Я трогаю войну руками

Вместо P.S. 820-й день войны. Игорь

Я еду домой, отталкиваясь одной ногой от земли. Питер цветёт — бесстыдно и развязно. Сирень, вишни, яблони. Я лечу от госпиталя на Петроградку, и вместе со мной летит цветущее облако.

Я отталкиваюсь сильнее, лечу быстрее и… облако летит за мной.

И впереди лето. И через несколько дней мы, волонтёры из госпиталя, отправляемся в Керчь. Нас ждёт реабилитационный центр для воинов СВО.

Я лечу и ещё не знаю, как мы будем молиться на работу ПВО. Как будем благодарить этих ребят и восстанавливать их. Как будем вздрагивать от прилётов…

И в этот момент мой телефон звенит. Я притормаживаю. Смотрю на экран — Лариса. Мама Игоря. Внутри у меня всё замирает. Сердце, которое только что выпрыгивало из груди, останавливается. Я нажимаю «Ответить». И раньше, чем слышу плач, всё понимаю. Я поздравила Игоря с Пасхой 5 мая. Написала: «Христос воскресе!» — и, как ребёнок, ждала ответа. Игорь молчал. Мы много говорили до Пасхи. Про Бога. Про поиск. Игоря крестили в годик. В детстве он носил крестик. А потом… Потом было разное. Было отрицание. Были вопросы. Обращение в ислам. Это оттуда позывной — Иса. По-нашему — Иисус. Игорь верил во всё доброе и хорошее. А потом случилось возвращение к истоку. Игорь читал молитвослов перед сном. И любой разговор заканчивал словами:

— Ну, с Богом. Обнял.

— Христос воскресе! — кричала я сквозь километры между нами.

Игорь молчал. Был не в сети. Я каждый день заходила в нашу переписку, а там: «ИСА не в сети. Было 5 мая». Я заказала молебен о здравии. И ещё молебен о здравии.

— Я дышать не могу! — плачет Лариса мне в трубку.

И я тоже перестаю дышать.

— Для меня он был всем, весь мой мир, вся жизнь наша крутилась вокруг него. Военкомат написал, что он пропал без вести 16 мая. Я поехала в Донецк и нашла его, моего мальчика. А сегодня экспертиза ДНК подтвердила — это точно Игорь, надежды больше нет. Было опознание — правая рука с пластиной, форма черепа и зубы совпали с формой черепа и зубами дочери. Мои дети очень похожи. Это конец. Война меня обокрала. Как жить? Ира, пришли мне, пожалуйста, всё, что у тебя есть! Видео, фото, голосовые, всё, что есть. Я буду вечно с ним, буду его помнить. Хочу, чтобы все его помнили! Пусть он живёт в сердцах людей!

Лариса плачет. Я плачу тоже. Я стою в небольшом сквере. Рядом цветут вишни. Я смотрю на деревья в розово-красных цветах и не могу поверить. Как так? Игоря нет, а земля в цвету. Полчаса назад я вышла из госпиталя, оттолкнулась ногой от земли и поверила — раз всё кругом цветёт, то дальше только лучше. А сейчас…

Лариса старается не рыдать в трубку. Но я слышу её всхлипы между предложениями:

— Ребята в части сказали: «Игорь легендарный». Они сказали: «Он наш брат». Один боец сказал, что Игорь ему жизнь спас в бою. А замполит сказал, что Игорь был лучшим воином. Что не каждому такое умение воевать дано. Что Игорь ушёл как герой. Что я правильно сына воспитала — прекрасным, светлым человеком. Замполит прислал телефон комбата, мы с ним завтра созвонимся — он хотел меня поблагодарить за сына…

Я молчу. Слёзы текут по щекам.

— Когда у тебя выйдет книга, Ир, — голос звучит сдавленно, но рыдания стихли, — пришли мне её, пожалуйста. И если можешь, напиши про Игоря. Что он самый лучший, самый добрый, самый красивый, трогательный и прекрасный человек.

Я медленно иду к Петроградке. Качу самокат. Вспоминаю всё, что знала об Игоре. Начиная с нашей встречи в госпитале тогда, в мае прошлого года. Я вспоминаю слова и фразы — они сами всплывают у меня в голове.

