Я трогаю войну руками

Александр из Новосибирска

— Господи, Боже Великий, Царю Безначальный! Пошли, Господи, Архангела Твоего Михаила на помощь рабам Твоим! О, Господень Михаиле Архангеле! Демонов сокрушитель! Запрети всем врагам, борющимся со мною, и сотвори их яко овцы, и смири их злобные сердца, и сокруши их, яко прах перед лицем ветра.

Я захожу в палату и слышу молитву архангелу Михаилу.

Я знаю её наизусть. Это наша семейная молитва. Это моя личная молитва. Я родилась в день Михаила-архангела. Родилась бы мальчиком — была бы Михаилом.

Молитва звучит из планшета. Я смотрю на паренька, что держит гаджет. Молодой совсем. Длиннющий. С фигурой греческого бога.

Бог ранен. Полулежит-полусидит на высоких подушках. Держит планшет одной рукой. Второй — нет. На шее, на золотой цепочке, серебряная подвеска. Крупная, как медаль.

— Фильм смотришь?

— Нет, — говорит парень. — Сводки с фронта.

Палату наполняет голос батюшки из планшета. И все остальные голоса стихают.

— О, Господень Великий Архангеле Михаиле! Шестокрылатых первый княже и воеводо небесных сил — Херувимов и Серафимов. О, угодный Михаиле Архангеле, буди ми помощник во всех обидах, в скорбях, печалях; в пустынях, на распутьях, на реках и на морях — тихое пристанище. Избави мя, Великий Михаиле Архангеле, от всяких прелестей диавольских, егда услыша нас грешных, молящихся тебе и призывающих имя твоё святое: ускори на помощь нам и услыши молитву нашу.

Я делаю шаг к парню. Тот охотно поворачивает планшет ко мне. Мы смотрим вместе: рота стоит на коленях в снегу; батюшка возносит руки к небу; рядом — командир, он повторяет одними губами слова молитвы.

Над миром несётся:

— О, великий Архангеле Михаиле! Победи вся противящееся мне силою Честнаго и Животворящаго Небеснаго Креста Господня, молитвами Пресвятыя Богородицы и святых апостолов, святаго пророка Божия Илии, святителя Николая Чудотворца, святаго Андреа юродиваго, святых великомучеников Никиты и Евстафия, преподобных отец и святых святителей, мучеников и всех святых Небесных сил. Аминь!

Молитва заканчивается. Воины встают с колен. Отряхивают снег.

Командир стоит рядом с батюшкой. Смотрит на роту. Говорит:

— Братва! Мне нужна злость! Мне нужна дерзость. Мне нужна стремительность. Нам нужна Победа!

Я слышу голос командира — в нем есть и жёсткость, и отцовская любовь.

Батюшка крестит воинов:

— Благословение Господе буди на всех вас! Мужайтесь, да укрепится сердце ваше! Да уповайте на Господа!

Видео заканчивается.

— Поработаете со мной? — спрашивает парень.

Я киваю.

— Я не знаю, что должно стать переломом, — размышляет вслух парень. Чувствуется, что он ещё там. Он там всей душой. — Не знаю, что должно подвести нас к Победе. К окончанию войны. Многие говорят, что окончательное взятие Авдеевки. Возьмём, и тогда станет понятно — победили!

Я молчу, ибо тоже ещё там. На снежном поле. С русскими воинами, охраняемыми Михаилом-архангелом. В окружении Херувимов и Серафимов.

— Ну да, мы взяли Авдеевку. Но там ещё есть химзавод, где они сидят. И когда удастся взять его, и окончательно зачистить Авдеевку… наверное, тогда и будет понятно — скоро Победа.

Парень снимает футболку. Кивает мне: готов. Я смотрю на татуировку на рёбрах. Что-то на латыни.

— Как тебя зовут?

— Александр.

— Саш, я Ира. Что здесь написано? — я провожу пальцем по рёбрам.

— Сила приходит через мучения, — говорит Саша. Замолкает. Продолжает после паузы: — Имей мужество жить. Вставай с колен. Иди к своей цели.

— Откуда это?

— Сам придумал. Когда выбрал жить, а не умирать.

— Здесь набил?

— Не в этом госпитале. Но да, в госпитальные времена. У меня нет бессмысленных татуировок ради красоты. Всё выстрадано.

— Когда получил ранение?

— В марте двадцать второго. Скоро два года как. Врачи меня по частям собрали. Очень грамотно всё у них получилось. Тогда мало кто верил, что я выживу. Неделя в коме. Трахеостома. Руки-ноги перебиты. Осколками вырваны куски мышц по всему телу. Тридцать восемь операций. Никто не верил, что мне сохранят руку.

Рука у Саши левая. Справа — культя, сантиметров пятнадцать от плеча. Я начинаю мягко работать с грудной клеткой. Повсюду шрамы, швы, спайки.

