Выкупи меня

Глава 13. Обернись назад

Ника

Последний раз, когда женщина попросила: «Помоги мне…», я оказалась в объятиях Аристарха. И моя жизнь перевернулась с ног на голову.

Сейчас же — соскакиваю с постели, так резко, что перед глазами мечутся тёмные мошки, кидаюсь к девушке и кричу сама:

— Помогите… Пожалуйста… Кто-нибудь…

И хотя мой собственный голос едва шипит и хрипит, на зов всё-таки прибегают медсёстры. А за ними — Аристарх, Всеволод и Глеб.

Драгин кидается к Хлое, поднимает её на руки, несмотря на протесты врачей, и поворачивается к остальным и выдаёт:

— Что я говорил? А вы — мистика-мистика, — почти кривится он. — Она прошла мимо нас, и ни один и ухом не повёл.

Высказавшись, уходит со своей ношей в сопровождении врачей, бормоча под нос, что кое-кого надо привязать к кровати…

А я встаю с колен, наверное, опять слишком резко, потому что тут же заваливаюсь набок. Арис успевает кинуться ко мне, усадить на кровать.

Садится рядом, обнимает, смотрит взволнованно:

— Всё, Сахарок, — говорит, — тебя тоже буду привязывать. А то слишком шустрая.

Мотаю головой и прячу у него на груди раскрасневшееся лицо. Я хочу, чтобы привязал. Мне понравилось в прошлый раз. Но не здесь. Дома.

И только произнеся это слово, понимаю — а дома-то у нас нет. Мы с Арисом всё это время жили в отеле. Пусть фешенебельном. Но всё равно — это же не дом.

Снова всплывает видение уютного жилища в лесу на острове.

И, вернувшийся вновь Драгин, словно прочитав мои мысли, протягивает Аристарху ключи.

Тот, продолжая обнимать меня, вскидывает вверх брови.

— Что это?

— Свадебный подарок, — говорит Всеволод. — Я же не был у вас на свадьбе. Вот, хоть с опозданием, но дарю.

На брелоке — силуэт двухэтажного коттеджа. Осмотрев его, Аристарх возвращает ключи, презрительно скривившись.

— Я сам способен купить дом для своей семьи.

— Ты не понял, — увещевает Драгин. — Это — дом моего деда. Он был бы рад, если его хозяйкой стала Вероника Дрейнг. Я уже сказал Нике и вам скажу, — взгляд на Аристарха и на Глеба, — раньше Дрейнги и Драгины были одним кланом. Та что мы, — он ухмыляется, — почти родственники. И я лишь выполняю волю деда.

Он кладёт ключи рядом со мной под испепеляющим взглядом Аристарха. Муж сграбастывает меня, прячет в кольце рук, словно обозначая для всех: моё! И это собственничество наполняет мою душу теплом.

Приходит медперсонал, чтобы навести порядок в палате, а нам всем приходится переместиться в зону для родственников. В этот раз она отгорожена ширмой.

Мы рассаживаемся по диванам. Вернее, мужчины садятся на них, а меня, несмотря на возражения, устраивают на коленях кое у кого.

Я злюсь и дуюсь. Несмотря на все признания, на готовность отдать за меня жизнь, Аристарх продолжает играться в меня. И это — несказанно бесит.

А он, гад, шепчет мне на ухо, будоража горячим шёпотом:

— Я больной и страдаю. Мне требуется постоянная анестезия. Чем слаще — тем лучше. — Кусает мочку.

Меня пробивает разрядом электричества, приходится судорожно сжать колени.

Но ведь он действительно страдает. При том — без единой жалобы, стонов и причитаний. Это вызывает восхищение. И заставляет моё сердечко трепетать сильнее: такой мужчина — мой!

Мне хочется, чтобы наши ласки стали более откровенными, хочется вновь ощутить его в себе — такого большого, горячего, твердого. Выгибаться под ним и выстанывать его красивое имя ему в губы.

