Я трогаю войну руками

День рождения

Мы с дочкой, Ясей, гнездимся у окна в госпитале. Распаковываем торты. Надуваем шары.

Медсестра, Алина, готовит таблетки для вечернего обхода. Смотрит на наши приготовления одобрительно:

— Сейчас будет праздник?

Я киваю. Дочь тоже. Сказать не получается ни слова — в горле щиплет. И надо спешить. Вдруг кто выйдет из палаты и сюрприза не получится.

— День рождения? — спрашивает медсестра.

Я киваю снова. Конечно, день рождения. Догадаться нетрудно: шары надуты, свечи вставлены в торты. Три. Два. Один. Свечи зажжены. Можно начинать.

Мы заходим в одиннадцатую палату. Сегодня — после очередной операции — Саша здесь. Он смотрит на нас с дочкой так, будто лишился дара речи. У него такие глаза… Будто ему снова семь лет и вся жизнь впереди. Он не ждал нас. И не ждал дня рождения. И вообще давно не ждал ничего. А тут и торты, и свечи, и желания, и шары.

И обалдевшие соседи по палате:

— Санек, у тебя что, день рождения?

Саша кивает.

Будто вспоминает вдруг: да, точно. День рождения.

— А где вы зажгли свечи? — спрашивает Саня.

— На посту медсестры, — говорю я. — Алина нам сама предложила.

Саша задувает свечи. Загадывает желания. Я пытаюсь петь «Пусть бегут неуклюже…». Голос срывается. Понимаю — не стоит и начинать.

Включаю видео. Снимаю памятный репортаж:

— Александр, сегодня вы отмечаете день рождения. Вам тридцать один год. Что вы пожелаете себе в этот день?

— Скорее восстановиться, — улыбается в камеру Саня.

— Что сделаете, когда вернётесь домой?

— Обниму родных, — говорит Саня.

— Ну, это понятно, — сдаюсь я и выхожу из образа репортёра. — Я так вообще уже готова, чтоб ты меня обнимал двумя руками.

— Я тоже готов, — говорит Саня. — Вот увидишь, руку восстановят, и обниму!

Свечи плавятся. Всё сбудется. Обязательно сбудется.

В палату заходит медсестра. Смотрит на Сашу, показывая ему на шприц в руке. Саша молча приспускает штаны на бедре. Медсестра колет. Это наше чёрно-белое немое кино. И хорошо, что оно есть. И что оно такое. Наш уголок мира посреди войны.

Саша даже не морщится. Возвращает штаны на место. Вся сцена занимает несколько секунд. Внутри неё нет неловкости. Кажется, даже у Яси нет неловкости.

— Что тебе сегодня колют? — спрашиваю Сашу.

— Антибиотики после операции.

— Отлично, — говорю. — Значит, чокаться будем ананасовым соком. Разливай.

— Сейчас схожу в столовую за чашками, — говорит Саня и выходит из палаты.

Он возвращается. Мы разливаем сок — на всех. И снова зажигаем свечи на торте. На тортах. По волшебству спички чёрно-белое кино превращается в цветное.

Тортов два. На одном буквы С Д Н Ё М, на втором — Р О Ж Д Е Н И Я. Свечи горят. Красиво.

Мы сидим кругом. На кровати и стульях. Я, Яся, Саша. Напротив Сашиной кровати полулежит на койке Родион. Нога в гипсе по бедро. Лет тридцать пять, смуглый, во рту — золотой зуб. Из-за этого зуба улыбка у Родиона кажется дерзкой, даже нахальной.

Роман лежит на койке, примыкающей к Сашиному изголовью. Он лежачий, а прямо сейчас в него вливается капельница. Роману лет двадцать пять. Коротко стриженный «ёжик». И будто неверие в глазах, что его берут на этот праздник. Вот так, лёжа в другую сторону от нашего импровизированного стола, развёрнутого на Саниной тумбочке.

Ещё одного бойца нет в палате, вышел покурить.

