Выкупи меня

Глава 14. Все точки над "i"

Аристарх

Если бы не видел сейчас своими глазами, как отъезжает часть стены, а за ней распахиваются створки лифта, решил бы что Темников пиздит. Хотя за ним такого не водится. Но очень уж сумасшедшей казалась идея о наличии в этом здании потайных ходов. Хотя, если поразмыслить, мы имеем дело с долбаными фанатиками. От них и не такого можно ожидать.

Из лифта выкатывается старик в инвалидном кресле, его сопровождает медсестра — вовсе не красотка из эротических фантазий, а дородная бабень, такая напугать способна, а не возбудить. И очаскастый дрыщ с другой стороны.

Они шествуют мимо нашего укрытия, слишком поглощённые беседой, чтобы понять, что за ними следят.

Стена возвращается на место.

Мы ждём, пока стихнут шаги, и выбираемся из своего укрытия.

Всё-таки три лба, втиснувшись в маленькую коморку, забитую старыми историями болезни, — это сильно.

— Твои успели проскочить туда? — полушёпотом спрашивает Темников Драгина.

Тот лишь кивает.

Отлично, значит, всё идёт по плану.

— Минут через пять, — Глеб смотрит на часы, — эта мымра, по видом санитарки, придёт убирать твою палату, Арис. На самом деле — натыкать «жучков». Поэтому нам надо их спровоцировать. Заставить вынырнуть из мутной водички.

— И что ты предлагаешь? — складываю руки на груди, морщась и приглушённо охая, потому что такая поза тревожит рану.

— Ловлю на живца, — совершенно спокойно произносит Темников, глядя на меня в упор.

— И живцом будет… — говорю, чувствуя, как закипаю, потому что уже догадался. Но хочу, чтобы этот сучок озвучил сам.

И он озвучивает:

— Ника.

— Иди на хер! — по-дружески прошу я, пока ещё могу. Ибо желание врезать, как следует, по этой безэмоциональной роже — всё сильнее.

Но тут влезает второй уёбок со своими советами. Господин Драгин изволят подать голос:

— Вообще-то Глеб прав. Только так нам удастся их выманить. Им ведь нужна Ника.

— Да, вашу мать, — взрываюсь я, — им нужна Ника! Мне тоже она нужна! Целой и невредимой. В плане нервной системы — тоже. Нам ещё бэйбиков троих строгать! — сквозь сон слышал любимый голосок, который вещал и про домик в лесу и детвору. Как сахарная могла подумать, что после этого я поверю в их с матерью спектакль? — Кто-нибудь из вас, умники, подумал, что она — всего лишь девочка. Совсем несмышлёныш ещё. Молоко на губах едва обсохло. А на неё столько валится всего!

Глеб хлопает меня по плечу — ни дать ни взять заботливый старший брат, блядь! Только мне его забота по херу. Мне нужно защитить Сахарок.

— Только так, — говорит Темников, — мы сможем её защитить. И понять, что конкретно им от неё нужно.

— Глеб, — хватаю его за грудки и встряхиваю, игнорируя боль в раненном плече, — если с её головы ещё хоть волосок упадёт…

Он отстраняет мои руки:

— Успокойся, Арис. Мы будем рядом. Ты будешь рядом.

А у меня в мыслях — моя девочка, насмерть перепуганная, с распахнутыми зелёными глазищами и ублюдок в чёрной мантии, который замахивается на неё железным прутом…

Сникаю.

— Глеб… ты не понимаешь… мы можем не успеть на долю секунды и…

Я не хочу думать о том, что было бы, если та железка прошлась по лилейной коже моей девочки. Меня сразу начинает трясти.

— Значит, мы должны опередить.

Мы идём в сторону палаты, где я оставил спящей свою девочку…

Часть плана Глеб рассказал мне ещё после того, как я очнулся. Матери рядом не было, а Глеб был. Он и поведал мне, что навестил Никин детдом и узнал о том, что Зайцевы целенаправленно шли за конкретным ребёнком. И ещё много чего сказал.

Я лежал рядом со своей сладкой девочкой, упивался её персональным ароматом — цветочно-свежим — жадно прижимал к себе и в сотый раз прокручивал в голове то, что сказал Глеб и что увидел и понял сам.

