Я трогаю войну руками

Саша и Радио-Паша

Со вчерашнего дня телефон разрывался сообщениями: «С Днем защитника Отечества!» Писали близкие и далёкие. Те, кто сейчас в госпитале. И те, кто уже дома. И те, кто на фронте.

Я поздравляла в ответ. И удивлялась: как этот вдруг праздник стал моим? Он был дедушкин. Дедушки — оба — воевали. Павел был лётчик, Фёдор — артиллерист.

Но дедушка Федя ещё и отмечал 23 февраля как день рождения.

Я знала семейную историю. Дедушка Федя родился в феврале, в деревне Нейво-Шайтанка, это на Урале, под Алапаевском. А тётенька, что регистрировала детей, приезжала в деревню раз в месяц. И вот она приехала, и всех мальчиков, кто родился в феврале, записала двадцать третьим числом. В день Красной Армии.

Потом этот день был папин. Папа — старший лейтенант. Он в моём детстве на сборы уезжал на целый месяц, на переподготовку.

А теперь — вот ведь странно. Это и мой день тоже.

Я смотрела в окно такси на смурной день — то ли снег, то ли дождь.

Смотрела на телефон, раскалившийся от сообщений.

Думала, что вот уже два года идёт война. Точно же. Сегодня ровно два года! И мы едем всей семьёй в выставочный комплекс на спектакль, который поставлен по моей книге. Вот же! Повороты жизни…

На афише были большие буквы: «РАДИО-ПАША».

С героем спектакля я познакомилась в прошлом году. Я тогда первый раз пришла в госпиталь. Старшая медсестра завела меня в палату, где был тяжело раненный Дмитрий. Сказала:

— Работайте.

Мне было страшно. Волнительно. Ответственно. Из Димы торчали провода и катетеры. Рядом стояла его жена Галя. Я Пашу-то не сразу и заметила. А когда заметила, стало ясно — прямое попадание. В яблочко. То есть в сердце.

Паша шутил, ржал, комментировал всё, что слышал, — и как только я расслышала его речь, поняла — Таганрог. И не ошиблась. Так всё и началось.

Та встреча — и Дима, и Паша — перевернула мой мир.

Дима выжил. Несмотря на то, что это было непросто. Мы встречаемся в Питере. Обсуждаем дела. Он руководит Союзом Добровольцев Донбасса в Петербурге. И приходит ко мне на массаж — когда культя ноет.

А Паша… звонит иногда из Таганрога. Называет меня «Всемогущая». Хохочет в трубку. Не жалуется никогда и ни на что. И живёт так же, как в тот день, когда он очнулся в реанимации после ампутации и решил, что будет счастливым каждый день. Даже без ноги. Паша счастлив.

Когда я слушала Пашу и его «Я буду счастливым всегда!» — я поняла, что хочу об этом рассказать вслух. О Паше. О его истории. О нашем детстве, что проходило на соседних улицах. Так всё и началось.

…Сейчас на афише были огромные буквы: «РАДИО-ПАША».

Я сделала снимок. Выслала ему. Он не в сети. Ещё бы. Отмечает.

Не успела убрать телефон в карман, как он пиликнул сообщением. «Ир, меня отпустили из госпиталя в увольнение. Увидимся на спектакле! До встречи!»

Меня будто обожгло — это написал Саша из Старого Оскола. Сердце билось горячо и сильно. То, ради чего. Тот, ради кого. Ради кого это всё делается.

Впрочем, вчера тоже было ради кого. Вчера был спектакль в Доме актёра. Я сидела среди зрителей. Смотрела на сцену, как зритель. Переживала всё из зала. Вдох. Знакомство с Пашей в госпитале. Когда оказалось, что мы оба из Таганрога. Выдох.

Вдох. Сцена боя. Выдох.

Вдох. Осваивание протеза. Выдох.

Вдох. Пашина выписка. И мой разговор с Богом в финале.

Эти строки — как молитва — рождались во мне прошлой осенью. Рвались из груди в небо. Звучали набатом и стуком сердца.

