Я тебя помню

Глава 32

Глава 32

Я, вообще, это местечко присмотрел давненько.

Еще на первом курсе учился, шёл случайно по коридору, а из этой бытовки на третьем этаже парочка вывалилась, с распаренными и счастливыми физиономиями.

Потом оно, конечно, забылось, а тут внезапно вспоминается, момент потому что подходящий.

После двух пар, которые пролетают в бешеном темпе и вообще никак не отражаются в сознании, так как мысли не здесь, а рядом с одной несговорчивой лаборанточкой, заглядываю в ту самую, присмотренную еще несколько лет назад, бытовку.

Мне везет, или кто-то на небесах наконец-то решает, что надо бы чуть-чуть помочь пацану, а то совсем ведь жопа по большинству фронтов, потому что помещение это открыто, а на старом, еле стоящем столе, за каким-то хреном затащенном в подсобку, лежит ключ. Похоже, уборщица забыла, или вообще не брала его отсюда. Кому тут мотаться, в дальнем крыле института?

Ключ я прибираю, видя в этом расположение богов. Оно, может, и нехорошо чужое брать, но я же не навсегда. Попользуюсь и положу на место.

Мне надо.

А то вдруг Катя решит соскочить, и мы не доберёмся до нормальных условий.

У меня безвыходная ситуация, короче, все средства хороши.

До лаборатории рукой подать, Кошелев опять исчезает из института после двух пар, хорошо, хоть один.

Не знаю, что бы я делал, если б с Катей вдвоем они свалили… Все мирные намерения по одному месту пошли бы, без вариантов.

Но Кошель уехал, а Катя на месте, в лаборатории трется. В этот раз вместе с Бехтеревой, так что уединения нам не светит.

Ну, ничего, я терпеливый, подожду…

Катя выходит из кабинета первой, профессор остается там еще, о чем-то громко говорит по телефону.

Увидев меня, Катя замирает на месте, глаза эти ее опять огромные, за линзами увеличивающими… Ну чисто мышка-норушка, выползшая из норки и наткнувшаяся на кота.

Вроде, и ситуация дерьмовая, а тянет улыбнуться.

Не считаю нужным ограничивать себя, скалюсь радостно, подхожу к ней и молча тяну за руку в нужном мне направлении.

А то никакого привата тут, в институте. То Бехтерева мешает, то куратор мой, то залетные студенты, которым вечно все надо не вовремя.

Оглядываясь по сторонам, миную камеру наблюдения на верхнем этаже, тащу Катю за собой.

И, честно говоря, все это время ожидаю услышать сакраментальное: «Кирсанов, что ты себе позволяешь?», и даже готовлюсь отвечать и убеждать, но Катя опять удивляет. Молча семенит следом, нисколько не сопротивляясь. Офигеть. Может, все обдумала и тоже хочет поговорить? Все точки над i расставить и тому подобное?

Дотаскиваю её до этой заветной двери.

Открываю замок, завожу, включаю свет внутри.

Катя оглядывается, ежится немного. Ну да, обстановка для бесед не особо располагает. Грязновато, пыльновато…

Стоят полки с инвентарём, дальше бытовая химия, вёдра, тряпки. Резиновые изделия в виде перчаток.

Тусклая лампочка на высоком потолке отвечает за интимную атмосферу.

Закрываю замок, поворачиваюсь к Кате, смотрю, решая, с чего начать. Наверно, с самого больного и насущного?

Катя смотрит спокойно, изучающе даже. И меня снова прошибает каким-то внутренним ощущением неправильности ситуации. Моя нежная лаборанточка не должна так смотреть! Настолько холодно, тяжело даже…

Но вопрос гложет, не дает покоя, а потому я, не отрывая напряженного взгляда от Кати, делаю шаг вперед, заставляя ее попятиться и упереться задом в кривой шатающийся стол.

— Во что ты играешь? — спрашиваю без прелюдий, — и со мной, и с Кошелевым?

Сам внимательно отслеживаю реакцию, жду, может, отведенного взгляда, заминки…

А Катя снимает очки и спокойно смотрит мне в глаза.

Неправильно! Неправильно смотрит! Ведет себя неправильно!

— Никита, ты от меня что хочешь? — голос ровный, слишком ровный даже…

Меня кроет диссонансом, да настолько, что волосы приподнимаются на загривке. Напряжение огромно, и ее ответ вопросом на вопрос бесит.

Она играть со мной решила, что ли?

Так нихера не выйдет!

Я веду!

— Ты знаешь, — отвечаю таким же ровным тоном, а затем все же не сдерживаюсь. Она так близко, смотрит снизу вверх. А взгляд холодный. Не Катин! И мне дико хочется этот взгляд убрать, вернуть ту, прежнюю лаборанточку, растерянную и горячую. Это желание непреодолимо, а обстановка располагает, причем, вообще не к беседе. И я опять поступаю, как дурак. Беру ее за плечи, тяну на себя и добавляю, уже предупреждая, что намерен делать сейчас, — тебя хочу.

Катя тихо вздыхает, но почему-то не сопротивляется.