Чтобы как-то отвлечься от сладких и неуместных сейчас грёз, спрашиваю Драгина:

— Сева, ты выяснил, как Хлоя оказалась на той дороге? И именно в тот момент, когда мы ехали по ней?

Он пожимает плечами:

— Нет. Мои СБшники там каждый сантиметр прочесали — ни следа. Словно она действительно вывалилась из какого-то грёбанного портала.

Глеб обхватывает рукой свой подбородок, о чём-то задумывается, потом говорит:

— А я вот кое-что выяснил. Тогда. В детдоме. Всё ждал случая рассказать.

Действительно, события завертелись так, что мы не успели расспросить его о результатах поездки в детдом.

Ёрзаю на коленях Аристарха в нетерпении. Муж тихо шипит, видимо, я задела его рану, но виду, как всегда не подаёт, лишь берёт мою ладонь, кладёт на раненное плечо, накрывая своей, и опускает ресницы, командуя Глебу:

— Ну, не томи!

— В общем, Ника, Зайцевы в вашем детдоме появились не просто так. Они конкретно шли за тобой.

Я негромко хохочу:

— Ну да, Элина Сергеевна решила, что я рыжая, значит, к деньгам. Мирон Михайлович, помню, ей объяснял, что это касается кошек.

Стало грустно, что приёмные родители выбирали меня не как ребёнка, а как питомца. Но — Аристарх же не лучше, с пиджаком сравнивал. Хотя сейчас понимаю, что то была завуалированная ревность и нежелание показывать свою уязвимость.

Глеб невесело хмыкает:

— Всё не так просто, Ника. Они целенаправленно шли именно за тобой. За Вероникой Дрейнг, а не просто за рыжей девчонкой. Они с самого начала знали, кто ты.

А вот я, похоже, не знала, кто они…

В это мгновение у Глеба звонит телефон. Эсбэшник моего мужа общается с кем-то короткими рублеными фразами: «Да. Хорошо. Принято». Потом переводит взгляд на нас и говорит:

— Прямо сейчас, за триста километров отсюда, Зайцевых сняли с самолёта. Поеду-ка я пообщаюсь. А то вопросов многовато.

Глеб встаёт, направляясь к выходу.

— Я с тобой, — поднимается Арис, мягко ссаживая меня с колен на диван.

— И я, — вклинивается Драгин. — Хочу понять, что за дерьмо вообще происходит.

— Тогда я тоже еду с вами, — заявляю, вскакивая.

— Нет! — дружно рявкает это трио домостроевцев.

— Ты останешься здесь, — строго заявляет Арис.

— Но…

— Никаких «но»! — осаживает, но тут же смягчает тон: — Кто-то должен присматривать за Хлоей. И лучше, если это будешь ты, Сахарок. Похоже, на тебя её «чары» не действуют.

И… уходят.

Вот просто разворачиваются и уходят! Три здоровенных лба! Один клялся, что будет защищать меня, как рыцарь. Другой должен делать это потому, что он — мой муж. Третий — мужний начальник безопасности. Большие, сильные, взрослые, они бросают меня, маленькую, хрупкую, беззащитную.

Мне остаётся лишь хлопать глазами и хватать ртом воздух.

Как? КАК так-то?

Плюхаюсь на диван, подтягиваю колени к груди и ёжусь, ощущая, как в душу змеёй заползает страх — иррациональный, настоянный, первозданный. Умом я понимаю — бояться нечего. Это — дорогая частная клиника. Сейчас она буквально напичкана людьми Драгина и подчинёнными Темникова. Все они — профессионалы высшей категории. Но…

В соседней палате лежит Хлоя — маленькая девочка, которая даст сто очков вперёд любому амбалу, просто потому, что она для него — невидимка. И мы все не знаем, кто она и каковы её цели? Ведь она смогла подняться после операции! После того, как её сбила машина!

Мне страшно.