Игорь говорит:

— Я по-любому приеду в Питер.

И киваю. Раз Игорь сказал, значит, так и будет.

Ещё он писал: «Я на Петровке под Марьинкой. В направлении Авдеевки. Нужна помощь, Ир. Горячо нам. Я тебе список пришлю, что нужно». Я киваю и смотрю в карты. Понимаю: «Петровка» — это Петровский район. До Авдеевки там километров тридцать по прямой. Сорок два — по дорогам. Стрелковый взвод снайперов — как они там? Я тогда испугалась, увидев список. Но глаза боятся — руки делают. Слава богу, что мы успели помочь.

Ещё он говорил:

— У твоей дочери красивый почерк! — и смеялся.

Я снова киваю — вспоминаю, как мы отправили Игорю на фронт «птичку». И дочь подписала все носки, что утром мы отправляли в Донецк в посылке с квадрокоптером.

На носках были надписи: «Держите ноги в тепле!», «Возвращайтесь живыми!», «Мы вас любим и ждём!», «Гордимся вами!», «Ангела-хранителя!», «Веры и Победы!». Игорь, когда получил посылку, несколько раз повторил одно и то же:

— Благодарю тебя! Спасибо тебе большое! Большое. Будем побеждать! — видно, волновался.

Игорь говорил:

— Мне понравился твой массаж. Победим — сделаешь ещё? Мне ж надо восстановиться!

Я киваю. Мы победим. И чтоб мы победили — я буду приходить в госпиталь столько, сколько надо. И тогда мы победим. Голос Игоря звучит во мне. Я иду к метро. Слёзы текут по щекам. Поздно. Почти безлюдно. Стесняться некого.

Я иду и твержу:

— Господи, упокой раба Божьего, воина Игоря. Жил как герой. Защищал Донбасс с 2014 года. Погиб как герой. Навсегда живой. Он там, с Тобой, Господи. Упокой воина Игоря и прости ему все прегрешения, вольные и невольные.

И когда мне позвонит завтра Лариса, мама Игоря, я буду готова к этому разговору. Я скажу, что обязательно опубликую эту книгу. И напишу про Игоря всё, что знаю.

— Что сказал комбат, Лариса? — спрошу я.

— Комбат пообещал, что мы победим. Мы победим, потому что иначе мы не можем. Мы обязаны победить. И имя Игоря будет вписано в историю. Он навсегда останется с нами. Победителем.

Я захожу в метро. Спустя пару минут я натягиваю бахилы на колеса самоката. Дежурная по станции кивает:

— Отлично, проходите.

Турникет с готовностью пропускает меня. Обдавая пустой перрон горячим воздухом, передо мной останавливается красный поезд метро. Новый на этой ветке. На календаре 26 мая. И мы ещё на день ближе к Победе.

Я открываю телефон. В нём уйма сообщений. Я ж полдня не брала его в руки. Ну, кроме разговора с Ларисой.

Александр, боец без правил, пишет: «Ира, я вернулся в Питер на операцию. Ложусь в госпиталь завтра. Придёте? Мне нужен ваш массаж».

Я печатаю: «Обязательно. Завтра напиши номер палаты».

Вдох. Выдох.

Стас, который красавчик, с позывным Малыш, которому оперируют обе руки, шлёт смайлики: «Ир, будешь в госпитале на неделе? Я в четверг госпитализируюсь. Жду тебя».

«Буду, — пишу я. — Как дела? Как Лена?»

«Малыша мы потеряли. Не получилось с беременностью. Врачи сказали, что нам надо обоим восстановиться. Зато поженились. Маленькими шагами идём к счастью. Всё получится».

Вдох. Выдох.

Саша Тамада пишет: «Ира, еду на фронт».

Моё сердце останавливается. И проваливается куда-то вниз. Вдох. И не выдохнуть. Никак. Читаю дальше: «Ир, через два месяца врач пришлёт вызов на протезирование. Если протез локтя сделают к этому времени. Если буду жив. У нас с мужиками ничего нет. Поможешь? Список пришлю. Ир. Такое дело. Кроме тебя у меня никого нет».