Ни, когда вжимаюсь губами в нежный изгиб шеи, ни, когда усаживаю ее на шаткий стол. Ни, когда задираю юбку вместе с халатом до талии, выискивая жадными руками то, что нужнее сейчас всего на свете, дурея, сходя с ума от вкуса, такого знакомого, сладкого, родного, в отличие от взглядов и тона этого странного…

Не хочу про это думать, не хочу!

Не желаю вспоминать, кто на меня так смотрел, кто говорил так со мной, немного снисходительно, уверенно, свысока…

Не хочу.

Она пахнет Катей, она подается ко мне, как обычно, раскрывается, позволяя все с собой делать!

Грудь прощупывается через халат и блузу, соски острые, возбужденные. И внутри она горячая. Как всегда для меня! Это сносит крышу окончательно, под тихий, судорожный вздох Кати, я захожу на полную длину, перехватываю обе ладони и завожу за спину, упираю их в стол, припечатываю, сильнее выгибая податливую девочку себе навстречу, заставляя ногами обхватить за бедра.

Каждое движение в ней — нирвана, кайф невозможный. А еще — дополнительный аргумент в мою пользу. Она позволяет, она горячая такая, она хочет тоже… Значит, я прав! А все эти взгляды, все эти слова… Это просто потому что я придурок и до сих пор не могу отпустить ситуацию годичной давности.

Вроде же отпустил, вроде забыл все… Катя и помогла забыть! А все равно нет-нет, да проскочит, птср гребанный…

Но ничего, ничего… Все пройдет, все…

— Все пройдет, — шепчу ей на ушко, двигаясь все сильнее, все размашистей, не сдерживаясь уже, прикусываю нежную мочку, изгибаю Катю еще больше, потому что хочется на полную, до дрожи, до самого дна!

Стол трясется и размеренно лупит о стену, с нее на нас сыплется труха, Катя тихо стонет, уткнувшись мне лбом в плечо, а я чувствую, что еще немного и просто с ума сойду, тут, в этой старой подсобке, от счастья, от того, что она — моя, эта девушка с наивными, красивыми глазами и нежными губами.

Кончаю я долго, так, что голова отключается на пару мгновений. Вжимаюсь зубами в белую сладкую шею, рычу от удовольствия.

А затем медленно, с наслаждением, целую мокрые раскрытые губки, не сразу понимая, что что-то не то происходит…

Аккуратно опускаю Катю, пытаясь отдышаться, и тут в голову приходит осознание, что она за все время секса так и не прикоснулась ко мне. А еще она не кончила. Горячая была, мокрая, но не кончила…

Приподнимаю ее за подбородок, внимательно смотрю в лицо. Мокрое от слез.

Блядь, вот этого я вообще не ожидаю.

Что не так?

Катя раскрывает зажмуренные глаза и выдыхает:

— Ну что, получил своё?

— Катя, прекрати… — получается почему-то беспомощно. Я реально не знаю, что сказать…

— Да, конечно я прекращу! Сейчас всё это прекращу, — шепчет Катя, чуть отталкивая меня , спрыгивает со стола, поправляет одежду и достает из кармана халата телефон. Что-то там набирает и включает запись:

« — Давай на спор, бабло ставить не будем, просто это уже дело принципа.

— Ты пойми, Кирсанов, трахнуть девушку не проблема. Проблема в том, чтобы она потом осталась с тобой на утро и на следующий день. Именно такая, как она… А не твои силиконовые няшки.

— Котик, это все неправда…

— И у меня, между прочим, в отличие от тебя, серьёзные намерения».

Самый смак нашего разговора, ещё и с голосом Окси. И вырезано из контекста, то, что у меня тоже серьёзные планы… Многого Катя не услышала… Зато поняла, какой у нас Кошелев солидный мен.

Проклятый разговор, который разрушил мою жизнь.

Я сам себя разрушил.

И что мне теперь делать? Насильно задержать её здесь? Убеждать, что это все не так, как она услышала? Опять трахнуть?

Да даже в голове у меня эти оправдания звучат жалко.

— Отпусти меня, пожалуйста, — тихо и как-то безжизненно просит Катя, смаргивая слезы, — Никита, я тебя очень прошу, не надо больше. Не преследуй, не разговаривай со мной. Все.

И так это продирает по позвоночнику, что осознаю по полной: я ничего не могу сделать сейчас. Вообще ничего.

Опускаю руки и делаю шаг назад.

— Кать, он вынудил меня это сделать.

Бля-я-я, отличная фраза просто, потрясающая! Как я вообще её выцеживаю из себя? Как она в голове у меня прорисовывается, блять?

Слабак гребанный…

Но все же говорю то, что хочется в этот момент. Правду, чистую правду, которую она, наверно, и не поймет в этом океане лжи.

— Это ничего не значит. Я люблю тебя и хочу прожить с тобой всю свою жизнь.

Звучит глухо и жалко.

Я сам жалок сейчас.

И Катя это видит, понимает и… Ничего не говорит больше.

Поворачивает ключ в замке и выходит, аккуратно закрывая за собой дверь.

Я же прислоняюсь спиной к холодной стене, смотрю на старый, пожелтевший потолок.

И не двигаюсь, пока меня не находит здесь старуха уборщица и не выталкивает прочь.