«Серебряный лотос» спал-спал и вдруг начал рыпаться. Почему только сейчас? Ника ходила у них под носом целых пятнадцать лет. Не могли найти? Да бред. Если сами же — как выяснил Глеб — подослали Зайцевых, значит, ждали и пасли с самого начала. Отслеживали каждый шаг.

Но действовать начали на нашей свадьбе. Глеб узнал, что Вадима (его мелкий уже оклемался и даёт показания) будто специально подвели к тому, что побег Ники нужно устроить во время нашей свадьбы. Заранее посадили на крышу снайпера. И если бы не вмешался Темников — у них всё пошло по плану.

Дальше им — совершенно неожиданным образом — сбили направление люди Ката. Но те-то понятно, что следили. Действия Ката как раз ложатся в тупую логику: он увёл у меня девку, я заберу его жену. Только вот я его Светку не уводил. Сучка сама на меня прыгнула. А почему я должен отказываться от того, что в руки идёт? Ну, покувыркались разок. Было даже весьма неплохо. Сейчас, конечно, познав крышесносную сладость Ники, меня передёргивает от одних только мыслей о сексе с какой-то другой женщиной. Даже если секс случился задолго до неё.

Однако… вернёмся к нашим баранам…

Итак, Вадима они более-менее устранили. И принялись за меня. Зачем им я? Версия проста и понятна — клубы, подобные «Серебряному лотосу», существуют на взносы адептов. Поэтому им выгодно охмурять богатеньких, чтобы доить с них бесконечно. А я ещё мог и сахарною на блюде с голубой каёмкой преподнести. Что, к своему стыду, и сделал.

Потом они решили устранить меня. Почему решил, что меня? А потому что надо быть полным идиотом, чтобы стрелять в женщину, рядом с которой её мужчина. Наверняка, знали, что прикрою. Стал не нужен? Путаю планы?

Скорее всего.

Только хорошо бы эти планы знать! Противно, когда в тебя играют. А ты, как последний лох, позволяешь это делать!

Вон и мать родная свою игру у меня за спиной ведёт.

Задрали все!

Глеб прав — нужно взбаламутить это болото. Вывести всех на чистую воду. Умом-то я это понимаю, но подставлять под удар в очередной раз Нику — стрёмно.

Я и так еле сдерживаюсь, чтобы не начать на коленях просить прощения за всё то, что ей уже выпало по моей вине. А, получается — только добавлю новых переживаний.

Сахарок, обещаю, как только кончится эта хрень — а она кончится рано или поздно! — увезу тебя куда-нибудь в пустынную дичь и залюблю. Так, чтобы ты сразу тройняшек родила!

Сладость моя, прости, но я должен позволить им действовать. Позволить им заманить тебя. Но я буду рядом. Теперь всегда, любимая…

Мысли о Нике поднимают изрядно просевшее настроение. За ними я и не заметил, как мы подходим к палате. Я уже представляю, как увижу свою девочку спящей. Буду сидеть рядом и любоваться. Но из сладостного марева мечтаний меня выдергивает хриплый и полный отчаяния голос, умоляющий:

— Памагите…

Блядь.

Срываюсь и несусь в палату, боясь только одного — не успеть.

Вбегаю и замираю, чувствуя, как с плеч падает огромная плита. На полу, в луже крови, лежит девушка. И это — не Ника.

Облегчение просто колоссальное. Случись что-то с моей девочкой — не знаю, чтобы натворил. Армагедец местного масштаба устроил бы. Эту беловолосую красотку, что распласталась щаз на полу, вроде зовут Хлоя. Её-то Драгин приволок на руках, когда я встретил его в коридоре. У неё — пиздатая способность: отводить глаза и быть незаметной для электроники. Вот и сейчас прошла мимо нас — никто и ухом не повёл. Мистика, блядь. Но только с одной стороны. Если перевести в научный аспект — то всё получит весьма-таки логичное объяснение. Человеческий мозг вырабатывает волны определённой частоты. Это, по сути, есть энергия. А воля, вернее, строгая направленность мысли, вероятно, способна воздействовать как-то на эту энергию. Получается, что волновое излучение Хлои способно воздействовать не только на мозг других людей, но и на чувствительную электронику. Камеры, например. Всё-таки мой отец был известным учёным — мне стыдно верить в сверхъестественное и не знать, как работает наш организм. Я периодически заглядываю и в отцовские работы, и в смежные с ними. Не хочется выглядеть совсем уж профаном.