— Бог, Бог! Я же о другом. Я — чтобы качать детей. Готовить беременных к родам. Убирать спазмы в спине. Проверять у детей уроки вечером. Будить поцелуями утром. А потом, днём, разблокировать седалищные нервы и поясницы. Я для этого. Я же знаю, что я для этого.

И сверху, оттуда, Бог смотрел на меня терпеливо:

— Справишься, девочка. Никто не мешает тебе готовить беременных к родам. Дети всегда будут рождаться. Никто не мешает проверять уроки вечером и будить дочку и сына утром поцелуями. А седалищный нерв — это и вовсе святое. Просто сейчас, девочка, война. И потому ты справишься. Ты справишься. Тебе это по рукам. По рукам. Восстановление после осколочных ранений. Ампутаций. Операций. Ты можешь. Можешь давать силы. И любовь. Можешь вдыхать жизнь. И давать новые смыслы. Ты можешь.

Помню, как я чувствовала Бога за спиной:

— Ты справишься, девочка!

И соглашалась. И отвечала — то ли Ему, то ли самой себе:

— Я справлюсь. Я уже делаю это.

Вдох. Выдох. Аплодисменты. Цветы. Всхлипывания. Конфеты. Объятия. Фото на память.

В одной руке у меня было пять букетов. В другой — пара пакетов с конфетами. И тут подошла зрительница из первого ряда. Говорит: «Мне вам надо кое-что передать». А у меня нет третьей руки. И я смотрю по сторонам, что ближе — кресла, чтоб там разместить цветы? Или сын, который сможет всё унести в гримёрку?

Отдала цветы и конфеты сыну. Смотрю на зрительницу — женщина моего примерно возраста. Блондинка. Паспорт показывает. А там написано: «Таганрог». Ну, всё ясно. Наша с Пашей целевая аудитория.

— Я с Четвертой Линии, — говорит женщина.

А Четвертая Линия — это наш район, Северный посёлок. Всё рядом. И бабушкин дом. И Пашин. Соседи считай.

Женщина говорит:

— У меня сын воевал на СВО. Раненый вернулся. И когда вернулся, вот эту вещь мне передал. Говорит, она защитила его там. Теперь я вам её даю. Вам нужнее, Ира, в госпиталях. И жизни.

И вкладывает мне в руку эту вещь.

— Сын восстановился? — спрашиваю.

— Слава богу, — кивает женщина.

Я ладонь открываю — а там — будто жетон военнослужащего. На цепочке, которую выдают в военкомате. Только без номера.

Я поворачиваю «жетон» другой стороной — и вижу не цифры. А лик. Узнала! Икона Тихвинской Божьей матери.

Я сразу на себя и надела. Как будто воинский жетон. Но икона.

И вот я второй день под покровом Богородицы.

Саша пришёл в зал и сел рядом со мной. На второй ряд, сбоку.

Я смотрела на Сашу и сверяла курсы.

Я смотрела на Сашу и понимала: мы с режиссёром попали ровно в ту точку, куда целились. Саша хохотал в тех же местах, что и Радио-Паша. И сдерживал слёзы, как мог, — там же, где и Паша. И снова хохотал. Хоть речь на сцене была не про него. Но я смотрела на Сашу и понимала: этот спектакль — и про него тоже. Как мы и хотели.

…И внутри было горячо-горячо. И понятно — прямо сейчас я нахожусь в правильной точке своей жизни. И сердце бьётся. И щёки горят. И впереди — что-то такое настоящее, сильное, большое.

И всё, что происходит — это знак, что я нахожусь в той правильной точке, где можно оказаться только в одном случае. Если не свернула на пути. Не сдалась. Не проиграла себе. А наоборот — шла навстречу ветру, протягивала руку тем, кто нуждался, просыпалась по будильнику, пила ненавистный кофе, находила смешное там, где было отчаянно грустно — и вот. Я здесь.

Только непонятно, что нужно испытывать? Здесь. И сейчас. Ну, кроме того, что это то самое правильное место.