Я, вообще, с детства недолюбливаю больницы. Помню, Элине Сергеевне приходилось меня чуть ли не волоком в поликлинику таскать. Я обычно ревела на весь коридор, привлекая к себе внимание всех сердобольных мамочек и зарабатывая потом нагоняй от родительницы.

Значит, Зайцевы пришли тогда в детдом за мной.

Встаю, беру горсть конфет из вазочки, возвращаюсь назад, зарываюсь в плед. Прикрывая глаза, представляю, что я в тёплых надежных объятиях мужа. Любимая и забалованная им.

Пожалуй, я должна быть благодарна Элине Сергеевне за её алчность. И судьбе — за то, что объектом этой алчности оказался Ресовский, а ни какой-нибудь толстый старый денежный кошелёк, наподобие того, что хотел купить меня на аукционе.

Забрасываю в рот конфету, разгрызаю. У меня дурная привычка — грызть леденцы. Элина Сергеевна сильно ругала за это. Говорила, что зубы испорчу. Я кивала, соглашалась и продолжала грызть.

В целом, если оценивать Зайцевых, как родителей, они вполне себе тянут на четвёрку с минусом. Бывает и хуже же. Меня не били, не унижали, не заваливали чёрной работой. Я делала лишь то, что мне нравилось. Нравилось готовить — готовила. Нравилось убирать в гостиной — убирала. Ну да, настояли на моём поступлении в Академию. Ну, так у той же Машки — та же ситуация. При родном отце.

Вспомнив Академию и Машку, спохватываюсь, что пропустила уже пару дней учёбы. Нехорошо. На носу — сессия. Нахожу среди своих вещей телефон (и как только успели сюда привезти?), набираю старосту, прошу скинуть все задания за время пропусков.

Учёба — здорово отвлекает. Сейчас и сяду за чтение. А там, глядишь, и парни вернуться. Они ж на вертолёте — я слышала, как Драгин его вызывал, выходя. А что для вертолёта триста километров? Оглянуться не успею, как они будут здесь.

Только собираюсь открыть почту, как за ширму заглядывает санитарка:

— Госпожа Ресовская, — я всё ещё не привыкла к новой фамилии и обращению «госпожа». Поэтому первые мгновения недоуменно пялюсь на женщину, а потом понимаю, что это — ко мне, — … не могли бы вы выйти в коридор, мне нужно провести кварцевание.

Киваю, забираю гаджет, выхожу.

Устраиваюсь на подоконнике, всё-таки открываю почту… Но вернуться к учебе опять не получается — слышу тихий смешок.

Отрываю глаза от экрана, бросаю на источник звука.

Старик в инвалидном кресле.

Божий одуванчик.

Только вот…

… я уже видела его однажды. Пятнадцать лет назад.

И сейчас, холодея, вспоминаю, что это после его визита в доме моих биологических родителей остался чёрный кусок бумаги с изображением серебряного цветка…

Флешбэк

Рыжая девчушка неполных пяти лет от роду застыла в дверях отцовского кабинета. Она сжимала в руках трячиную куклу — смешную, глазастую, с болтающими тонкими ножками. У куклы было нарядное льняное платьице, кружевные передник и чепчик да две косы из пряжи. Эту куклу сделала девочке мама. Малышка считала игрушку очень красивой. А ещё её было просто необходимо показать папе.

Отца долго не было дома. И вот теперь девочка услышала его голос из кабинета.

Отец не разрешал ей приходить сюда. Вернее, приходить самой. Но сейчас же она не сама. Вот он, папочка. Она отлично видела его спину, обтянутую клетчатым пиджаком. Папочка размахивал руками и кому-то что-то говорил. Девочка не услышала всей речи. Только обрывки фраз…

— … нет! — строго сказал папа. — И такой ответ будет всегда!

Потом девочка заметила его собеседника — он как раз выбрался из тени. То был дедушка, ни её, девочкин дедушка, а чужой. Плохой дедушка, она чуяла это. Дедушка сидел в кресле на колёсиках. Он управлял ими с помощью рычажков. Похожие были у папы в машине. Но эти только меньше.