Драгин, меж тем, уносит свою беловласку, бурча, что в следующий раз привяжет её к постели.

Ника, стоявшая на коленях у распластанной на полу Хлои, резко вскакивает и её ведёт.

Успеваю подскочить, подхватить и усадить на кровать.

Отвожу в сторону прядку, заглядываю в глаза и грожу:

— Всё, Сахарок, буду тебя тоже привязывать. А то слишком шустрая!

Моя девочка краснеет, вызывая у меня воспоминания о том, как красиво зелёная атласная лента обвивает тонкие запястья, какой беззащитной и сладкой выглядит связанной моя сахарная. Хочется срочно увезти её отсюда и повторить… А потом ещё и ещё раз… Бесконечно. Пока оба не сойдём с ума.

В сладкую патоку моих мыслей вклинивается сука Драгин, который, зачем-то протягивает нам связку ключей.

Что за на хер?

Вскидываю брови, киваю на презент:

— Что это?

— Свадебный подарок, — выдаёт Драгин. — Я же не был у вас на свадьбе. Теперь, хоть с опозданием, но дарю.

Ага, тебя только на нашей свадьбе и не хватало! Для полного комплекта!

На брелоке, что раскачивается перед моим носом, — силуэт дома.

Совсем охренел? За нищеброда меня держит, что ли?

— Я сам способен купить дом для своей семьи, — осаживаю его.

Меня просто вспенивает сейчас! Ну и долбоёб ты, Арис! Женой обзавестись сообразил, а семейное гнёздышко свить — не додумался. Привёл девочку в чужое.

Ну а чё — сам-то, по-холостяцки, привык. В отеле жить удобно. Особенно, если ты — один из его совладельцев. Для одинокого — самое то. А вот семейному — надо было озаботиться собственным жильём.

Блядь, Арис, ну ты и тормоз!

Бешусь на себя и на Драгина с его грёбанными щедротами. Ведь дом в лесу — то, о чём мечтает Ника.

— Это дом моего деда, — начинает Сева, — и он был бы рад, если бы им владела Вероника Дрейнг. Я уже говорил Нике, — смотрит на меня и на Глеба, — и вам скажу — когда-то Дрейнги и Драгины были одним кланом. Так что, мы почти родственники.

Ну, ни хуя ж себе родственничка приобрёл! Однако Севу лучше держать в ближнем кругу. Враг он тонкий, продуманный и опасный. Наверное, в какой-то момент сами оружейники становятся как оружие и представляют угрозу. Недаром же в глазах Севы — взблески вынутой из ножен катаны. Взгляд такой же острый, рассекающий, сулящий смерть каждому, кто станет на пути.

Сева кладёт ключи рядом с Никой. Малышка вздыхает, но не решает взять. Сгребаю в охапку, прижимаю к груди: моё! Сам разберусь с домом и прочим. Нам подачки не нужны. Даже от родственников.

Но высказаться не успеваю — в палату вплывает та самая медсестра, которая сопровождала старика в коляске, а с нею — ещё пара сестричек помоложе.

Умно. Кто же заподозрит медперсонал в том, что они собираются расставить кругом шпионское оборудование.

Лишь Темников, всё это время стоявший у двери со сложенными на груди руками, бросает в нашу сторону многозначительный взгляд и серии: ну я же говорил!

Говорил. И точен, падла, как швейцарские часы. Прошло реально пять минут.

Нас выгоняют в зону для родственников — моя палата как бы поделена на две части. И здесь — небольшая комфортабельная почти квартирка.

Рассаживаемся по диванам. Сахарную устраиваю у себя на коленях.

Что такое? Кто это у нас тут дует прелестные губки и недовольно ёрзает?

Моё!

Хочу — лапаю!

Смирись, сладенькая. Вот такой я у тебя гад. И вообще — я больной, и мне положена сахарная диета.

О чём и заявляю, ловя грозный взгляд.

И не ёрзай…

Потому что, блядь, я до одури хочу тебя. А сейчас — нельзя.

Но не могу отказать себе в удовольствии и кусаю мочку маленького ушка…

Ммм…

Ника дрожит и судорожно сжимает бёдра.