Саша закрывает глаза.

— Как ранило, Саш? — спрашиваю я.

— Я воевал в составе ДШРГ. Зашли в тыл врага. Несколько дней там были. На нас шла охота. И вот, видишь, накрыли, — говорит он ровно, не открывая глаз.

Долго молчит. А потом продолжает рассказ:

— Это было 18 марта 2022 года, ночью я ходил в караул на посту. Думаю, нас списала диверсионно-разведывательная группа ВСУ. И скорректировали артиллерийский удар по нам.

Удар был в районе девяти-десяти утра. Я минут за десять до этого проснулся, думаю: надо позавтракать, кофе попить. Пошёл руки мыть. Помыл. Начался резкий артобстрел. По нам работали «Грады». Первая ракета упала метрах в двадцати. Мы с товарищем начали резко отбегать назад, за технику. Я собрался в спасательную капсулу. Только отбежали, и в угол техники, где мы находились, был прилёт ракеты. Меня сильно ранило, осколками перебило, а товарища моего, который передо мной стоял, убило. Он сразу упал — и всё. Позывной «Сибирь» был у него. Я лежал на земле. Сначала сознание потерял, а потом пришёл в себя, понял, что я пока живой, и начал кричать: «Бэби — триста! Тяжёлый, нужна эвакуация!» Сам я помощь оказать себе не мог. Ко мне подбежал Турист, замкомгруппы. Начал меня эвакуировать — делал всё, чтоб мне спасти жизнь. Сразу нашли носилки, положили, группой начали меня жгутовать. Помню, когда лежал, рядом со мной горели боеприпасы от автомата Калашникова 545 и от пулемёта калибра 7,62. Они горели, взрывались помаленьку. В общем, меня ранило той ракетой, а когда рядом упали ещё две ракеты, погибло два моих сослуживца. Филин и Грек. И было ещё несколько лёгких трёхсотых. Меня сразу увезли на КамАЗе на эвакуацию. Довезли до пункта Вишнёвое. Мы его называли Вишнёвка. Пока ехал на КамАЗе, была остановка сердца. Запустили. В палаточном госпитале мне быстро провели операцию. Там я уже в коме лежал. Потом меня в Белоруссию, в Гомель доставили. На вертолёте. А из Гомеля по-быстрому, чтобы я не погиб, повезли в Питер. В самолёте снова сердце остановилось. Запустили. Следующий раз оно остановилось на операционном столе. А после этого состояние стало стабилизироваться. Ну и вот. В Питере я пролежал девять месяцев. Скоро домой.

Саша выдохнул. Я тоже.

Упокой, Господи, Филина, Грека и Сибирь.

Вспомнила Сашу из Старого Оскола. И его три клинические смерти. И тридцать девять операций. Выдохнула. Вот же сила жизни у воинов Христа.

— Как ты выжил-то, Саш?

— Не мог иначе, — говорит он. — Всегда помнил, что мы, когда штурмовали позиции врага на «Тиграх», видели, как ВСУ отступают, оставляя двухсотых и добивая тяжёлых трёхсотых. А наши своих не бросают и не убивают. У нас грамотная эвакуация. все молодцы. Всё чётко сработано было. Я как вспоминал свою эвакуацию, где каждая секунда была на счету и каждый знал, что делает, понимал — я не имею права не выжить. А потом парни начали писать: «Бэби, ты как?» А мне же им надо отвечать! Потому старался быстро восстанавливаться.

— Бэби? — улыбнулась я. — У тебя такой позывной?

Саша расхохотался:

— Этот позывной мне дал командир группы — Охотник. Я был самый молодой в группе, вот и прозвали так. О, Бэби, Бэби. Парни угорали тогда.

Я работаю. Саша дышит.

— Девять месяцев в Питере. Как ты? Мама приезжала?