По щекам текут слёзы. Я не знаю, это те слёзы, которыми я оплакиваю Игоря? Или новые, от страха за Сашу? Получаю новый список. Я смотрю в него и понимаю — главное, успеть.

Успеть!..

Я вытираю слёзы и твёрдо решаю быть счастливой. Как Паша тогда, в реанимации, без ноги. Жизнь трудная штука. Непредсказуемая. И всё-таки прекрасная.

И путь к счастью только один — найти во всём этом смысл и красоту. И подчиниться великому замыслу. Я готова. Я иду, и у меня в голове бьёт по струнам Цой: «Группа крови на рукаве. Мой порядковый номер на рукаве. Пожелай мне удачи. Пожелай мне удачи…» Я пою вместе с Цоем. Желаю Саше удачи. И говорю — то ли себе, то ли ему: «Мы с тобой одной крови».

— Нас тут, на планете, — говорил Саша, — по пальцам одной руки пересчитать. С четвёртой отрицательной группой крови.

Я смотрела на сведённые контрактурой пальцы Сашиной руки и думала про нас. Сведённых контрактурой, но не сломленных.

— Нас тридцать два миллиона всего, — говорил Саша. — Это меньше, чем полпроцента населения.

Я помню, мы сидели рядом на койке в госпитале. Я убирала Саше спазмы в животе и раздыхивала ребра. А Саша на выдохе говорил:

— Меньше чем полпроцента населения, представляешь. А мы тут сидим рядом. Как так бывает?

Я не знаю, как так бывает. Я думала о том, что тридцать два миллиона — вроде не так и мало. Чтоб идти рядом, плечо к плечу. Чтоб побеждать. Мы с Сашей одной крови. Я выдыхаю наконец. Набираю побольше воздуха в грудь. Всем сердцем ощущаю Бога за спиной. И понимаю — только так и идут к Победе. Через боль, страх, отчаяние. Когда никто, кроме нас.

И я пишу посты в соцсетях. И звоню везде, во все колокола. И прошу к концу недели сплести масксети. Сколько получится. И усталые мужики по ту сторону связи говорят:

— Эх. У нас очередь до июля будущего года. Нам бы надо, чтоб проснулись те руки, что будут плести.

И руки просыпаются. И плетут. А я пишу. И Саша пишет мне по ночам короткие сообщения — что жив. Здоров. Ну, почти. Кашель. Как самочувствие? Ну, так. Пойдёт. Уже лучше. И вместо слов я шлю сердечки. И молюсь. А Бог за спиной смотрит — и даёт сил. И люди со всей России пишут мне письма. Переводят деньги. И мама Игоря пишет, что были похороны. И что её сердце — вдребезги. Но её Россия идёт к Победе. И только это и спасает. И круги расходятся по воде. И мы все тут — одной крови. И наша раненая Россия воюет. Вместе с Сашей. И с ребятами из его части. А Богородица покрывает нас всех маскировочной сетью. И проснувшиеся руки плетут и плетут. И проснувшиеся души молятся, что было сил за тех, кто там.

И Саша пишет совсем в ночи: «И ещё рыболовные сети нужны. Просто сети. Чтоб дроны-камикадзе путались в них, а не врезались в блиндажи».

И я смотрю на сотни тысяч рублей на своей карте. И улыбаюсь — мы купим всё, на что хватит. А на сдачу возьмём рыболовные сети. Чтоб победить. Мы победим. Вместе победим.

А в субботу я захожу в госпиталь. Поднимаюсь на второй этаж. Иду налево. Мимо поста медсестры. Захожу в пятнадцатую палату. И делаю то, что должно. Меня ждёт Стас. Ждёт Александр — боец без правил. И те, чьих имён я ещё не знаю. Но мы сейчас познакомимся. У нас впереди целый вечер. Долгий вечер. Вечер, когда нет времени. И боли нет. Есть вера, надежда, любовь.

И мы ещё на день ближе к Победе.

Примечания1

Как ваше драгоценное здоровье? (арм.)