Я трогаю войну руками

Егор

Четверг. Февраль. Метель. И до весны всего пара недель.

Место встречи изменить нельзя. Мы с Женей там же. Госпиталь. Пятнадцатая палата.

— На своём священном посту, — говорит про нас Лёша, боец, которого мы восстанавливали год назад.

Женя — моя коллега. Волонтёр. Многодетная мама. Старшей — двадцать. Младшему — четыре. Женя, когда идёт в госпиталь, вызывает няню для сына.

Мы с ней год стоим плечом к плечу в этом госпитале. Передаём бойцов из рук в руки. В ночи пишем друг другу короткие сводки: с кем поработали, какой прогресс, что нужно делать дальше. Кого перевели. Кого выписали. Сегодня тот редкий случай, когда мы работаем в четыре руки. Встретились. Обычно мы составляем расписание так, чтоб бывать по очереди.

…Здесь Евгений. Тот самый Женя из Луганска, сто восемьдесят килограммов. Он уже не сто восемьдесят, а — сто шестьдесят. Ампутировали ногу.

…Здесь Алексей. Человек-мумия. Он уже не мумия. Ходит ногами, зажили раны, откуда снимали кожу, пыхает вейпом. Рука по-прежнему пришита к животу. В глазах смешинки. Как тогда, когда был мумией. Но только веселее.

— Как дела? — спрашивает.

И растворяется за дверью, в госпитальных коридорах.

Остальные новенькие.

Работаем, Жень.

— Меня Егор зовут. Крещён Георгием. Вот у меня кольцо крестильное, с Георгием. В руку прилетел мне осколок. Но кольцо не снимаю. Полтора года я там пробыл. Крайние девять месяцев — командиром взвода.

Сам я из Костромы. У меня два бизнеса было до СВО. Один — связанный со строительством. А второй — сеть пиццерий. Оба закрыл. Не на кого было оставить. Ну, стройка, понятно. Там только я мог рулить. А вот пиццерии мог бы доверить кому-то. Но всех призвали. все наши ребята — повара, официанты — все пошли воевать.

Я молчу. Ничего не говорю. Да и вопросов почти не задаю. Шаг за шагом расслабляю Егора.

Он крепкий, сильный. Рука в аппарате КСТ (комплекс сочетанной травмы): титановые трубки, соединяющие осколки костей. Обычно аппарат ставят сразу после ранения. А дальше меняют на штырь в кости или на аппарат Илизарова.

— Мне сказали, что, как вернусь, мне помогут реанимировать пиццерии. Там сейчас помещения сдают в аренду, ярмарки какие-то проводят. Ну да посмотрим. Сначала надо восстановиться. Врач сегодня приходил. Сказал, в понедельник операция. Какая — не сказал. Сначала проведут ревизию нервной системы в руке. Посмотрят. А там решат.

Егор в доверии. Лёг под мои руки, расслабился. Лежит. Дышит глубоко. Чуть замолкает, когда становится больновато. Когда расслабляется, я спрашиваю:

— Ты как?

— Очень хорошо. Очень.

И такая у Егора улыбка… Такая настоящая!.. Что улыбаться и улыбаться. Вот он и улыбается. Полтора года было не до этого.

— …Мы втроём попали в ту заваруху. Я и двое подчинённых. Один в Волгограде сейчас в госпитале. Второй — в Москве. Оба уже в нормальном состоянии. У одного ранение в голову было, кости черепа сломаны. Уже прооперировали, всё хорошо. Оглох только. Шумит в ухе. А второй ослеп на один глаз. Но держатся. Они оба сами по себе устойчивые. А когда заплатили за ранения, настроение вообще улучшилось. А я говорю — уж лучше без этих денег здоровым быть. Но тут не выбираешь. Жена довольна — хоть что-то. Удалось досрочно ипотеку оплатить. А я думаю только о том, чтоб восстановиться.

Жена говорит: «Возвращайся скорее. Девочку надо!» А я сам хочу девочку уже. У меня ресницы длинные. Парням всем передались. Теперь нужно дочку с такими ресницами.

С бывшей женой мы так себе расстались. Она не давала мне раньше с детьми общаться. А сейчас пишет: «Возвращайся скорее. Я тебе сыновей отдам. Хочу для себя пожить!»

А я и рад. И жена нынешняя рада. Старшие сыновья уже выросли. Сами мне пишут. Ждут.