— Да. Я в себя пришёл, сил набрался, позвонил маме. Говорю: «Мамуль, привет. Меня тут маленько задело». Слышу — мама плачет. Она уже знала всё. Ей из госпиталя позвонили, она собиралась ко мне. Ну и всё. Я лежачий был несколько месяцев. Мама приехала, квартиру сняла, ухаживала за мной. Потом лето закончилось, брату надо было в школу идти. Он тогда в первый класс шёл. Маме надо было уезжать — бабуля приехала. Тоже была со мной сколько надо. А ещё раньше было смешно: я в реанимации открыл глаза — около меня девушка симпатичная сидит. Я говорю: «Ты кто?» А она смотрит на меня, слезу утирает: «Сестра». Я бы хотел заржать, но сил ещё не было. «Смешно, — говорю, — меня, конечно, сильно затрёхсотило, но не настолько, чтоб сестру не узнать». Когда матери сообщили, что я ранен, по родне это известие пошло. И через родственников нашлась сестра. Троюродная. Тоже Саша зовут, как меня. Она в Питере живёт. Приятно было. Помогала мне всю дорогу, пока мама не приехала. В общем, все меня поддерживали. Братья звонили — у меня их два. Младший и старший. Говорили, что гордятся мной. все поддерживали, кроме жены. Я не сразу понял, что у неё своя жизнь, и моё ранение в эту жизнь не вписывается. Помню, лежу после операции. Надо восстанавливаться, а я нервничаю. Прочту сообщение от жены — и температура поднимается, рука не заживает, кровоточит. В итоге мой хирург пришёл и отобрал у меня планшет. Говорит: «Не для того я тебя с того света вытаскивал, чтоб ты из-за бабы загнулся». Я и успокоился. А потом уже само прошло. Понял, что ошибся. Ну и всё. Хирург планшет вернул. А потом, как я на ноги встал, развелись. Всё нормально. Всё хорошо у меня будет.

Вдох. Выдох. Всё нормально. А будет вообще хорошо. Хорошо, что Саша в это верит.

— Протез носишь?

— Пока нет. Неудобно. У меня протез — наполовину бионика. Можно сжимать и разжимать пальцы. И ещё кистью шевелить. Ограниченное количество движений. Я видел протезы у ребят-фээсбэшников — вот это космос. Но всё развивается, и мне через год тоже должны такой протез сделать. А пока я с культей справляюсь. Так удобнее. Поворотники на машине могу даже переключать.

— Откуда сам?

— Новосибирск.

— Был уже дома?

— Конечно. Несколько раз между операциями домой отпускали. Уже даже на работу вышел в военкомат. Но пока получаю автомобильные права по инвалидности, не спешу выходить из отпуска. Дорого очень на такси на работу ездить. Триста рублей туда, триста обратно. Зарплаты не хватит.

— А там кем был? — я делаю акцент на слове «там».

— Штурмовик. Разведчик. Контракт подписал вместо срочки и пошёл служить. У нас многие из спорта пошли туда.

Штурмовик. Разведчик. Слова камнями падают куда-то вниз, в пропасть. Оттуда эхо. Штурмовиииик. Развееееедчик. Тот, кто погибает первым. Тот, кто выжил. Потому, что решил жить.

— А чем занимался? Каким спортом?

— Вольная борьба. Кикбоксинг. Рукопашный бой. Я и сейчас занимаюсь спортом. Насколько получается.

— Каким?

— Тем же, — говорит Саша. — Но ещё и паратхэквондо, где акцент на работу ногами. Ребята сначала боялись со мной спарринговаться. Я ж будто через мясорубку прошёл. Но я говорю, чтоб не боялись бить. Я уже уверенно стою на ногах. И побеждаю уверенно.

Я смотрю на татуировку на рёбрах. Там больно бить тату. Но Саша выше боли. Я смотрю и понимаю: всё давно сбылось. Он встал с колен. И смело идёт к своей цели.

Саша молчит. И я молчу. И, кажется, вся палата молчит вместе с нами.

— На подвеске кто у тебя?

— Серафим Саровский. Спас меня. Он же это. Помогает защититься от врагов. И веру укрепляет. И помогает выздороветь. Я его ношу вместо крестика. Он у меня за всё отвечает.

Я киваю. Молчу. Мягко работаю с ногами. И думаю о том, как много можно вынести, вывезти, вытерпеть. Как много можно вытерпеть, когда действительно хочешь жить. Жить с теми, с кем ты вместе победил.

— Как твои ребята там?

— Работают.

— Много их?

— Не все, с кем мы начинали. Но как есть. Идём к Победе.

— Дорого идём. Теряем парней.

— Не то слово!..

— Ноге больно здесь?

— Не бойтесь. Спокойно работайте. Мне сегодня утром операцию делали на руке и животе. С живота брали кожу, пересаживали на руку. А сейчас вечер, и я обезбол на ночь не попросил. Мне не надо.

— Поняла. Сила приходит через мучения.

— Ну да. Но я сейчас не мучусь. Всё хорошо.

— Зубы выбило во время контузии?

— Да, тогда.

— Пока не вставляешь?

— Рано. Нет смысла. Меня врач спрашивает: «Сколько тебе лет?» Я говорю: «Двадцать два». А врач говорит: «Ну смотри. У мужчин челюсть растёт до двадцати трех — двадцати четырёх лет. Мы можем тебе сейчас зубы вставить, но пройдёт пара лет, и придётся всё переделывать. Всё развалится. Потерпи пару-тройку лет». Я в любой момент могу зубы начать делать. Пока думаю дождаться лет двадцати пяти — двадцати шести, и тогда уже. Пока потерплю. Так похожу.