Я испытывала усталость. Благодарность — себе, людям, что были рядом, Богу. То есть сначала Богу, а потом всем остальным. Желание остановиться и отрефлексировать всё. Желание одновременно расплакаться, рассмеяться, отлупить что было сил боксёрскую грушу, прыгнуть вниз со скалы, вынырнуть — и проснуться обнулённой. Выдохнувшей. Счастливой.

Я успокоила себя: всё будет. Всё будет вовремя. Вот победим — и тогда будет смех, слёзы, обнуление…

И тут началась сцена боя.

И Саша вцепился мне в руку:

— Ира, не бойтесь. Не бойтесь!

Саша хотел защитить меня.

Но я знала, что там будет, в этой сцене боя. Я же знала Пашу. Знала его историю. Я писала эту книжку — и представляла себе сцену боя до миллиметра. Я знала, что вот сейчас шаг — и Паше под ноги прилетит ВОГ. Казах из сарая просигналит Зёме и Вязю, что Паша трёхсотый. Вязь со второй попытки проколет промедол. Зёма и Вязь затащат Пашу в сарай, и… Мы сидели с Сашей, держась за руки. И я чувствовала, как всё правильно происходит. Будто — стоп, Вселенная на паузе! — запомни этот момент, когда…

…Когда я сижу в огромном зале. На сцене спектакль по моей книге. В холле афиши. Сын на сцене. Дочь — помощник режиссёра — в кулисах. Мужчина — за пультом, где выводят на сцену свет. Рядом со мной сидит воин, который перенёс три клинические смерти, чтоб увидеть, что всё не зря. И что мы победим.

И в этот момент мне нужно было встать и выйти из зала. В боковой выход. Не мешая никому.

С самого начала был такой план: на этом моменте я выхожу в левую дверь, забираю микрофон у звукорежиссёра, обхожу сцену сзади и отдаю микрофон дочери. Через три минуты мой сын с включённым микрофоном и гитарой должен выйти на сцену. Сын играет Пашу в детстве, и микрофон был нужен для гитары. Чтоб артист, что играет Пашу, спел.

И вот я выхожу из зала. И — щёлк! — из сцены боя, из горячей ладони Саши — оказываюсь в пространстве выставочного комплекса. Будто выныриваю. И забываю на миг, зачем вышла.

…Когда выныриваешь, набираешь воздух в лёгкие, будто забываешь плыть дальше. Потому что солнце, и небо, и воздух — всё такое, забытое там, на глубине, что хочется ощутить это. Хотя бы на пару вдохов, а не на один вдох.

Выдох. И я в пространстве выставочного комплекса. А там машины. Военные. Грузовики. Мастер-классы по дронам. Взрослые. Дети. Толпа.

И над всей этой толпой — голоса из спектакля. По сути — из аудиоспектакля.

И будто мой голос — голосом актрисы — поверх всего:

«…Мне хочется запомнить все наши разговоры до последнего слова. Хочется поместить это себе в память, весь этот вечер. Чтоб потом записать, рассказать, и чтоб Пашин голос услышали все. Те, кто сегодня молится о Победе. Кто плетёт сети. Кто вяжет носки. Делает окопные свечи. И чтоб те, кто вернулся домой без ног и рук, услышали тоже. Что всё не зря. Что и без ноги будет жизнь, и она будет счастливой. Она будет другой, но точно будет настоящей. Я хочу, чтоб все почувствовали, мы — одна семья. Одна Россия. Выстоим, когда там, за лентой, у нас такие Паши».

…Я почти забыла про микрофон. Я стояла среди этих сотен людей в центре выставочного комплекса. И знала, что я должна что-то испытывать сейчас. Что-то такое. Настоящее. Большое. Потому что прямо в этот момент, здесь и сейчас, происходит это настоящее.

И сын на сцене.

И Саша в зале.

И чьи-то жены и матери в зале достают платки из карманов.

А голос поверх толпы продолжает рассказывать зрителям нашу с Пашей историю:

«…Я смотрю на Пашу с восторгом. И не сразу понимаю, какой ноги нет — такой он теперь ладный.

