие-синие. До нереальности. При угольно-чёрных волосах и смуглой коже. Эффектное сочетание. Тогда, в клубе, я повелась на него. Нельзя было не повестись — слишком уж яркий.

Но сейчас — как холодной водой — обдаёт стыдом. Снова отвожу взгляд, смотрю, как бежит дорожное полотно — будто ткётся ткань. Жизнь добавляет в неё узоры — травинки, камни, цветы… Вышивает, старается, разнообразит…

Драгин снисходит до ответа:

— Это твой мажор всё с водителями да охраной. Мы, оружейники, ребята простые. Привыкли полагаться на себя. Особенно, в важных вопросах. Потому что, Ника, не предаёт только клинок. Людям доверять нельзя. Никому…

— Значит, ты вовсе не помогал Арису? — озвучиваю очевидное, но хочу услышать от него подтверждение своих догадок.

Драгин презрительно фыркает.

— Смотря что можно считать помощью. Мне нужен был цветок — Арис помог мне его добыть. А я, походя, помог ему. В мои планы не входило, чтобы он умирал так рано. Поэтому были врачи, и клиника, и драки на его стороне. Не более. Пока мне было выгодно.

— Как цинично! — грустно усмехаюсь.

— Зато честно, — он сворачивает с основной дороги, и мы опять углубляемся в лес. — Спрашивай дальше. У тебя ведь куча вопросов.

— Я нужна тебе, — кивает, — но не как женщина. Если бы была нужна в этом плане — ты бы взял меня ещё там в клубе. Верно?

— Ты умная девочка, Ключик. Так и есть. Я присматривался к тебе, приценивался, так сказать. Тогда, на аукционе, реально готов был выложить за тебя сумасшедшие деньги…

— Так почему не взял? Ни тогда, на аукционе, не в клубе? Что остановило?

— Ты не поверишь, Ника, но принципы. Я хочу, чтобы ты трезво понимала, что делаешь. Чтобы шла на это добровольно, а не из чувства благодарности. А ещё — мне нужна чистота эксперимента.

— Эксперимента? — это слово дико пугает. Мгновенно мысленно уменьшаюсь до размеров подопытного хомячка, таращусь глазами-бусинками…

— А ты как думала! Ты, по сути, редкий генетический мутант. Очень хочется узнать, что в тебя «вшил» твой полоумный папаша. Разобрать тебя на атомы. — Вжимаюсь в кресло, чувствую, что холодная капля бежит вниз по позвоночнику. — Знаешь, чтобы понять, как работает то или иное оружие, его надо вскрыть. Изучить составные части. А вот собрать… Нередко бывает, что испорченную модель не соберешь полностью… Разве что другую, по тому же принципу…

Больной маньяк!

Да что ж мне так везёт — из огня да в полымя! Никто меня не собирался соблазнять! Свекровь, скорее всего, прекрасно знала о том, какого плана интерес Драгина ко мне, и… сознательно отдала на заклание. На уничтожение.

Дёргаю дверь. Разумеется, заблокирована.

Реву, мечусь, пытаюсь пнуть Драгина или вырвать у него руль. Пусть уж лучше погибнуть в аварии, чем на столе в какой-нибудь секретной лаборатории.

— Прекрати! — рявкает он, грубо отталкивая меня.

Мы едем по лесу, здесь очень ухабистая дорога, и от резкого толчка я отлетаю и больно ударяюсь о стекло.

Наверное, от удара у меня, как говорят, шарики за ролики заезжают. Потому что я вижу призрак — девушка вся в белом и с белыми же волосами — откуда не возьмись — выскакивает перед машиной.

Махина на всём ходу врезается в хрупкую фигурку и та — летит наземь.

Значит, не призрак.

Драгин матерится, останавливает автомобиль и мчится смотреть, кого же сбил…

Ключ, конечно же, забывает в зажигании.

Я водила машину лишь раз. Вадим учил. Опыт был так себе. Но кое-что помню.

Это шанс. Другого может не быть.

Я отстёгиваю ремень и перебираюсь в водительское кресло.