— Повернёшься на живот? Можешь?

— Спрашиваете! Я на живот умудрялся ложиться даже в аппарате Илизарова. Медсестры в шоке были. Конечно, лягу.

Саша ложится на живот.

— Катетер на ноге видите? Всё нормально с ним?

— Да, под контролем, не переживай.

Я работаю со спиной. Шеей. Ногами.

— Нога хорошо у тебя восстановилась после ранения, да?

— Да. Всё хорошо. Но я в целом счастливчик. Я на позитиве всегда. Помню, мне руку ампутировали, и я спрашиваю врача с надеждой: «Вы мне сохраните вторую руку?» А он смотрит на меня и честно так говорит: «Саша, мы поборемся. Тут не только от нас зависит. Но и от тебя. Как организм себя поведёт. У тебя такие ранения, что лучше не загадывать наперёд». Двадцать лет мне было. Сейчас двадцать два. Ну и прикиньте — в двадцать лет без обеих рук остаться!..

Я не могу прикидывать такое.

— У меня в этой руке после ранения сосудов не было совсем. Все перебиты. Пересаживали сосуды из ноги. И тут время проходит — становится ясно: всё удалось. Врачи говорят: «Саша, это чудо! Чудо произошло! Мы не рассчитывали, что получится. Надеялись, но не рассчитывали!»

— Пальцы ещё не шевелятся? — спрашиваю я.

— Так нервов там нет, чтоб как-то особо шевелиться, — говорит Саша. — И одной кости в запястье не хватает, которая отвечает за движение пальцев. Но пальцы уже того… раздупляются. Я их уже чувствовать начинаю. И указательным пальцем шевелю. Ну, вы видели.

Видела.

— Саш, — говорю я, — смотри. Я с тобой сегодня бережно очень. Аккуратно. Нельзя улучшать кровоснабжение после операции. Только чуть расслабить можно. Потому я заканчиваю. Не обижайся, что коротко. Ладно? В следующий раз подольше можем поработать.

— Не-не, я без обид, — говорит Саша. — Я всё понимаю. Вам виднее. Поработаем. Если меня не переведут в другой госпиталь.

Он поворачивается на спину. Снова берет в руки планшет. А на экране командир говорит бойцам финальные слова: «А кто не женат, считайте, что вам в жизни вдвойне повезло. Если не знаете почему, спросите тех, кто женат!» Саша смеётся.

Я не смеюсь. Перехожу к соседней койке…

— Ренат. Челябинск.

— Как ты?

— Вы пришли. Уже шикарно.

— Как у вас в Челябинске? Я слышала, там рано завязывают с алкоголем?

— В смысле?

— Ну, если начал пить в Челябинске в четырнадцать лет, в двадцать уже пить не хочется. Становишься зожником, переходишь на зелёный чай.

Ренат хохочет.

— Есть такое. Но это если решил не пить. Есть и другие.

— Что за ранение?

— Артобстрел начался. И я прыгнул в окоп. А сзади меня ещё один боец прыгнул, на меня. Вот, с рукой теперь врачи занимаются. Тут с пальцами разобрались вроде. С плечом тоже. А лопатку клинит. Она чуть в сторону уходит. Посмотрите?

— Посмотрю, — говорю, — когда повернёшься на живот. Пока лежишь на спине, расслаблю ноги и поработаю с внутренними органами. Ты просто дыши. Буду чуть убирать напряжение, от тебя нужно расслабление и глубокое дыхание.

— Понял, — говорит Ренат.

И начинает старательно дышать. Долгий вдох. Выдох. Вдох.

Я смотрю на него — на шее висит ладанка. Рука после операции. На ней фиксирующая повязка. Из-под повязки — зелёные пальцы, как у Шрека. Это в операционной такой зелёный антисептик. На зелёном пальце — обручальное кольцо.

Я смотрю на ладанку пристально. Ренат перехватывает мой взгляд:

— Это наш оберег. Мусульманский. Понимаете?

Я понимаю.

Ренат — единственный в палате ходячий. В смысле — ходячий без костылей. Помогает буфетчице раздавать ужин. Помогает собирать грязную посуду. Вообще не сидит на месте. Всё время что-то делает. Заваривает чай и разносит ребятам. Распределяет апельсины, что выданы на полдник.

Под моими пальцами мягко расслабляется грудная клетка. Ренат дышит.

В палату заходит медсестра. В руке у неё пакет.

— Ребята, кому нужны трусы?

Ребята молчат.

— Обычные трусы, ребята. Мужские. Новые.

Все молчат.

— Ну что вы молчите? Боец передал из соседней палаты. Ему принесли, а он не может надеть. Это трусы для тех, у кого обе ноги есть. Целые. Без аппаратов Илизарова. Есть здесь такие? Нет?