Я делаю шаг вперёд — и попадаю в объятья. Кажется, так прощаются на перроне. Когда уезжаешь куда-то надолго, но обещаешь вернуться.

У Паши сильные руки. И сам он будто новый. Крепкий, высокий.

Хочется сказать что-то такое, что сразу в сердце. Минуя подстанции.

„У тебя, Паш, впереди красивая, счастливая, длинная жизнь!“ — выдыхаю я. „Прекрасная жизнь, — говорит Паша голосом Кости, артиста, что играет роль Паши. — Единственная. Самая лучшая. И у тебя тоже, Ир“».

А вокруг меня люди, люди.

И кто-то останавливается, чтоб расслышать все слова, чтоб не спешить.

Кто-то идёт к залу, на звук — потому что хочет не только услышать, но и увидеть. А это огромный, объёмный звук большого зала. Тот звук, что я раньше слышала на госпитальной койке. Потом слышала внутри себя. Потом — на ночной кухне — стуком клавиш по клавиатуре. И теперь он звучит набатом на весь мир.

— И впереди нас ждёт Победа! — это уже моя реплика.

— И мир! — заканчивает Паша-Костя на сцене. И в жизни также.

Я стояла среди толпы выставочного комплекса и не могла осознать это чувство. Когда спрашиваешь себя: «Что я сейчас чувствую?» А в ответ — только гул сердца. Бух. Бух. Бух.

Делай, что должен. Что должна.

И тогда я взяла микрофон у звукорежиссёра. Спустя минуту отдала его дочке. Она кивнула: принято. Я знаком показала: пока выключен. Дочь щёлкнула ногтем по включателю: уже включён.

Я вернулась. Села рядом с Сашей.

Мир вернулся на место.

А потом мы ехали домой на такси. Саше врач дал увольнение до понедельника. И мы ехали домой — сквозь магнитные бури, усталость, головную боль, эмоции, невыплаканные слёзы, тревогу, сквозь дождь и пробки. И Саша смотрел по сторонам и говорил, глядя на площадь Восстания и Московский вокзал:

— Вот здесь скорая стояла, когда меня везли в госпиталь. Вот это место я ещё помню, а дальше потерял сознание.

Мы ехали дальше, и на Литейном мосту Саша замирал:

— Вот на этом мосту я перестал дышать.

И тут же добавлял:

— Получается, этот мост я видел только на открытках. Тут ограда красивая.

Мы ехали дальше. И было понятно: победим. Вместе победим. А потом остановимся. Выдохнем. Осознаем. Расплачемся. И разберёмся, что там были за чувства. За эмоции. Махнём на тот необитаемый остров, где время остановится.

…А пока впереди были выходные, которые Саша проведёт в нашей семье — гуляй, братва!

Впереди будут горячий душ (руку Саше мы заизолируем пищевой плёнкой), горячие блины на завтрак и прогулка по ночному Петербургу на машине. Впереди будет массаж, много разговоров и тепла. Это всё будет впереди.

Впереди…

…Будут и разговоры про Сашин позывной. Его на фронте звали Тамада.

— Почему Тамада? — улыбнулась я.

— Когда стал командиром отделения разведки, — улыбнулся Саша, — мне дали позывной Коптер. Я же был оператором квадрокоптера. Но когда заехали «за ленточку», то поняли — рации прослушиваются, и по позывному легко догадаться, что работает оператор дрона. А это одна из первых целей противника. Мне дали задачу — поменять позывной. И тут пошла логика: квадрокоптер часто применяют на свадьбах, и парни решили, что я буду Тамада. Так и пошло.

Я улыбалась. Смотрела по сторонам. Думала, что нужно показать Саше город таким, каким его люблю я. Со Стрелкой, с «Авророй», с Каменноостровским. С разговорами и невским ветром.

Впереди было два дня выходных. Я придумывала план: так, нога у Саши уже восстановилась. Ну, почти. Ходит без трости даже. С руки сняли спицы. Есть с чем работать.