Девочке сразу же захотелось такое кресло. Она даже хотела подойти к дедушке и попросить покататься. Пусть он и плохой, но не настолько же, чтобы отказать ей. Мамочка вон всегда говорит: «Тебе невозможно отказать». Но потом дедушка заговорил и она передумала.

— Эх, Слава-Слава, — он тряхнул белой головой, — как бы тебе не пришлось пожалеть о твоём «нет».

Папочка сжал кулаки. Взрослые всегда так делают, когда собираются кинуться на обидчика. Девочка не хотела, чтобы папа дрался. После драки бывают синяки и царапины, которые потом больно лечить. А ей совсем не хотелось, чтобы папочка болел.

— Угрожаете? — резко произнёс отец.

Дед в кресле рассмеялся — нехорошо так. Девочка уже знала, что взрослые иногда смеются не потому, что весело, а от злости.

— Что ты, Славик, — мягко проговорил он, — лишь предупреждаю. Ты же знаешь, как вы мне с Динарой симпатичны. Мои лучшие ученики.

— Клим Давыдович, — тон отца тоже смягчился, — вы знаете, как мы с Диной уважаем вас. Но вмешивать в эту программу нашу дочь я не позволю.

Дед нахмурился:

— Зарываешься, Славик! — почти грозно сказал он. — Ты ведь сам знаешь — Ника не ваша дочь.

— Наша! — рявкнул папа. — И она — Вероника.

— Нет, Славик, — качнул головой старик, — именно Ника. Богиня победы. Крылатая и прекрасная. Она непременно принесёт нам успех. — И резко повернулся к ней: — Да, Никуля? Что скажешь?

Будучи обнаруженной, малышка больше не стала скрываться. Она вбежала в кабинет, кинулась к отцу, обняла за ногу, спрятала личико в грубой шерсти его брюк.

Отцовская рука в охранном жесте опустилась на рыжую макушку.

— Папочка, — девочка задрала личико, чтобы встретить отцовский взгляд, тёплый, но полный тревоги, — этот дедушка плохой! Почему он говорит, что я — не твоя? Я ведь твоя?!

Подбородочек сморщился, нижняя губка задрожала. Девочка собиралась вот-вот разрыдаться.

Мужчина присел рядом на корточки, отвёл с лица непослушные рыжие кудряшки, поцеловал глазки и прижал кроху к себе:

— Конечно, моя, Клубничка, — проговорил он, воркуя. — Моя любимая доченька. Моя и мамина. И так будет всегда.

Старик в кресле коротко усмехнулся:

— Слава, даже ложь во спасение — это всё равно ложь. И особенно она страшна, когда ты лжёшь ребёнку.

Девочка обернулась к говорившему. Она была зла.

— Папа не врёт! — заявила малютка. — Я мамина и папина. У мамы даже волосы рыжие, как у меня, вот. — Девочка оттянула медную прядку. Та искрилась в солнечном свете.

— Когда ты станешь старше, — хмыкнул старик, — ты поймёшь, Ника, что твоя мама только выносила тебя и родила. А тебя в неё поселили. Совсем ещё крохотной. Называется, эмбрион. Да, кое-что тебе досталось от мамы — твои волосы, например. Но в целом, ты не её дочь. И уж тем более, не его, — старик кивнул на отца. — Они украли тебя, присвоили и однажды поплатятся за это.

— Ты плохой! Плохой! — закричала девочка, замахнувшись на него куклой.

Старик отобрал у малышки игрушку прежде, чем отец успел вмешаться. Легко оторвал ей голову и выпотрошил вату.

Его не остановили даже рыдания ребёнка, на которые прибежала рыжеволосая женщина в кухонном переднике — она пекла торт по случаю возвращения мужа.