Когда всё это, на хер, кончится? Я свихнусь скоро от спермотоксикоза. Мне срочно нужна приличная доза эндорфинов! И Сахарка!

Туго понимаю, о чём идёт речь… Что о Хлое… Неинтересно. Потом о Никином детдоме. Это я уже знаю, но сделаю вид, что нет, подыграю малышке.

Ну вот, опять начинает ёрзать! Маленькая проказница.

Ты хоть представляешь, что делаешь со мной?

Шиплю, прижимаю её ладошку к раненному плачу и требую у Глеба:

— Ну, не томи.

Он рассказывает то, что я уже слышал про Зайцевых. А я слежу за спектром эмоций, который меняется на прелестном живом личике Ники.

И тут у Темникова звонит телефон.

Замираю.

Вижу, как напрягается Драгин.

Мы оба знаем — это сигнал. Значит, наши добрались.

Глеб ведёт конспирологический разговор, понятный нам, но непонятный Нике. Она, как и нужно, принимает всё за чистую монету.

В общем, мы подрываемся идти на дело.

Вскакивает и Ника. Кулачки сжаты, в глазах решимость, взъерошенная. Ни дать ни взять боевой котёнок в действии.

— Я с вами, — заявляет.

Зажмуриваюсь — огромен соблазн взять её с собой, беречь, заслонять. Но… я должен подманить уродов на Сахарок. Твари любят сладкое.

Поэтому ломаю дальше грозного мужа и осаживаю её:

— Нет! Ты останешься здесь! Кто-то должен приглядывать за Хлоей. А на тебя, Сахарок, похоже её «чары» не действуют.

И скорее на выход, потому что видеть, как она сникает, — выше моих сил.

Глеб выводит нас на крышу, вроде как на вертолётную площадку, но, на самом деле, тот самый лифт выходит и сюда. Нас уже ждут. И мы ухаем вниз в большой грузовой кабине, набитой здоровенными мужиками.

В лаборатории пусто. Её предварительно зачистили. Мы успеваем переодеться и занять позиции. Здесь удобно прятать оружие. Будем бить врага прямо в его логове.

Секунды — грёбанная тянучка, еле-еле идут. И уже кажется — всё, пиздец, нас раскрыли, всё пропало.

Когда я уже в шаге от паники — створки лифта расходятся и являют нам Нику и этого деда в коляске…

Теперь можно выдохнуть.

Дальше правила игры пишем мы.

Ника

Оглядываю лабораторию. Она полна людей — кто-то сидит за мониторами, кто-то колдует над чашками Петри, кто-то склонился над микроскопом. Кажется, им всем и дела нет до нас со стариком. Но есть одно «но»: все эти люди выглядят странно и неуместно здесь. Белые халаты едва ли не трещат на широких спинах. Мощные затылки мало подходят представителям интеллектуального труда. Такое впечатление, что все они…

Хаос в моих мыслях уравновешивает Злотских, который хлопает в ладоши и восклицает:

— Браво! Сыграно идеально!

И тут же все эти интеллектуалы ощериваются оружием. А трое учёных, которые что-то ковыряли у передвижного металлического столика, на поверку оказываются… Арисом, Глебом и Севой…

Мой страх мгновенно уползает, а на смену ему приходит веселье и уверенность — ну теперь-то всё будет хорошо!

Интересно, как это они так быстро слетали куда-то там за триста километров? А, может, и не летали вовсе? Что же выходит, они меня специально… Достроить цепочку выводов мне мешает команда:

— Ника, ко мне!

Мне не с руки сейчас злиться на мужа за подобное обращение. Но когда мы останемся наедине…

Ладно, сейчас надо выполнять команду. Тем более, что Арис держит Злотских на прицеле своего арбалета.

Блин, ему же нельзя! Он же ранен!

Добегаю, ныряю за спину, обнимаю по поясу.

Можно выдохнуть.

Родной голос шепчет:

— Всё-всё, Сахарок, теперь только вместе.

Прижимаюсь к нему, улыбаюсь, верю.

— Здорово! — произносит Злотских. — И созывать всех не надо. Сами явились. — Поворачивается к Севе: — Господин Драгин, может быть вы отзовёте своих… хм… помощников. В их услугах больше нет нужды.