Я спрашиваю:

— Ребята, а как зовут того парня? — показывая на пустующую кровать.

Они пожимают плечами.

— Не запомнил, — говорит Саня.

— Мы его зовём Братишка, — говорит Родион.

Яся усмехается.

Я понимаю Саню. После тридцати девяти операций память здорово ухудшилась. Это раз. После полутора лет в госпиталях — ранение он получил 28 июля 2022 года — стало понятно — всех соседей не упомнишь. Саня помнит и записывает контакты тех, у кого похожие ранения. Чтоб сравнивать курсы. Чтоб смотреть на перспективы. Чтоб учиться друг у друга.

Мы чокаемся ананасовым соком.

— За тебя, Саш!

Он снова чуть не плачет.

Мы делим торты. Всем по два кусочка. Включая Братишку. И половина торта медсёстрам — протягиваю его на тарелке Алине, которая зашла посмотреть на капельницу Романа. Хватит всем.

В палату входит Братишка.

— Привет, — говорю, — отмечаем Санин день рождения. Тебя как зовут?

— Сулейман.

— Что означает «Сулейман»? — спрашиваю с улыбкой.

Парень хмурится. Не улыбается. Объясняет мне сурово:

— Ничего не означает. Это имя такое в Дагестане. Сулейман.

Я лезу в телефон. Говорю:

— Сулейман — значит «мирный». Ну, за мир?

— А мы только что вернулись из Дагестана, — глядя на Сулеймана, говорит Яся. И добавляет, предчувствуя вопрос: — В Дербенте были.

— А я из Кизляра. Где ещё были?

— Были в Кубачах. В Гунибе были. Были на Сулацком каньоне. На бархане были. И по мелочи, — говорит дочь.

— Да я просто так спросил, — смущается Сулейман. — Сам-то я нигде не был. Я ж не путешествую по Дагестану, не разглядываю его. Я просто там живу, работаю. Таких названий даже не слышал. Ну, кроме Сулацкого каньона. Его все знают.

Мы снова чокаемся ананасовым соком.

— За мир. За Победу!

Яся купила вкусные торты.

После Дагестана и дагестанских чуду я не съела ещё ни кусочка хлеба. Не хочется. Ребята едят торт «Три шоколада», а мы с Ясей и медсёстрами манговый. Ноль глютена, сплошное суфле. Как будто это сейчас хоть сколько-то важно.

— Саш, — говорю я, — вспомни какой-то свой день рождения!

— Слушай, всё забывается. Будто стёрлось из памяти. Но вот помню такой день рождения — я мелкий был. И мне подарили машинку на радиоуправлении. Вот её помню.

— Я тоже машинку помню, — смеётся Роман. — Наверное, все мальчики помнят свою первую машинку на радиоуправлении. Сын будет, я ему тоже подарю. И он запомнит.

— А я, — говорит Сулейман, — помню свои пятнадцать. Пришли пацаны в гости, мои друзья. Мама торт вынесла. Мы поели торт. Попили чай. И пошли в спортзал. И весь вечер боролись, катались на матах. И я боролся. И думал — ни фига себе. Мне пятнадцать. Какой я уже взрослый!

— А я помню торт, когда мне было лет пять или шесть, — говорит Родион. — Мать заказывала его на кондитерском комбинате. Короче, это был торт размером с целый поднос. Огромный. И он назывался «Город». Там были дома из крема. Мосты. Тротуары. Ещё что-то такое. И он был очень красивый. А я не давал резать этот торт. Не хотел, чтоб мой город рушили. Ну это было то время, когда торт — значит день рождения. А мандарины — значит Новый год. Тогда не было тортов, как сейчас, — хоть каждый день ешь, — вспоминает Родион. — Как я вцепился тогда в него! А родителям неловко было перед гостями. Они потерпели мои крики: «Не дам, не дам», а потом р-р-раз — и порезали ножом на куски. Вот ревел я тогда! Сейчас, когда там города рушатся, я так не реву.