В палате молчание.

— Тебе не надо? — спрашиваю Рената.

Он качает головой:

— У меня есть. Пусть другому достанется. Кого только привезли и кто тут сейчас без трусов.

Про размер трусов никто не спрашивает. Некому спрашивать. В госпитале размер не особо важен. Кроме Рената, в палате, кажется, нет парней с двумя здоровыми ногами.

Медсестра выходит.

Ренат переворачивается на живот. Лопатка, да, ушла в сторону. Работаю со спазмом. Ренат дышит глубоко. На выдохе повторяет:

— Не бойтесь. Мне не больно. Будет больно, скажу.

Я иду вдоль линии лопатки аккуратно. Ренат твердит на выдохе:

— Всё шикарно. Всё шикарно, Ира. Отпускает. Можно я переведу вам деньги на кофе и на дорогу?

— Нельзя, Ренат. Я же не переводила тебе деньги на бронежилет и на берцы. Принимай благодарность.

Ренат кивает:

— Неудобно мне так, Ира. Мне нужен баланс. Но я услышал вас. Спасибо!

— Кем был до СВО? — спрашиваю.

— Лучше спросите, кем буду после. До СВО я в «Пятёрочке» на складе работал. А сейчас у меня отец работает в Челябинске на оборонном заводе. Сказал, что место есть для меня. Вернусь — буду работать на оборонку. Всё своим помощь. Правда, это не навсегда работа. Говорят, лет пять будем работать, пока восполним запасы. Или семь. Максимум десять. Не нужно будет столько оружия. И завод переквалифицируется на что-то мирное. Будет Победа. Будет мир.

Я киваю. Так и будет.

Рядом лежит Евгений. Двести килограммов. Или нет, сто восемьдесят. Огромный мужик. Из Луганска. Защищает свою родину уже десять лет.

— Ты там, дома, по утрам, выпиваешь на завтрак по десятку яиц? — улыбаюсь я. Вспоминаю своё детство и своего дядю, который разбивал утром десять яиц в большую кружку и выпивал залпом.

— Нет, — качает головой Женя. — Я вообще яйца не пью. Не вкусно.

По вечерам у Жени поднимается температура. Закончив с Ренатом, я кладу руку Евгению на лоб. Где-то тридцать семь с половиной. Тридцать восемь.

— Озон колют. Потому и температура. Но озон очень помогает от отёков. Усиливает движение лимфы.

Я кладу Жене на лоб влажное полотенце.

— Выдыхай.

Когда температура повышена, работать нельзя. Смысла нет. Организм борется с воспалением. Все силы уходят на это.

Но не поработать с Женей тоже нельзя. Он ждал.

Я кладу обе руки на ступню. Выше щиколотки у Жени аппарат. Нога изуродована так, что мне страшно. Страшно смотреть. Страшно притронуться. Я мягко отнимаю пальцы от ступни — остаются ямки. Огромный отёк. На месте моих пальцев выступает лимфа.

Женя смотрит на меня. Видит сомнительный взгляд. Я молчу. Но мой взгляд говорит: «Нельзя сегодня работать». Женя пытается поспорить: «Ира, мы же в травматологии лежим, ну что ты, первый раз ранение видишь? Любой травматолог тебе скажет — здесь, в травматологии, исцеление идёт через боль. Это же травма. Не бойся. И я не боюсь. Ну да, мне больно. И что?»

Работать нельзя. Температура. И не работать нельзя.

А Женя — вот лингвист! — говорит:

— Вот раньше было как: «здравница» — от слова «здоровье». Потом «лечебница» — от слова «лечить». А теперь больница. От слова «боль». Вот и болит, Ир.

Я кладу Жене руки на ребра. Он дышит. И я дышу.

— Жень, — говорю я, — ты двадцать килограммов, что ли, родился? Такой огромный?

Он смеётся.

— Нет, — говорит, — не двадцать. Всего четыре. Просто с тех пор подрос!

Мужики в палате смеются:

— Не двадцать он родился! Восемнадцать!

Я чуть покачиваю грудную клетку.

Женя всё понимает. Смотрит на меня:

— А в следующий раз поработаешь с моей спиной?

Я киваю. Обязательно.

— А ты умеешь на животе лежать? У тебя ж аппарат на ноге!

Женя хохочет:

— А то! Конечно, умею. Если б не умел, тут в палате я б один лежал сейчас. Остальные бы не выжили. Я на спине храплю так, что стены дрожат!

— Отлично, — говорю я. — Тогда поработаю. Даже если на твоей огромной спине закончится моё массажное масло. На тебя ж целую цистерну надо вылить!