Драгин отдаёт молчаливую команду, и его вооружённые до зубов доктора наук покидают помещение.

— А вам, господа и мадам, — кивок в мою сторону, — предлагаю переместиться в более приемлемое для разговоров место.

Он проезжает мимо нас, а мы все — идём сдедом.

Впереди Драгин с катаной. За ним мы с Арисом в обнимку — муж по-прежнему сжимает в руке арбалет, а за спиной — как у эльфийского принца — кивер с болтами.

Замыкает шествие Глеб, который, как и положено безопаснику, цепко осматривает помещение, не выпуская из рук пистолета.

Мы проходим через массивную дверь и оказываемся… в гостиной. Здесь царят лофт и хай-тек, но, тем не менее, выглядит всё вполне уютно и по-жилому.

Злотских разводит руками:

— Вот, живу на работе.

И, несмотря на то, что он пытается бодриться, в тоне сквозит отчаянное одиночество. И сейчас я вижу перед собой лишь немощного старика, у которого нет рядом родных и близких. И иррациональная жалость колет сердце.

— Располагайтесь, — гостеприимно предлагает он. И мы рассаживаемся по кожаным диванам.

Тут я уже буквально висну на Арисе. Он, как обычно, собственнически обнимает меня, крепко прижимая к себе. Пряча в надёжных родных объятиях.

Мне так хорошо и спокойно. Все страхи и волнения, вся злость отступают и деваются куда-то.

Старик смотрит на нас почти с умилением. Складывает руки домиком на уровне губ и говорит:

— Я намерен рассказать вам сказку. В ней, как обычно, будет и намёк, и урок. Готовы услышать?

Дружно киваем — жалко, конечно, что опять всё иносказаниями, а не напрямую.

Злотских опускает руки на подлокотники кресла, окидывает нас хитрым взглядом и начинает:

— Жили-были два друга…

Заметив наше внимание, Злотских довольно улыбается и продолжает:

— Они заботились друг о друге, пожалуй, даже сильнее, чем некоторые родные братья. И всё время тосковали, что не связаны узами родства. Уж не знаю кому именно из них, а может — обоим сразу — пришла идея, что если природа не наградила их кровным родством, то они должны сами устранить это недоразумение. В общем, не придумали ничего лучше, чем поженить детей. У одного из них уже подрастал десятилетний сын, у другого — только родилась прелестная дочурка. Вот они и обручили своих отпрысков.

Чувствую, как у меня за спиной напрягается Арис:

— То есть, — недобро хмыкает он, — двое учёных, которые вроде бы должны прогрессивно мыслить, повели себя… как в ретрограды? Вы знали об этом?

— Знал, — подтверждает Злотских, — и не оправдывал. Сразу говорил — будут последствия. Дети могут заупрямиться. Банально не понравится друг другу. Это неправильно — решать за кого-то.

Хохочу. Пусть это непристойно и слегка хамски, но… Человек, который спокойно пошёл на то, чтобы подсадить моей матери не пойми кого, говорит сейчас о выборе и свободе воли.

— О, — усмехается он, — я понимаю тебя, Ника. Но это действительно так. Я ведь тебе говорил: то, что обусловлено рамками научного эксперимента, — одно. А жизнь — это жизнь… Это совсем другое.

— Не вижу принципиальной разницы, — складываю руки на груди, закрываясь от него. — И не хотите ли поведать собравшимся тайну моего рождения? — Полуобрачиваюсь к мужчинам: — Аристарх, родной, ты женился на генетическом мутанте. Сева — к сожалению — мы с тобой не родственники, я — не дочь Вячеслава Дрейнга.

Злые и недоумённые взгляды впериваются в нашего визави. Злотских склоняет голову в сторону, прикрывает глаза и поднимает руки:

— Сдаюсь! Уела!

— Может, сначала вы всё-таки объяснитесь? — говорит Аристарх. Я кожей ощущаю, как он взвинчен сейчас.

— Да тут и объяснять особенно нечего, — отнекивается Злотских. — До встречи с вами, молодые люди, я поведал этой прелестной юной особе тайну её рождения.

И он пересказывает то, что поведал мне, когда мы ехали в лифте.