— А ты откуда? — спрашиваю Родиона.

— Самарская область. С Волги я.

— Мы тоже с Волги, — говорит Яся. — У нас бабушка и дедушка живут под Тверью.

— А! — машет рукой Родион. — Это исток. У вас там узкая Волга. Ногами перейти можно, по щиколотку будет. А у нас широченная!

— Это ты ещё в моей части не был, — говорит Родиону Роман. — Я в Камышине служил. Я просыпался в части, смотрел — а у меня из окна Волга шириной восемь километров!

— Вот прямо-таки восемь! — не верю я. — Ну не знаю. Может, шесть. Гагарин из Камышина, — говорю зачем-то я. Будто первые космонавты рождаются исключительно там, где Волга необъятная. Как космос.

Я беру в руки телефон. Иронично сообщаю Роману:

— Пишут, что у тебя всего пять километров Волга. Но зато в Куйбышевском водохранилище самая широкая часть Волги располагается, сорок километров.

— Я не замерял, — говорит Роман. — Я на глаз. Смотришь, как кораблики туда-сюда ходят, и не веришь, что они реку пересекают поперёк. Другой берег — ого-го где!

Мы молчим. Думаем про нашу великую страну. Где такие реки. Я думаю про ширину Волги в сорок кэмэ — это же ого! Ого-го даже! Это не представить себе даже.

В палату заходит медсестра Алина. Улыбается:

— Спасибо за торт!

В руке у неё бритва. Она протягивает бритву Сулейману:

— Вам надо к завтрашнему утру побрить колено.

Приподнимает свою ногу. Показывает: «от» и «до». Жест захватывает бедро и часть голени. Сулейман смотрит вопросительно:

— Я не знаю. Я никогда не брил колено.

— Теперь побреете. Перед операцией. Завтра будут оперировать.

— Понимаете, — говорит Сулейман с напором, — я из Дагестана. У нас там мужчины не бреют колени!

— Понимаю, — терпеливо кивает Алина. — В Петербурге перед операцией можно спокойно брить колено, даже если вы из Дагестана.

Сулейман смотрит на меня и зачем-то начинает объяснять:

— Понимаете, у меня три брата. Они все на СВО сейчас. Один брат вчера домой приехал, в отпуск. Их до границы добрасывают на технике, а дальше — домой — как хочешь добирайся. Он такси взял, за сорок тысяч доехал. Я бы тоже пошёл воевать. Как братья. Как все здесь. Но меня не мобилизовали по ранению. Я ранение в Сирии получил. До сих пор лечусь. Вот, завтра операция.

Я киваю.

Торты доедены. Сок допит. Разговор стихает. Парни погружаются в свои телефоны.

Яся достаёт «Уно». Мешает карты.

Саша улыбается. Две недели назад он проиграл Ясе во все настольные игры, что были у нас дома.

— Готовишься проигрывать? — спрашивает ехидно Яся.

— Посмотрим, — улыбается Саша.

— Чего боишься? — спрашиваю я. Спрашиваю будто про игру. Но, понятное дело, не про игру. Саша тоже это понимает.

— Я того же боюсь, что и все здесь, Ир. Вы любого можете спросить в госпитале, что всего страшнее. Все ответят — улица. Это в госпитале хорошо — мы тут все в одинаковых условиях, ржём друг над другом. Нет ноги, нет руки — не проблема. А выходишь на улицу, начинаются взгляды. Кто смотрит с сочувствием — ужас. Кто смотрит с ненавистью — ужас. А не выходить на улицу нельзя. Вот только от вас сочувствия и жалости не дождёшься. И это прямо отлично. Только так и можно, — говорит Саша.

Я обнимаю Сашу:

— Ладно, — говорю, — проигрывай Ясе. Повезёт в любви, если полностью проиграешь. Я в пятнадцатой палате.