Ранение было месяц назад. 15 января. В Лисичанске собрали руку. Потом в Ростов отправили. А из Ростова уже сюда, в Питер. Аппарат поставили. Но снимок сейчас не очень. Кость одна неправильно пошла. И нерв то ли задет, то ли перебит. Пальцы не чувствую. Только здесь, немного, ну и все. Тревожно, конечно. Когда закрываю глаза, на руку не смотрю, кажется, что пальцы согнуты. Открываю глаза — нет, лежат ровно.

Здесь во второй руке ранение было осколочное, потрогаете? Я, когда часы надеваю, они кисть сжимают, и становится как будто легче. Кисть фиксируется. А иначе больно шевелить пальцем. И из спины крупные осколки достали. Размером с ноготь большого пальца. Я вам сейчас снимок покажу, раз вы с плечом работаете. Чтоб представлять. Там один осколок глубоко сидит. Врачи не стали его доставать. Пусть сидит. Даже магнитом не смогли его нащупать.

Шею вы спокойно можете расслаблять. Там такие мелкие осколки, как песок. Зажило уже, не чувствую ничего.

У нас с женой интересно вышло. Одними дорогами ходили всё время. По одним улицам. Я устроился на новую работу. И она туда же. Жили рядом. Общих друзей — не счесть. Куда я — туда она. Но не знали друг друга, не замечали.

У меня был брак. И у неё. А потом встретились — и поняли — нам нужен был этот опыт. Этот сложный опыт, чтоб встретиться и жить долго и счастливо. Будто Господь увидел, что пришло для нас правильное время. У обоих по четыре года после развода прошло.

Поженились. Ребёнок родился. Сын. Он по видео только меня знает. Лопочет: «Папа, папа!» Два года ему. А ушёл я — ему полгода было. И ещё два сына у меня. Девять лет и двенадцать. От прежнего брака. У меня у всех сыновей имена, как у королей. Артур. Александр. Давид. Красиво, да?

Тогда вроде был приказ, что мобилизации не подлежат те, у кого четверо детей. А потом был другой приказ. Чтоб не мобилизовали многодетных отцов, у кого трое детей. Но я уже воевал. До нас приказы не доходили.

Сейчас, пока я лежу с ранением, жена ко мне сюда приезжала. С малышом тёща оставалась, а жена три дня со мной провела. Всё хорошо. Трудно ей, конечно, было эти полтора года. Но ничего. Справились. Как справились? Сначала, как меня мобилизовали, три месяца была связь. Списывались. А потом вышку взорвали — и всё.

Идёшь куда-то на выход. В пути ловишь связь. Пишешь: «Жив, здоров». А им, там, больше ничего и не надо. Жив, здоров — это главное. Будут молиться, сколько надо — неделю, десять дней, до следующего «жив, здоров». Так и прошло эти полтора года. Сто пятьдесят восемь боевых выходов.

Сейчас списываюсь со своими ребятами. Пишут, что перебрасывают их. Победа скоро. А пока ребята воюют. А про себя я не знаю ещё. Рано думать. Непонятно, как мне руку восстановят. На сколько дадут отпуск. Понизят категорию или нет. Может быть, обратно уже не пошлют. Тем более если я всех сыновей себе заберу.

Нет, не больно мне. Всё хорошо. Я же говорю, даже дыхание не сбивается. Это такая боль, восстановительная. Оживляющая как будто. В шее напряжение отпустило, в голову кислород пошёл. Такое интересное чувство.

Заканчиваем уже, да? Я могу ещё на бок лечь, чтоб вот здесь, в пояснице вы потрогали. За руку не беспокойтесь, я её удобно положил. А вот здесь спазм. Иногда встанешь — и простреливает. И боль в руке не отвлекает от него даже. Да, здесь.

У меня план простой. Вернуться домой. Обвенчаться с женой. У нас с женой сейчас такие отношения, знаете… Мечтать о таком только. Такое доверие тотальное. Такая жизнь — одна на двоих. Я всегда так хотел — и вот, сбылось.

Только и остаётся — победить. Родить дочь. И жить в мире. А пока лечусь, — вот, книги читаю. «Критическое мышление» и «Ментальные ловушки». Конечно, всё это я уже знаю. Но тут так… Повторяю. Чтоб вернуться головой на мирные рельсы.