Однако рассказ должного впечатления не производит. Особенно — на Драгина. Теперь приходит очередь Севы хмыкать и складывать руки на груди.

— Вы, Клим Давыдович, как всегда выдаёте лишь часть правды. Ту, что выгодна вам. Не так ли?

Злотских улыбается:

— А вы, мой юный друг, разве не так же поступаете? Разве «выгодно» вместо «правильно» — не стало ли давно нормой для нашего общества?

Но Драгин и ухом не ведёт на эти доводы. А ведь старик прав — совсем недавно Сева провернул то же самое со мной — выдал лишь то, что было нужно в данный момент.

— Дедушка предупреждал, что с вами нужно держать ухо востро.

— Он был мудрым человеком, — соглашается Злотских. — Жаль, что не все его слушали. Ну что, Всеволод, тогда, может быть, вы поведаете нам невыгодную версию. В память о деде.

— С удовольствием, — Драгин разворачивается так, чтобы смотреть мне прямо в лицо, и произносит: — Ника, всё, что рассказал тебе этот человек — чушь и блеф, цель которого — запугать тебя. Выбить твёрдую почву из-под ног. Он ведь сказал, что твоя мать узнала о готовящемся эксперименте? — Киваю. — Вот только не сказал, на какой стадии? — Верно, не сказал. — На самой первой. Ей удалось подменить образцы. С тобой всё в порядке, Ника. Ты — дочь своих родителей. Единственное, что в тебе подшаманил твой отец, — твоя связь с «лотосом». Он словно настроил его на тебя. Будь иначе, как говорит этот человек, — машет головой в сторону Злотских, не оборачиваясь к нему, — мой старик не стал бы так ратовать за тебя. И здесь говорил долг, а не выгода, уж поверь.

После его рассказа у меня словно бетонная плита падает с плеч. Арис, видя моё состояние, притягивает к себе и шепчет в волосы: «Я бы и мутантом тебя любил».

Драгин, услышав заявление, лишь улыбается:

— Да нет никаких мутантов. Нет, и не было. Вернее, их попробовали создать, но они оказались нежизнеспособными. Вряд ли их материл мог породить потомство. Но твои родители всё равно не стали рисковать долгожданным ребёнком. А всё это генетическое оружие ещё пока предположения и гипотезы. Уж поверь, я знаю, о чём говорю. Не отрицаю, что над этим вопросом усиленно работают в разных странах. Но пока до тех успехов, о которых шла речь, ой как далеко.

Злотских на это заявление лишь беспомощно скалится. Так огрызается загнанный в угол пёс.

— А Хлоя? — спрашиваю я. — Чья она дочь?

Драгин пожимает плечами:

— Тайна, покрытая мраком. Так ведь, Клим Давыдович, — старик уверенно кивает. — Но она точно человек. На все сто процентов. А способность… в ней нет ничего удивительного. Те же цыгане владеют подобным. Это лишь разновидность гипноза, вот и всё. Следствие того, что мы, такие умные, обложившиеся гаджетами и летающие в космос, до сих пор не можем изучить как следует собственный мозг.

Мне даже слегка жаль становится, когда со всего, что творилось вокруг нас последнее время, слетает налёт мистицизма. Но так оно и к лучшему. Твёрже почва под ногами.

— Но почему я не помню разговоров о какой-либо помолвке. Отец никогда и ничего мне не говорил. И мать тоже, — размышляет вслух Аристарх. — Хотя… если подумать… Нику я не просто увидел, я её узнал!.. — его красивое выразительное лицо озаряется пониманием. — То есть…

— Вам просто заблокировали часть воспоминаний, молодой человек, — говорит Злотских. — Как и вашему отцу.

— Но кому всё это было нужно? — непонимающе произносит Аристарх.

— Это же очевидно, — усмехается Злотских, — тому, кто и затеял весь этот фарс, растянувший на долгие пятнадцать лет. Тому, кто собрал здесь и сейчас всех участников действа, чтобы сыграть последнюю финальную сцену. Вашей матери, мой мальчик…

Аристарх

Напрягаюсь. Мозг не хочет воспринимать новую — болезненную — информацию. Блокирует, вопит, что это чушь.

Крепче прижимаю к себе сахарную, прячу лицо в россыпи рыжих кудрей, будто прячусь за неё — маленькую хрупкую девочку. Да, плевать. Её сладкий аромат — как ориентир. Как крючок, помогающий держаться за реальность.