Сейчас она застыла в дверях, заткнув себе рот руками, чтобы не кричать.

А мужчина удерживал беснующегося ребёнка.

— Я не плохой, Ника, — спокойно сказал старик, — я, в отличие от твоих родителей, честный. Однажды ты оценишь это. И вспомнишь меня. Запомни моё имя — Клим Давыдович Злотских. Наступит время, когда это знание тебе пригодится, малышка.

Он направился к двери, ловко двигая рычажками своего кресла.

Женщина отступила, давая дорогу странному гостю.

Уже на пороге он обернулся, достал из кармана что-то небольшое и плоское и ловко запустил в сторону отца и дочери.

К их ногам упал небольшой кусочек картона. Чёрный. На нём поблёскивал, будто подмигивая, серебряный цветок…

Выныриваю из воспоминаний, судорожно хватая ртом воздух. Чувствую себя рыбёхой, выброшенной на берег. А старик лишь ухмыляется и скользит по мне проницательным взглядом, будто вскрывает, выпотрашивает, вынимает внутренности.

— Узнала? — произносит. Голос у него скрипуч, словно старая несмазанная дверь. — Вспомнила?

— Да, — признаюсь честно, — и у меня к вам много вопросов.

— Так и знал, — усмехается Злотских. — Ну что ж, идём.

— Куда? — вскидываю брови.

— Туда, где я смогу на них ответить. Не в коридоре же это делать.

Киваю — логично.

Он ловко разворачивает кресло и лихо несётся вперёд. Я едва успеваю за ним.

Останавливаемся возле лифта, Злотских нажимает кнопку вызова и внимательно смотрит на меня:

— Как ты думаешь, Ника, куда мы сейчас поедем? Вверх? Вниз?

Пожимаю плечами:

— Наверху, насколько я помню, вертолётная площадка и какие-то служебные помещения. Вряд ли там находится ваш офис.

— Офис? — фыркает старик. — Полагаешь, я здесь работаю?

— Отец говорил, что они с мамой — ваши ученики. Из того, что я уже знаю о родителях, известно, что они были учёными. Полагаю, генетиками. Скорее всего, занимались генной инженерией, раз уж меня называют генетическим мутантом. Стало быть, вы тоже учёный, профессор. А при этой клинике располагается ещё и научно-исследовательский центр. Так что, логично решить, что вы тоже здесь работаете.

Когда я заканчиваю речь, створки лифта разъезжаются и Злотских любезно приглашает меня войти, указывает рукой на панель:

— Ну, так решай, Ника, где мой офис? — последнее слово он просто интонационно закавычивает. — Нельзя долго задерживать технику.

Колеблюсь, как сапёр, который выбирает, какой провод резать — красный или синий. Только у специалиста по разминированию — два провода, а у меня — десять этажей вверх и три вниз.

Ещё пару секунд размышляю и нажимаю минус третий. Слышу довольный хмык Злотских.

— Ты — умная девочка. Настоящий аналитик, Ника. Впрочем, ничего другого я от тебя и не ожидал.

Хвалит, только вот его похвала меня ничуть не греет.

Я пожимаю плечами:

— Да нет, так, ткнула наобум. Решила: если попадём на подземную парковку — то всегда можем подняться.

— На любом другом лифте — обязательно попали бы на парковку. Но не на этом. В обычное время он закрыт стеной. Его никто не видит. Что-то вроде платформы девять и три четверти.

— Только вот мы не в сказке, — говорю я.

— Совсем не в сказке, Ника, — отвечает он. — Мы — в суровой реальности.

Лифт тащит нас вниз. Как мне кажется — в самое пекло. В кромешный ад.

Злотских бросает взгляд на часы.

— У нас есть пара минут до того, как мы пребудем на место. Давай проведём их с пользой. Спрашивай.

И я задаю главный вопрос:

— Пятнадцать лет назад вы сказали мне, что я — не дочь Вячеслава Дрейнга. Что это значит?