— Нет, — говорит Саша, — ещё один тост. Мы ж не выпили за Восьмое марта! За вас с Ясей!

Саша разливает в чашки остатки сока. Мы чокаемся.

— Пусть у вас всегда всё будет хорошо! — говорит он.

— Игорь вчера звонил, поздравлял, — говорю я. — А потом ещё видео поздравительное прислал.

— Какие новости?

— Новостей две. Первая — получил от нас посылку. Благодарит. И обещает победить. Вторая — обещает победить, потому что женский праздник.

Я включаю видео.

На видео Игорь в камуфляже и с автоматом в руках улыбается в камеру: «Дорогие женщины, красавицы и умницы! Спасибо, что вы есть у нас! Ради вас мы живём. Ради вас мы сражаемся на поле боя. Вы даёте нам силы. Вы держите наш тыл. Женщина — это берегиня домашнего очага! Мы ради вас, ради детей всё это делаем! С праздником! Целуем и обнимаем! Здоровья, любви, благополучия! Всем мир!»

— Красиво сказал, — выдыхает Саша. — Я б тоже так хотел. Ну считай, что Игорь это за нас всех пожелал. С праздником вас!

Саша обнимает меня. И я ухожу к мужикам в пятнадцатую.

В пятнадцатой сегодня развал-схождение. Мировой заговор. Егор решил худеть. Скоро домой, а лежачий режим повлиял на вес. Надо возвращаться в форму. Всё бы ничего, но Володя угощает всех пирожными. Одна надежда на меня.

— Нет, — говорю, — не могу. Я сейчас на третьем этаже отметила день рождения одного бойца. Три клинические смерти. Выжил. Праздновали.

— Выжил? — с удивлением переспрашивает Володя.

— Выжил, — говорю я. — Иначе б не праздновали.

Володя молчит. И глухо говорит:

— Я тоже выжил. Там, где не выживают. Свой миномёт взорвался. От нашей же мины. Меня, видишь, в клочья. Второй паренёк — лёгкий трёхсотый. Третий — двести. А я выжил. Сейчас подлатаюсь — и обратно.

За окном сумерки. Бойца с койки слева рвёт. Организм не принимает это количество лекарств.

Боец выключает свет, чтобы не раздражать глаза. Если больше сделать ничего нельзя.

Я работаю в темноте с Женей. Ему двадцать три. Ранило второго марта. Диагноз и прогнозы Жене врач не говорит ещё. Нечего сказать. Как организм себя поведёт.

Спешить некуда — вся эта история надолго. Пока только промывают рану на руке и колют антибиотики. Но я смотрю на ранение и вижу: локтя нет, раздробило. Как у Саши. Тут дел года на полтора. При хорошем раскладе. С перерывами на отпуск домой между операциями.

— Я сам из Луганска. Мы с отцом были в ополчении, как всё началось. Мне, считай, тогда было тринадцать-четырнадцать лет. Защищали свою землю, как могли. А потом у отца инсульт случился. Он оклемался, но не очень. Ходит плохо. Ногу подволакивает. Мать с ним — дома. А я пошёл. Заключил контракт. Всё нормально было. Но потом приказ — наступление. Ребят не хватало. И меня с артиллеристов перевели в штурмовики. Командир вызвал. Извинился. Ну и вот. Но как есть, что делать. Это ж война. Подлечусь — и домой. Девушка у меня. Географию преподаёт в шестых-седьмых классах. Мои друзья её так и зовут — Географичка. Мы уже кучу лет вместе. Вернусь с ранением — сделаю предложение. И между госпиталями поженимся. Хоть радость ей будет. Хоть начнёт думать о чём-нибудь, кроме обстрелов. И платье себе выберет. А мои дед с бабкой сказали: как только я женюсь, свою квартиру отдадут. Вот и заживём. Дел полно — осталось только подлататься. Я ж техникум закончил. Мастер по сварке. Всё у меня будет. Руки у меня хорошие. Надо только победить. Ну да, больно. А кому не больно. Вот вы сейчас здесь руки держите — и сразу легче.