А он, сука, как всегда немилосердна. И глумится надо мной противным голосом этого деда:

— Валентина, — тянет он приторно, — твой выход.

Мама не входит — вплывает в комнату, гордая и величественная, как королева. Я могу сколько угодно спорить с ней, ругаться, злиться, обижаться, но она — моя мать. И я люблю её такой, какая есть. Совершенно не хочу думать о ней плохо.

Нет, в отличие от других детей, я, честно сказать, никогда не окружал свою мать ореолом святости. Я прекрасно знаю: она — акула крупного бизнеса. А там — или жрёшь ты, или тебя. С потрохами. Так что не до сантиментов. Но — одно дело знать, как ловко твоя мать объёбывает конкурентов, совсем другое — что она устроила весь этот цирк…

— Ради чего? — озвучиваю мысль, выныриваю из рыжего плена Никиных волос и гляжу ей прямо в глаза. — Зачем ты устроила всё это, мама?

Она опирается на каминную полку, достаёт толстую сигарету (мама, ты куришь?), затягивается, не смотрит на нас, но произносит уверенно и твёрдо, как всегда, когда говорит о важном:

— Ради тебя, Арис, — грустно хмыкает. — Я всё делала только ради тебя, мой мальчик.

— Ради меня? — вскидываю брови. — Вмешалась в моё сознание?! И в сознание отца… Не боялась, что это может иметь последствия?

— Да брось, — хмыкает. — Ты был ребёнком. Ты и не понял, что произошло. А твой отец… Да он и так был не от мира сего. Жил в своих теориях и гипотезах… Никому — уж будем честны! — и на хер не нужных. — Затягивается, картинно выпускает дым. — Права была Танька, когда пыталась увести их со Славкой разработки хоть в какое-то практическое русло. Так нет же! Мы не такие! Мы — благородные учёные и за мир во всём мире! — Выплёвывает слова, словно мечет ножи. И каждый попадает точно мне в сердце. Дышится уже хреново. Но она продолжает — видимо, долго копила злость и теперь хочется выплеснуть, чтобы не захлебнуться ею: — Знаешь, почему они оба вышли из проекта? «Лотос» курировался военными. И когда генерал, от имени которого там всё велось, стал заявляться на исследования и совать свой нос в их микроскопы, тут-то оба гордеца и грохнули заявления на стол. А на дворе, между прочим, были девяностые. Их НИИ доживал последние дни. И нужно было или официально «ложиться» под военных и отдавать себе отчёт, что ты делаешь оружие нового поколения и гордиться этим. Или… сдыхать — голодным, но гордым. Эти два идиота выбрали второе. А то было делать мне? С маленьким ребёнком на руках? Слава дурно влиял на Ваню. Мне срочно надо было разрушить их тандем. А тут Танюша — земля сестрёнке будет пухом — проболталась, что работает сейчас над проектом, который позволяет купировать воспоминания и даже больше — создавать новые, удалять целые отрезки из памяти. Вот только попробовать не на ком, сетовала сестра. Тут я и предложила тебя, Арис, и папу твоего ненормального, помешавшегося на желании побрататься со своим обожаемым Славиком… — она прерывается.

Я тоже — перестаю дышать, замираю, зависаю между реальностями. И если бы не нежная девочка, которая тянется тоненькими пальчиками к лицу, смотрит взволнованно, шепчет ласковости — сдох бы от асфиксии. А так — делаю вздох, втягиваю густой дым, кашляю и выдаю:

— Пиздец! — это самое цензурное, что решаюсь вообще озвучить. Остальное — отборная четырёхэтажная матерщина. Такая вот реакция на услышанное. — То есть, ты решилась по сути угробить двоих человек… ради…

— Да ради вас я старалась! — со слезами восклицает она. — Где бы вы со своим папашей были, если бы не я! А так — ты в первой двадцатке списка Форбс!