Я ещё много что могла придумать.

Впереди был целый сегодняшний вечер.

Зазвенел телефон. Игорь.

У меня тут же перед глазами встала его спина — со знаком «найк», рассказ про то, как пуля чирканула по спине, и обещание: «Иду на фронт. Будем работать. Много работы нас ждёт. Делаю, что должен».

Я слушала Игоря, а будто смотрела ему в глаза. У него был такой голос, с хрипотцой — что за голосом легко было додумать и улыбку, и щетину, и боль в спине.

— Ирин, с праздником. Отмечаем, да. Конечно. Тебе спасибо за поздравление! Наступлением отмечаем. Двадцать пять дней боевых. На передовой. На линии соприкосновения. Контузило меня. Защемило нерв. Сорвал спину. Лечусь. У нас контузия не считается за ранение. Массаж делают. Но другой. Не такой, как ты делаешь. Отмечаем, да, отмечаем. Я же участник Крымской весны — так что февраль у меня — это сплошные праздники. Семнадцатое. Двадцать третье. И впереди двадцать седьмое.

— Что такое семнадцатое и двадцать седьмое? — уточнила я.

— Ну, как? Семнадцатое — мы взяли Авдеевку. А двадцать седьмого отметим День вежливых людей. День сил специальных операций. Я ж участник Крымской весны! Мой праздник.

Я кивнула — сама себе. Вот же. День вежливых людей. Мысли сбились в кучу.

Но чем помочь со спиной? Какую мазь посоветовать? И да, Авдеевка.

Авдеевка!!!

— Ирин, — продолжал Игорь, — мы взяли Авдеевку. Взяли! Но тут ещё много работы. Можешь помочь? Я тебе скинул пару видео в Телеграме. Нужна помощь, Ир. Смотри туда в список, подумай, а позже спишемся-созвонимся. Я же знаю, ты можешь. А нам надо побеждать.

Я посмотрела в список и… как там говорят мужики на фронте? «Работаем, братья. Работаем». Я посмотрела в список и стала писать обращения в фонды и письма друзьям. Первой строкой в списке стоял тепловизор. Второй — квадрокоптер. И много что ещё.

В ночи я написала Игорю: «Вместе победим».

Рядом сидел Саша. Пил чай. Говорил:

— Вот же как. Игорь лежал в пятнадцатой палате. Теперь я. И мы оба с тобой рядом. Вот же как бывает, Ир, надо же.

У Игоря в ночи была связь. Не мигающие сигналы, а настоящая связь: видно, отлёживался чуть в стороне от линии фронта.

Была связь — и потому Игорь писал про гайморит и головные боли. Днём не сказал. Как бы не первой важности новости. А в ночи советовался: что делать? Что пропить? Что прокапать?

Я писала про антибиотики и капли с антибиотиком в нос. Здесь, на берегу, не осмелилась бы прописывать антибиотики. Посоветовала бы сделать анализы и сходить к врачу. Там — другое дело. Там — кроме меня у Игоря никого рядом не было.

Игорь кивал:

— Принято. Завтра куплю.

Я писала: «Выздоравливай!»

Он бодрился: «Это непременно. Нам же побеждать!»

Я писала: «Спасибо за Авдеевку, Игорь. Спасибо!»

«Эта операция войдёт в учебники по военному делу», — писал он.

Я молчала.

Знала, что Игорь не станет говорить лишнего. Сидела с телефоном в руках. Ждала… «ИСА печатает». «ИСА печатает». «ИСА печатает».

Минуты казались вечностью. Я смотрела в телефон и думала про позывной Игоря — Иса. Странный какой-то позывной. Но не страннее, чем Тамада.

Наконец, мой телефон пиликнул долгожданным сообщением: «Ещё осенью разведка обнаружила, что в тыл к вэсэушникам ведёт подземная труба. И чтоб сделать вентиляционные шурфы, ремонт в трубе вёлся под работу артиллерии и миномётов. Всё сработали красиво, Ир. Провели операцию, не будучи замеченными врагом».

Наши взяли Авдеевку!