— Продиктуй телефон, Егор, — говорю. — Спишемся. Вдруг я успею с тобой после операции ещё поработать, пока тебя не переведут в другой госпиталь.

И добавляю телефон Егора в книжку. И — контрольно — пишу Егору в мессенджере: «Это Ира». Смотрю на его статус. Улыбаюсь.

«Если вы хотите сделать что-то великое в один хороший день, помните — этот день сегодня. Сегодня — это завтра, о котором мы позаботились вчера».

Делаю сегодня всё, что можно. Для завтра.

— Олег меня зовут, — смотрит на меня боец с соседней койки.

Ему за пятьдесят. Выглядит моложаво. Невысокий. Худой.

— Ира, поработаете со мной? Я так, на всякий случай спрашиваю. Женечка меня привела уже в порядок, расслабила. А мне б немножко ещё с позвоночником в грудном отделе в вашей технике поработать. Можете?

Я киваю. Подхожу.

— Откуда вы?

— Из Красноярска.

— Столбы у вас там, да?

— Да, откуда знаете? Были?

— Нет, не была, — улыбаюсь я. — Слышала. У меня кабинет. И ко мне недавно женщина молодая приезжала. Живёт в Голландии, замужем за голландцем. Рассказала, что она из Красноярска. И как-то они с друзьями поехали на Столбы. Я даже загуглила фото, чтоб представлять эти ваши острые высокие скалы. И вот они на Столбах попали на шоу Царя горы. Его ещё зовут Дед-Паук. Так вот этот Спайдер спускался с Перьев вниз головой. А дядьке лет семьдесят. Я видео смотрела. Страшно. Но не очень. Он как будто приклеен к этим скалам. Все визжали от ужаса, но взгляд не отводили. И эта девушка визжала. И так визжала, что к ней подошёл иностранец, что-то спросил, потом ещё. А дальше она вышла за него замуж. И теперь больше не рассказывает про Столбы, а рассказывает в основном про Голландию.

Олег рад:

— Отличная история!

Я улыбаюсь.

— Когда ранение получил?

— Октябрь.

— После ранения тебя сразу эвакуировали в Питер?

— Не сразу. Первую помощь оказали в Бахмуте. На операционный стол попал через четыре часа после ранения. Если б не хирурги там, не видать мне ноги. Знаете госпиталь в Бахмуте? Рюмка?

— Не знаю, — качаю головой.

— А я вот теперь знаю, — говорит Олег.

И будто ныряет туда, в воспоминания.

Мне остаётся только сидеть рядом. Слушать. Раскачивать рёбра. Чтоб, убрав спазм здесь, поработать с позвоночником. И дышать в такт.

— Рюмка — полевой госпиталь на самом передке. Переднее уже некуда. Там вместе с медиками много волонтёров. Ну, тех, кто выдерживает. Кто продержался первые три дня.

Я качаю головой, но не уверена в себе так, как Олег уверен во мне.

— В общем, это окраина Бахмута. Раньше там находился Артёмовский завод шампанских вин. Потому госпиталь так и назвали — Рюмка. А ещё раньше здесь была соляная выработка. Склады. Артёмсоль. Всё такое. Всё это очень глубоко под землёй. Будто в фантастическое кино попадаешь.

Олег дышит. Я дышу в такт с ним. И будто смотрю это страшное фантастическое кино. Которое закончилось хорошо. Потому что — вот же! — Олег здесь и сейчас. Нога в аппарате Илизарова, он подкручивает себе аппарат на миллиметр. Каждый день. Удлиняет ногу. Уже вытянул на два сантиметра. Впереди ещё шесть сантиметров. Два месяца вытяжения.

— …Меня сначала везли по разбитой дороге. Точнее, по дороге, которой не существует. А с ранением это, знаешь, так себе удовольствие. Я ногу контролировал по часам. Ослаблял жгут. И снова затягивал. Не разрешал себе отъезжать и терять сознание. Помню, меня кто-то хотел напоить в пути: «Надо глоток воды?» Я очень грубо его послал. Пить хотелось очень. Но понимал — глотну — и потеряю сознание. А я за себя в ответе. И вот ехали сначала через разрушенный Бахмут, сгоревшие танки, обломки какие-то. А потом, после КПП — смотришь — подземный город. Огромные своды двухметровые. Туда-сюда снуёт тяжёлая техника. Пещеры облагороженные, побелённые внутри. Бывшие царские склады. И в них развёрнуты специальные шатры для полевого госпиталя. Всё есть — вода, электричество, связь. Вот там меня оперировали, представляешь?