— Ну так тебе ж ничего для меня не жалко, — подыгрывает Женя. И, вспомнив, показывает на тумбочку, — вот твоё масло, Ир. Ты забыла в прошлый раз. Поблагодари меня, что мужики его не съели! Оно такого жёлтого цвета, что они думали, что это мёд. И мне пришлось его защищать!

Я улыбаюсь — кажется, уже по инерции. Чтоб не показывать усталости. И качаю, качаю, качаю Жене ребра…

…Женя начинает задрёмывать.

К кушетке подходит мужчина. Бейдж на форме: «волонтёр». Одними глазами спрашивает: «Можно постою?»

Я киваю.

Волонтёр стоит рядом. Смотрит на мои руки.

Женя засыпает.

Я переворачиваю полотенце на лбу — прохладной стороной. Укрываю одеялом. Иду мыть руки.

Мы с волонтёром стоим около раковины. Он говорит:

— Я правильно понял, что ты выводила ребра из спазма после броника, да? Я сам бывший военный. До СВО волонтёрил в хосписе. А как СВО началась, пришёл в госпиталь. У меня вечерняя смена. После работы прихожу мыть парней, готовлю их ко сну. Ну ты круто Евгения убаюкала. Кислород пошёл в лёгкие, да?

Я киваю.

— Ира.

— Никита. Давай созвонимся потом. Обсудим. И на палец мне можешь потом посмотреть? Был перелом, сросся, разработать пока не могу.

Киваю. Мы обмениваемся телефонами. В палату заходит Таня. Мы с ней передаём друг другу по цепочке бойцов полтора года уже. И — редкий случай — встретились. У Тани дар. Она работает с осколками так, что спазмы вокруг осколков сами уходят. Она подсаживается к Володе. И я тоже. Работаем в четыре руки. Таня с осколочным ранением на ноге. Я с грудной клеткой. Молчим.

Володя счастлив. И бодр. Улыбается. Говорит нам обеим:

— Я уже садился. Я садился!

Ещё позавчера Володя был стопроцентно лежачий. Бледный. Потухший. Измученный болью. А теперь шутит. Полегчало. Сидит.

В понедельник его переводят в другой госпиталь. Чтобы дать передышку между операциями. А там, может, и домой. В отпуск. До следующих операций. Один аппарат поставили на три месяца. Второй — на полгода.

— Девушки, — говорит Володя, — а я готовился к вашему приходу! Смотрите! У меня теперь есть трусы! С липучкой сбоку. Сшили!

Трусы — это совсем другое ощущение. Ты уже не пупс-голыш. Ты мужчина. Я рада за Володю. По всем статьям.

Мы с Таней киваем друг другу. Всё получилось. Можно снова идти своими курсами. Чтоб списываться в ночи и спрашивать друг друга, как тот боец. И как этот.

Я берусь за колено Володи. Ниже которого аппарат. Володя блаженно закрывает глаза.

Мимо нас, в соседнюю, смежную палату, проходит женщина. Одета по госпитальному. Футболка, штаны, шлёпки. За кем-то ухаживает.

— Мама приехала к тебе, Володь? — спрашивает женщина.

Тот кивает. Легче согласиться, чем что-то кому-то объяснять. Володя снова закрывает глаза. Мамы у него нет. Давно. Только отец. Володя лежит с закрытыми глазами. Улыбается.

Я разгружаю колено бережно, не больно.

Мама так мама. У Володи полчаса на то, чтоб в это поверить.

Я тоже улыбаюсь. Нехитрая арифметика: если поверить тому, как Володя кивнул, можно подумать, что я родила Володю лет в четырнадцать-пятнадцать.

За окном давно темно.

В палату заходит медсестра — делать вечерние уколы. Старательно не замечает меня. Чтоб не спугнуть. Чтоб все парни сегодня уснули. И крепко проспали всю ночь.

Я перехожу к Андрею. И его колену.

— Ир, — говорит он, — я после прошлого массажа уснул вечером без обезбола. А вчера хотел подстраховаться. Но не успел попросить обезбол и снова уснул. А сегодня весь день нога не болит. Не знаю, что ты делаешь. Я три месяца, с момента ранения, безостановочно на обезболе. А сегодня третий день, когда я вообще без уколов. Жду выписки. В воскресенье отдадут документы. Или в понедельник. И сразу домой. Душой уже там я. Никаких сил нет ждать. Уже всё придумал. Лифт у нас дома грузовой есть, чтоб в коляске подниматься. А по квартире я могу или в коляске ездить, или на костылях ходить. Всё. Я уже готов. Если в воскресенье, то на поезде. Если в понедельник, на самолёте. Как угодно, Ир. Но домой.

Я оглядываю палату. Осталось ещё два бойца. Делаю передышку. Пью воду из бутылки. Заходит санитарка. Раздаёт парням их вечерний заказ: шоколадки, соки. Возвращает парням их банковские карты.