— То и значит, Ника. Что из твоих родителей биологический материал был взят только у одного — яйцеклетка твой матери.

— И? — вскидываю брови, чувствуя, как мне дурнеет. — А кто был отцом?

— У него не было имени. Мы называли их «Образец №». Тебе достался номер семнадцать.

Вся эта сюрреалистическая хрень не укладывается в голове.

— Я вам не верю! — злюсь. — Это какая-то галимая конспирология. Тошнит даже. Тайные общества! Секретные лаборатории! Опыты над людьми! Мы в России! А такое ощущение, что я попала на съёмки какого-нибудь голливудовского блокбастера типа Обители зла.

— Эх, Ника-Ника, — качает головой Злотских. — Слышала притчу про суслика? Вот ты не видишь его, а он есть. Так и здесь — человеческое сознание отказывается воспринимать что-то, выходящее за его рамки. Но это не значит, что его нет. Ты же — будущий специалист по коммуникациям. Ты должна знать, как это работает.

Ну да, он прав. У меня просто стадия отрицания. Но если включить холодный рассудок — то почему бы не допустить существование всей этой полунаучной фигни.

Вскидываю руку, наклоняю голову, прикрываю глаза:

— Хорошо. Допустим, просто допустим, что я поверила.

— И правильно сделала. Потому что создание генетического оружия и генномодифицированных людей волнует умы, как у нас, так и за океаном. Подобные разработки тоже были частью холодной войны.

— Почти убедили, — хмыкаю горько. — Но что же тогда сталось с моим так называемым отцом? Он ещё жив? Я увижу его?

— Увы, нет, девочка, — грустно вздыхает Злотских. — Образцы оказались нестабильными и нежизнеспособными. Он умер раньше, чем ты появилась на свет. Дрейнги тогда как раз обратились в нашу клинику, чтобы сделать ЭКО. У них всё не получались дети. Мне они доверяли абсолютно, и я не мог не воспользоваться и не оплодотворить яйцеклетку твоей мамы материалом одного из образцов.

Морщусь:

— Это отвратительно! Вы не имели права так поступать!

— Ника, ты слишком наивна. Учёный не остановится не перед чем. Динара была прекрасна. Хрупкая горянка с огненно-рыжими волосами. Гордая, своенравная, умная. Я не мог упустить такой шанс.

Меня потряхивает — с таким цинизмом он говорит о том, как легко испортил жизнь женщине.

— А она знала… — слова идут с трудом. Мне страшно представить, что испытала мать, узнав, что вместо долгожданного ребёнка от любимого мужчины в ней… неведома зверюшка какая-то.

— Да, — вздыхает Злотских. — Динара была слишком умна. Она раскусила меня и призвала к ответу. Я сознался во всём.

— А мама?

— Она хотела меня убить. Кинулась с ножом… Потом — рассказала всё Вячеславу. И они уехали, удрали, спрятались. Но я их, конечно же, нашёл. Только вот забрать тебя, уже родившуюся, их дочь, оказалось куда сложнее. А ведь тебя должны были изъять сразу после рождения и воспитывать по-особенному, как других девочек…

— Других? — меня озаряет: — Хлоя… Она тоже? Такая, как я.

— Что ты, Ника, ты — совершенна.

— Отвечайте по существу! — бешусь я, сжимая кулаки.

— Какая грозная! — почти восхищается Злотских. — Да, Хлоя — дитя Образца № 11. Оказалась нестабильной, как и её отец…

Чувствую, что у меня скоро взорвётся голова от всей этой сумасшедшей информации.

— Вы должны рассказать мне всё! — требую я.

— Обязательно, — говорит он и по-доброму улыбается. — Тем более что мы прибыли на место.

Лифт действительно останавливается, створки расходятся и я, немея от ужаса, смотрю на представшую мне картину.

Передо мной — лаборатория. Совершенно такая, какие показывают в триллерах. В них и проводятся жуткие эксперименты над людьми…