Я не представляю. Я вспоминаю Петра, танкиста. Его оперировали в Бахмуте во временном госпитале. Ровно после прилёта ракет. Полтора года назад. Страшно было. Петя говорил, что во время операций от обстрела окна вылетали. Будто и в госпитале ты, но будто всё ещё на поле боя.

Олег будто слышит голос в моей голове:

— Хирурги там спокойно работали: начинали операцию и знали, что закончат. Там такое оборудование и специалисты, что могли делать и сложные операции. Но не делали. Первую помощь оказывали и дальше перебрасывали. В следующий госпиталь. Когда видели, что жизни ничего не угрожает. Потому что большой поток раненых. Чтоб всех точно спасти, реанимировать. И дальше. Со мной так было. Огромное дело там люди делают. Когда медицинская помощь оказывается практически на линии фронта, люди выживают даже после тяжёлых ранений.

Я молчу. Одну руку держу у Олега в районе печени. Второй забиваю на телефоне в поисковик «Рюмка Бахмут». Боец дышит. Печень становится мягче.

Читаю, что сказал Евгений Пригожин после открытия госпиталя «Рюмка»:

— Система соледарских и бахмутских шахт — фактически сеть подземных городов. Здесь на глубине 80–100 метров находится не только скопление людей, но и движутся танки и БМП. А запасы оружия хранятся ещё со времён Первой мировой войны.

Фантастический фильм в моей голове продолжается. А Олег выныривает из бахмутского госпиталя:

— Мне там рассказали, что эти подземелья тянутся на три сотни километров, и по туннелям раньше можно было добраться до Соледара. И даже дальше. Раньше. А сейчас часть проходов заминирована, часть затоплена. Но сегодняшнее подземелье всё равно настоящий подарок для наших войск. Там одновременно где-то около сотни раненых могут находиться. И человек пятьдесят медиков. Ну, ты поняла.

Я, конечно, поняла.

— Дети взрослые у тебя? — перевожу я тему разговора.

— Взрослые, да, — кивает Олег. — Старшей дочке тридцать два. Сыну — двадцать шесть. Ещё есть трое младших. Это дети от разных жён. Все меня ждут, пишут. Старшие ведут бизнес.

— Получается?

— Конечно, получается. А как иначе? А иначе зачем нужны дети? У меня такая история, — Олег будто колеблется: рассказывать или нет. И решается рассказать. — В общем, был бизнес. А потом… Посадили меня, в общем. По месту прописки. Там же, в Красноярске. Врагу не пожелаю там оказаться. И вот оттуда я и пошёл на фронт.

— Сколько воевал?

— Недолго получилось. Два месяца. А дальше ранение. Бахмут. Оттуда отвезли в Лисичанск, кажется. Точно не помню. Там интересно так — в госпитале операционная сутками работала. Сидим в коридоре, на часы не смотрим, глубокая ночь, ждём своей очереди на операцию. И, знаешь, я оценил. Хирурги там, конечно, как заведённые. Безостановочно оперируют. Но чтоб не сдаться, не уснуть, оперируют под «Rammstein» и другой очень тяжёлый металл. Ты под этот металл отъезжаешь в наркоз. И под него же возвращаешься. Так вот, в Лисичанске кости мне собрали в ноге. Потом Ростов. Потом Питер. Аппарат, видишь. Посмотрим, что скажет врач на днях. Мне кажется, всё хорошо идёт. И врачи могут меня сейчас домой отпустить на пару месяцев. Ногу я могу дома сам себе удлинять. А свой контракт, — Олег заканчивает жёстко, будто забивает последний гвоздь, — я, видишь, отработал.

Я вижу.

— Кальций пьёшь? Витамин Д3?

— Пью остеогенон, как сказали. Чтоб кости укреплялись. Там в составе кальций и витамин Д3. Без витамина Д3 кальций не усваивается. Делаю себе самомассаж живота. Живот у меня мягкий. Меня давно уже один массажист научил, вот я делаю. Ты сейчас приподнимаешь мочевой пузырь, да? Вот это самому никак не сделать. Я сообразительный, я сходил в туалет. Не останавливайся. Больновато, но терпимо. Так, всё? Поворачиваюсь на живот? А ты будешь уходить, не забудь леденец взять с тумбочки, ладно? Такой красивый леденец. Это к нам сегодня волонтёр Оля приходила. Всех нас удивила. Мне куда леденец? А у тебя дети.