Смена санитарки закончилась уже. Но она не спешит домой. Обходит всех:

— Что принести? Чай? Воду горячую? Кофе — три в одном?

Шумит чайник.

Ренат говорит по видеосвязи с отцом. Я слышу, как он повторяет мои слова. Но говорит их уже от себя. Верит им.

— Смотри, папа, — Ренат переводит камеру на меня. — Нам массаж делают. Волонтёры. Бесплатно, да. Я спрашивал, сколько стоит. Говорил: «Давайте я заплачу». А мне говорят: «Вы нас там защищали. А теперь мы здесь вас восстанавливаем. Это будет наша общая победа». Так мне сказали, представляешь?

Я улыбаюсь в камеру отцу Рената. И маме. Та вытирает слёзы.

Я сажусь на кровать к Стасу. Он протягивает расшифровку МРТ. Даже целых три. Всех отделов позвоночника.

Заглядывает мне в глаза:

— Что скажете?

— Правду хочешь услышать?

— Да, — кивает Стас.

— Жить с такой спиной можно. Если бы ты ко мне пришёл на курс лечения, я бы сказала, что надо делать. Реабилитация месяца на два-три, и будет полегче. Но воевать с такой спиной невозможно. Броник двадцать килограммов — это огромная нагрузка на позвоночник, где сплошные грыжи и протрузии.

— Понятно, — кивает Стас. — Значит, будем воевать через невозможно. И побеждать.

Я молчу. Не поспоришь.

Будем побеждать через невозможно. На том и стоим.

— Батюшка сегодня приходил, — улыбается мне Стас. — Мы причастились. Так что с новыми силами. С грудным отделом поработайте, пожалуйста. Не вдохнуть через спазм. И седалищный нерв ещё. Нога отнимается. Уже легче, прокололи в неврологии уколы. Но ещё ощутимо.

У Стаса нет ранения. Плановая операция. Некроз в кисти. Кожу на руку пересаживают из паха. И что-то делают со связками и суставами. Что-то вырезают, что-то вживляют.

У Стаса передышка между боями. Здесь, в госпитале. Время подлатать себя.

В паху подзаживший шов. Я расслабляю паховые связки и перехожу к грудному отделу. И к седалищному нерву.

Стас дышит глубоко. Благодарно. Там, где невыносимо больно, смеётся в голос. Оправдывается:

— Ничего не могу поделать. Ну, не плакать же? Вот и смеюсь.

Я говорю:

— Отдохни. Подыши. Сейчас поработаю с Ваней и вернусь к тебе.

Ване сорок три. Командир миномётного взвода.

— Я в армии не служил. В институте была военная кафедра. И вот, призвали. Я мобилизованный. Сам из Сибири. А призывался из Москвы. Женат, двое сыновей, шесть и десять. Был офисным сотрудником. А там распределили, обучили — и вот, командир.

Я, знаете, легко отделался. Вот, в коленную чашечку осколок прилетел. Раздробило её. Уже прооперировали, собрали, снимок сделали, сказали, всё срослось. На днях разрешат фиксатор снять, и можно начинать разрабатывать. А сейчас операция с пальцем на руке планируется. Видите, указательный палец пришит, а с суставами ничем не скреплён. Болтается. Будут монтировать.

Ваня невысокий. Худой. Улыбается. Смотрит внимательно. Контролирует.

Говорит:

— Нас же по госпиталям тасуют. Операция здесь, реабилитация там. За всем надо следить. Сегодня капельницу принесли. Антибиотики. Я медсестре говорю: «Минуточку!» И пошёл искать врача. А врач говорит: «Да, вы правы, я вам ничего не назначал, вам не нужны антибиотики». У меня все документы собраны. Всё сфотографировано. Я понимаю, что отвечаю за то, как мне восстанавливаться. Врачи в условиях войны не могут всё отслеживать, координировать и вовремя пересылать. Им бы успевать нас штопать.

Будто в подтверждение Ваниных слов в палату заходит врач. Я отхожу в сторону. Тот диктует Ване свою электронную почту. Просит выслать снимки руки. Завтра операция.

Я смотрю на Стаса. Он подмигивает:

— Кофе выпьем вместе?

Флиртует. Я улыбаюсь. Стас флиртует и этим счастлив в ночи: вспомнил подобные ощущения в мирное время. Но я качаю головой: нет, обойдёмся. Какой нам кофе в десять вечера. Лучше выпьем воды. И продолжим.

Вдруг меня осеняет. Я беру в руки телефон. Звоню Алексею.

— Лёш, я в госпитале, — говорю. — Ты на какой этаж поставил свой тренажёр для вытяжения спины?

— На второй.

— Отлично, — говорю, — спасибо.