За окном светился ночными огнями Петербург, а я думала про Авдеевку, откуда десять лет обстреливался Донецк. И про то, что Авдеевка наша. Я думала про Сталинградскую битву тогда, в сорок втором и сорок третьем. И про Авдеевку в 2024-м.

И восемьдесят с лишним лет между этими битвами ничего не изменили. Русский дух и вера — вот то, что нас ведёт вперёд.

Вспомнила письма гитлеровского солдата из Сталинграда, где он писал: «Русские снайперы и бронебойщики — ученики Бога. Пятьдесят восемь дней мы штурмовали один-единственный дом. Напрасно. Никто из нас не вернётся в Германию, если не произойдёт чудо. А в чудеса я больше не верю. Время перешло на сторону русских».

Время снова на стороне русских. И Бога. Как тогда. Как всегда.

«Жму руку, Игорь!» — написала я.

«Служу России. С Богом!» — ответил он.

Когда там берут Авдеевку — с сорванной спиной, защемлённым нервом и гайморитом — у нас тут нет другого выхода, как быть рядом. Я написала пост о сборе на тепловизор. Телефон стал пищать, высвечивая на экране цифры переводов.

Они будто соревновались между собой: эсэмэски о переводах и сообщения от тех, кто побывал на спектакле. О том, как нужен этот спектакль. Сколько он поднял боли внутри. И сколько дал сил. Как важно об этом говорить сегодня. И сколько таких «Радио-Паш» сегодня на фронте, в госпиталях, дома.

Мы сидели за столом всей семьёй. Смотрели друг на друга: мы это сделали. И Саша сидел с нами рядом. И говорил:

— Я только, Ира, не хотел, чтоб вы там оказались. Когда была сцена боя, мне было страшно за вас. Я всё понимаю — это театр. Но это же настоящий рассказ. И настоящая сцена боя. И я так не хотел, чтоб вы обо всем этом знали, Ира.

Но уже ничего было не поделать. Я знала про тот бой.

— Саш, расскажешь про своё ранение? — спросила я.

— Нас неделю-полторы кошмарила укроповская артиллерия. Когда случилось затишье, нас — три отделения разведки — отправили по разным направлениям их искать. У меня оставалась последняя батарейка на беспилотнике. Подняв его, мы нашли орудия. И одновременно увидели, что нас окружили. Ребята — была не была! — попросили нашу артиллерию, чтоб нам дали зелёный коридор для выхода. Так у нас появлялся какой-то шанс выжить. Нам повезло — наши нас не зацепили.

Мы вышли из окружения. И тут боец, который договаривался с нашей артиллерией и отвечал за связь, погиб. Ему прилетело в шею — шальная пуля. Мы его несли по очереди. Я был в конце группы. И тут мне под ноги прилетел снаряд. Ко мне подбежали два брата-близнеца. Увидев, что я живой, перетянули меня жгутами, вкололи промедол, понесли. Услышав очередной выстрел, они упали оба — один рядом со мной, второй меня прикрыл. Поднимая, увидели, что мой локоть остался на земле. Дальше они тащили меня полтора километра вдвоём, закинув на себя. А третий парень тащил двухсотого. А потом подъехала броня. Меня закинули на броню и повезли в сторону пункта эвакуации. В нашу зелёную зону. Ну а дальше ты знаешь.

Теперь я знала не только про бой Радио-Паши, но и про бой Тамады. Я знала, что у Саши впереди уйма операций и установка протеза локтя. И если он приживётся — пусть приживётся! — тогда всё пойдёт на лад.

— А как братья-близнецы? — спросила я, уже собираясь уходить.

— Они ж близнецы, — усмехнулся Саша. — У них одна судьба на двоих. На прошлой неделе затрёхсотило одного. И тут же второго. Одному слегка по ногам прилетело. Чиркануло чисто. Второму — основательно. Видел их на прошлой неделе, лежат в госпитале — в Пушкине оба. Очень я им благодарен обоим. Не будь их — не было бы и меня сейчас.

24 февраля 2024 года