Олег поворачивается на живот. Я работаю со спиной. Позвоночник охотно отпускает напряжение. Слышно, как отщёлкиваются рёбра из спазма. Олег дышит. Я дышу.

Женя рядом со мной. Молча работает с молодым бойцом. Боец лежит с закрытыми глазами. Лицо расслаблено. Сам обмякший. На губах — улыбка ребёнка.

— Сладкий бублик! — шепчу я Жене.

Женя кивает. Заканчивает.

Женя — настоящий ангел с крыльями. её не слышно, не видно. Присядет около бойца. Руки положит ему на голову. И спустя несколько минут слышишь мерное сопение. Готов. Следующий. А потом, вечером, когда Женя слушает мои рассказы о бойцах, только руками всплёскивает: «Да ты что! Спасибо, что рассказала!»

А в следующий раз снова — кладёт руки на голову. На плечи. На живот. И боец сам, не понимая почему, засыпает. Щёлк. Выключило. Слава богу. А ведь месяц не спал.

Бублик открывает глаза. Улыбается мне. Лицо знакомое. Вспомнить не могу.

— Алексей. Я здесь был год назад. Не помните? Тут ещё кровати по-другому стояли. Перпендикулярно к стене. И шкаф был около раковины. Вы здесь работали, где сейчас стоите. А Женя здесь.

Я помню эту палату год назад. Помню лицо бойца. Ситуацию не помню. Женя спасает нас:

— Ир, это в тот день, когда мы познакомились с Борей, в двадцать четвертой палате. Помнишь? Борю из Ростова? Географа. Мы там с тобой встретились, а потом сюда пришли. Помнишь?

Я киваю. Как будто помню. Но не помню.

Женя переходит к бойцу из Донецка. Андрею. Он лежачий, только после операции. Провода из ноги отводят в контейнер лимфу и кровь. Андрей не помещается на койке. Или нога висит, или голова повёрнута набок. Метр девяносто пять, наверное. И на груди — целый иконостас. Спаситель, Богоматерь, кто-то из святых.

— Я с четырнадцатого года воюю, — говорит Андрей, пока Женя бережно начинает работать с его головой.

Я жду, что Андрей скажет:

— Вот как четырнадцатый год начался, так я и набил на себе все иконы. Чтоб защититься со всех сторон.

Но нет. Андрей о другом.

— Понятно, что это гражданская война. Мы не против украинцев воюем, нет. И не против тех, кто говорит на украинском. Или на суржике. Евгений подтвердит — мы там в ДНР, в ЛНР все на суржике говорим. Мы воюем с теми, кто против русскоязычного населения. Кто считает, что, если говоришь на русском, — тебя надо уничтожить. Да?

Евгений кивает.

Андрей закрывает глаза. Выключается. Женя работает. По телу Андрея проходят спазмы. Так выходит напряжение из организма. Я заканчиваю с Олегом. Беру леденец. Кладу в рюкзак, чтоб не забыть. И перехожу к Александру.

Последний — боец без правил из Донецка. Тоже воюет с четырнадцатого года. Несколько ранений. Сюда прибыл из-за боли в ноге, где ранение было год назад. Обострение.

Я знаю Александра по интернету. Имела удовольствие наблюдать его видео с рингов. И тренировки в госпитале. Вживую — впервые. Но смотрю на него — и будто знаю всю жизнь. Он именно такой, как в интернете. Где статус в его социальной сети гласит: «Быть воином — значит, жить вечно».

Саша ждёт меня. В мягких техниках до его спазмов не доберёшься.

— Ир, за час успеем? У меня — встреча с главврачом. Он скажет, что думает насчёт моей ситуации. У меня нет иллюзий. Я свой снимок видел. Фигово всё. Посмотришь?

Снимок показывает трещину в кости из-за нагрузки. Ещё побегать в бронежилете и с рюкзаком — и лопнет кость. Фигово… Но жизни ничего не угрожает.

Я смотрю на Сашину ногу. По шрамам понимаю всю историю. Пулевое ранение, задета кость. В ногу вставили штырь. Кость срослась. Штырь достали. Кость не выдерживает нагрузки. Трещит по швам.