И киваю Стасу:

— Завтра подойди к медсестре. Можешь со снимками спины подойти. Алексей Алёшин, мой друг, привёз вам на отделение свой тренажёр, где можно лежать под наклоном и мягко вытягивать позвоночник. Пока ты здесь, полежи, пожалуйста. Медсестры должны разрешить.

Стас кивает: «Сделаю».

— Лёша был членом олимпийской сборной по прыжкам с парашютом. Тогда ещё, в советское время. Он изобрёл этот тренажёр для себя при грыже в одиннадцать миллиметров. У него ещё были грыжи, по мелочи, миллиметров шесть. Но из-за той, большой, вполне можно было получить парализацию. А он вылечил себя.

— Я понял тебя. Спрошу сестёр, — кивает Стас.

Врач выходит. Я возвращаюсь к Ване.

— Вы закончили вот здесь. Работали со здоровой рукой.

Я киваю.

— Вы волонтёр? — спрашивает он.

Киваю в ответ.

— Вы не представляете, сколько сейчас вывозят волонтёры. Какая часть нашей Победы принадлежит вам. Без вас мы бы не справились, — Ваня переводит дух. Пытается справиться с волнением. — Знаете, я когда думаю об этом…

Я вытираю Ване нечаянные слёзы.

— Можешь ничего не говорить…

— Ну у вас же дела есть. Дети. Клиенты. А вы здесь!

— Да. Потому что у тебя тоже были дела. Работа. Семья. Дети. А ты был там.

— Спасибо вам, — выдыхает Ваня.

— Спасибо тебе, — выдыхаю я. И вспоминаю, как стояла сегодня на проходной, и пока оформляла пропуск, познакомилась с женщиной, которая шьёт для раненых трусы, майки и штаны с липучками по бокам.

Пока этой женщине выписывали пропуск, она говорила с сотрудницей охраны:

— Всё уходит на ребят наших. Всё. И зарплата, и пенсия. У меня цех. Шесть швей. Вот как пришла в госпиталь год назад, так и шью безостановочно. Шьём. Трачу всё. Сейчас нечем платить за коммуналку. Но ребята дороже. Нам же вместе побеждать надо.

Возвращаюсь к Стасу. Работаем. Он дышит. Улыбается. Снова дышит. Хохочет. Я заканчиваю. Чувствую, что батарейка садится. Киваю всем:

— Парни, выздоравливайте! До встречи!

Ответом мне — благодарное мужское многоголосье. Сильные мужские голоса. Стас встаёт с койки:

— Дай хоть обниму! Спасибо тебе!

Я смотрю на Стаса снизу-вверх — да он высоченный!

— Ничего себе ты вымахал!

— Я малыш, — улыбаясь, шепчет Стас.

— Малыш? — недоумеваю я.

— Позывной — Малыш, — объясняет он.

Выхожу из палаты. За моей спиной медсестра выключает свет. «Спасибо» несётся за мной по коридору. Я счастлива. Счастлива, что всё получилось. Мы ещё на день ближе к Победе.

Пятница закончилась. В воскресенье к парням придёт Женя. А дальше снова я. Кого-то выпишут в понедельник. Кого-то переведут в другой госпиталь. Чтоб освободить места здесь. Здесь лучшие хирурги. Делают самые срочные операции.

Я спускаюсь в гардероб. На лестнице меня догоняет Никита, волонтёр.

— Ир, слушай, ты давно тут?

— Полтора года.

— А, ну значит, выстояла. Я просто смотрел на тебя в палате и волновался. Знаешь что? Я знаю про себя всё — я своей ложкой это море боли не вычерпаю. И потому делаю то, что посильно. Чтоб не выгореть. Я на складе работаю, водителем погрузчика. А после работы сразу сюда. Но я мужик. Я, знаешь, смотрел на тебя, как ты к каждому из парней подходишь… Смотрел и думал, что ты новенькая. В лучшем случае на месяц тебя хватит. А дальше что? А раз ты полтора года, значит, научилась защищаться от боли. Я спокоен.

Я улыбаюсь. И говорю:

— Не переживай, Никита. Меня хватит до Победы. А там зарядимся Победой и будем продолжать восстанавливать.

— Добро! — кивает Никита.

Иду по улице к метро. Метёт. Я иду и думаю о том, что мы не взяли пока химзавод в Авдеевке. И борты с ребятами летят в Питер из Белгорода и Ростова. Сквозь метель и пургу. И Пулково сегодня не принимает. Аэропорт закрыт. И самолёты садятся там, где им дают посадку. И ребята внутри скрипят зубами без обезбола. И… И я приду во вторник. Чтобы ещё на день стать ближе к Победе. И чтоб те, кто не может уснуть, уснул. И снова встречусь в коридоре с батюшкой. И он посмотрит мне в глаза:

— Бог благословит, и я благословляю!

И с новыми силами пойдём вперёд.