— На хрен мне бы сдался твой Форбс! — отстраняю Нику, вскакиваю, подлетаю к матери и хватаю её за плечи. — Ты хоть понимаешь, что этим… убила отца! Ты убила его! Разве ты не видела, как он гаснет без любимой работы? Страдает без лучшего друга?! Ради нас? Да вспомни, кто был в нашем доме и за нашим столом? Деляги, рвачи, нувориши всех мастей. Те, кто в перестройку ловко выбились из грязи да в князи. Вспомни, как они смотрели на отца? С презрением! Как на какой-то отброс общества, на ненормального. А он вынужден был им всем улыбаться и пожимать руки… Он! Гениальный генетик! Который был в шаге от Нобелевской премии!

— Да что ты понимаешь! — взвивается мать. — Я любила его! Любила!

Она закрывает глаза руками и начинает рыдать: безудержно, ранено, так по-женски. Я ни разу за тридцать лет своей жизни не видел маму плачущей.

И меня ломает — острой, пронзительной, выворачивающей жалостью и почти неконтролируемой яростью. Полыхаю. Не знаю, как удерживаю себя в руках…

Любила — это слово, как пощёчина. Ударило наотмашь. Разве так любят? Убивая? Перекраивая чужую жизнь?

Оглядываюсь на своих друзей… Встречаю строгий взгляд Глеба и вдруг, словно холодной водой окатили, понимаю: любят… И убивают, чтобы спасти. Потому что отчаяние — плохой советчик. И осудить женщину, которая, по сути, оставалась одна с маленьким ребёнком на руках… ну, наверное, нужно быть на её месте. Она и впрямь тогда могла полагать, что так будет лучше для всех…

Не знаю, до чего бы додумался, если бы не писк сообщения. Ника хватается за телефон, что-то спешно просматривает. По мере чтения на её личике — как осколки в калейдоскопе — мелькают самые разные эмоции. Наконец, она вскидывает на меня глаза. Её — огромные, ярко-зелёные, влажные — полны особенного света. Так смотрит мадонна. Богиня. Так, что жизненно необходимым становится преклонить колени. Но — по доброй воле, а не потому, что так захотел какой-то «цветок»…

Она встаёт, не прерывая зрительного контакта, идёт ко мне. Берёт за руку. Второй ладошкой осторожно касается матери…

— Валентина Игнатьевна, — говорит она, и голосок дрожит от переполняющих чувств, — Аристарх, любимый… — меня начинает просто трясти от нежности, задыхаюсь, захлёбываюсь ею. Любит! Ника меня любит! На какой-то миг глохну от слишком шалого счастья, даже не слышу сперва, то говорит дальше… — оставим конфликты. Все совершают ошибки. Пусть прошлое будет в прошлом. Теперь… Теперь всё по-другому, заново. Потому что… — и мать понимает раньше меня, что Ника хочет сказать, почему теряется и подбирает слова, вижу, как осторожно она сжимает узкую ладошку моей жены… — В общем, когда меня обследовали — у меня брали кровь. И… — волнуется, переживает, подбирает слова, — … пришли анализы… Я… я… чёрт…

Муки Ники прерывает мама, которая… порывисто обнимает мою малышку…

Что? Мне не мерещится?

Мать гладит её по волосам, воркует:

— Ну, всё-всё, девочка… Умница моя… Спасибо тебе! — целует в щёку. — А то думала — не доживу, с этим-то донжуанистым оболтусом! — грозный взгляд на охреневшего меня.

Кто-нибудь объяснит, что вообще происходит? Почему Ника плачет? Что в анализах? Я сейчас чокнусь.

Почему Драгин с Темниковым смотрят на меня так, что готовы прыснуть со смеху. А Злотских барабанит пальцами по поручню кресла…

— Мама… — бормочу, не понимая ничего и, инстинктивно, как в детстве, ища её поддержки…

Но у мамы — моей железной, жёсткой мамы — сейчас у самой глаза на мокром месте.

— Что мамкаешь, как сосунок! — рявкает между тем грозно. — Славка с Ванькой сейчас, поди, пляшут там… Ну куда там попадают генетики?

— Почему? — по-прежнему не въезжаю я.

— Да потому что, гады, всё-таки добились своего! Породнились! Теперь по-настоящему… — и строгий взгляд на меня: — Хватай Нику, кружи, благодари, идиот! У вас будет…

Я охреневаю окончательно, потому что доходит. Мозг коротит от переизбытка эмоциональной инфы, давление шкалит, и я позорно хлопаюсь в обморок… С идиотской улыбкой до ушей…