В темноту палаты заходят Яся и Саша.

Саша говорит:

— Мы нашли вас! Я проведу Ясю до гардероба.

Я киваю.

Яся говорит:

— Доберусь до дома, напишу.

Я киваю. Ничего, что в палате сумерки — свет из коридора делает их прозрачными. Спустя пять минут Саша возвращается и говорит мне смущённо, заговорщическим шёпотом:

— Я выиграл пять раз. А Яся всего один.

— Ничего, — говорю. — Это эффект дня рождения. Вот и выиграл. Тебе всё равно повезёт. В любви. И вообще. Вот увидишь.

Саша кивает. И выходит гулять по коридору. Ждать меня.

В коридоре стоят заправленные бельём каталки. Заправленные бельём кушетки. В палате сегодня пустовато. Три койки свободны. И это плохой знак. Троих выписали сегодня, в воскресенье. Обычно отсюда переводят в другие госпитали в будни, после обхода врача. Сегодня спешили освободить места. Для тех, кому потребуются срочные операции.

Когда я заканчиваю работать с Егором, Женей и Володей, мы с Сашей спускаемся в гардероб. Там на скамейках сидят притихшие курсанты. Человек двенадцать.

«Мужики, мне переодеться», — говорю я, снимая с вешалки джинсы.

Гардероб мгновенно пустеет.

Спустя пару минут я выхожу в коридор. Уже в пуховике и шапке. Даром, что на календаре весна. Холодно.

В коридоре меня ждёт Саня — с моим рюкзаком на плече. Рядом с ним — толпа курсантов:

— Вам помочь чем-то?

Качаю головой. Я не знаю, чем курсанты могут мне помочь. Мне ничем не помочь сейчас. Саня обнимает одной рукой.

— Спасибо за всё, Ира. Спасибо вам за всё. И Ясе.

Волшебство растворяется в воздухе. Праздник закончился.

— Ир, — вдруг вспоминает Саша, — помнишь нашего полковника? Который нас привозил на концерт?

Я киваю:

— Конечно, помню.

— Он на фронте сейчас, за ленточкой. Воюет. Очень крутой полковник. Я так ему благодарен за всё.

— Помолимся, — киваю я. Вспоминаю, как зовут полковника. Вспоминаю, как полковник обнял меня на концерте. Как мы фотографировались.

А на следующем концерте, куда полковник привёз уже других парней после ранений, мы встретились как родные.

— Ир, — сказал полковник. — Мне б пятьдесят граммов. Так устал от всего.

Я кивнула, открыла рюкзак, достала фляжку:

— Кедровка от папы.

Полковник глотнул. Громко выдохнул. И заключил:

— Спасибо вашему папе, Ира. Хорошо он вас воспитал!

Я вспоминаю его. И про себя говорю: «Господи, защити полковника Рустама Мидхановича. И его парней. Защити и приведи к Победе».

Саша кивает на курсантов:

— Борт приземлился. Едет в госпиталь. Будут транспортировать раненых по отделениям и операционным.

Саша идёт провожать меня до калитки госпиталя, накинув бушлат. Я смотрю на группу крови и резус-фактор и повторяю — как тогда, полгода назад:

— Мы с тобой одной крови.

У нас одна группа крови. Один резус-фактор. Четвертая отрицательная.

Саша обнимает меня одной рукой.

Мы слышим «уа-уа» скорых. Видим свет мигалок. Наскоро прощаемся — чтоб не мешаться под ногами. И так мне больно от всего этого… От этого нескончаемого конвейера боли, ужаса, ампутированных ног и рук. И так мне гордо за каждого бойца, кто приближает Победу. И платит за неё собой.

Я спешу выйти из калитки, чтоб не мешать паркующимся машинам. И знаю, почему в первый же свой выходной я снова приду в госпиталь.

Потому что вместе победим.

Иначе никак.

9 марта 2024 года