Я работаю с Сашей. Он глубоко дышит. И на каждом выдохе говорит:

— Чётко, Ир. Чётко попала. Чётко работаешь. Слушай, да. Забиты мышцы у меня. Всё чётко.

Саша дышит. Я иду по мышцам спины. Ног.

— Живот не трогай, — говорит Саша. — Мне мерзко, когда его касаются. Тут ранение было, видишь?

— Вижу, — говорю. — Закрой глаза. Не смотри. Я чуть-чуть расслаблю. Потом напишешь в статусе: «Мне мерзко, когда меня женщины трогают».

Саша ржёт. Палата хохочет тоже. Не хохочет только Андрей под Жениными руками. Спит.

— Не так уж и мерзко, — говорит Саша, пока я работаю с животом.

Женя заканчивает с Андреем. Тихо снимает его кровать с тормозов. Подвозит обратно к стене. Помахав всем рукой: «До встречи!», тихо уходит. На часах уже восемь вечера. Женя сегодня пришла на два часа раньше меня. И дома её ждут дети. Пора домой.

Спустя час Саша сидит на кровати. Счастлив:

— Ир, чётко. Чётко все!

И почти вприпрыжку убегает к врачу.

Я перехожу к Евгению. Я оставила его себе, как вишенку на торте. Боялась расплакаться. А к концу дня уже сил нет плакать. Но мне всё ещё ужасно обидно, что так вышло.

Восемь месяцев врачи спасали его ногу. Куча операций. Процедур. Терпения. Боли. И вот…

— Слушай, ну как вышло, — говорит Женя. — Мы с тобой расстались, и меня отвезли в санаторий, в Зеленогорск. Мне не кололи антибиотиков, ничего такого. И тут в ноге появились свищи. Гной пошёл. А как рану обкололи озоном — так прорвало вообще. И меня сюда отправили. А тут полковник меня осмотрел, самый главный. И говорит: «Женя, смотри. Ты нам тут всем сын полка. Поборолись, как могли. Надо ампутировать. Я всё красиво сделаю, ниже колена. Будешь бегать на протезе. Если сейчас не сделать, то придётся выше ампутировать. А это, сам понимаешь — жизнь без колена. Посложнее будет». Ир, я долго не думал. Тут психологический фактор, наверное. Я устал за восемь месяцев. И от скитаний по госпиталям. И от операций. И от боли. И я же видел, как за меня борются. Но не получается. Такое ранение. Помнишь, ты мне на ноге подержала руки, и сразу лимфа выступила. Вот это оно было. То, что прорвалось в итоге наружу. Ну вот. Короче, я через пятнадцать минут был готов. Подписал согласие на ампутацию. И мне на следующий день аппарат сняли. А через день ампутировали. Не грусти. Честно. Всё к лучшему. Эмоционально я вообще норм. Всё хорошо. И физически мне полегче. Воспаление из организма ушло. Нога так не болит. Пятку чувствую, конечно. Пальцы сводит не существующие. Но это в порядке вещей. Но зато две хорошие новости. Я сразу похудел! Не взвешивался, но объективно меньше вешу — на целую ногу. А второе — смотри! — у меня потничка на руке. Или что это? Аллергия? Я бы раньше на такое внимания не обратил из-за болей в ноге. А сегодня весь день парюсь и медсестёр строю, чтоб они разобрались. Получается, выздоравливаю.

На кровати поднимается Андрей. Взгляд — как из космоса:

— Ого, меня вырубило!

Смотрит на меня:

— Ну, ваша Женя! Волшебница! Перезагрузился.

Я киваю в ответ.

Работаю с Евгением. Сверху, где плечи. Плед с ног не снимаю. Не хочу. Культю рано ещё трогать. И не хочу видеть культю — там, где ещё две недели назад была нога. Опухшая. Воспалённая. Но нога.

Андрей отвлекает меня от грустных мыслей:

— Слушайте, сегодня ж день святого Валентина, да? Положено слать сердечки дамам сердца?

— Упаси Бог, — строго говорит Евгений. — Какой Валентин? У нас есть наш праздник, 8 июля. Вот, празднуй. Шли кому хочешь. День Петра и Февронии.

До этого дня ещё полгода. Плыть и плыть.

— Можешь выдыхать, — смеётся Андрей. — Не хочешь праздновать сегодня день Валентина, не празднуй. Сегодня день святого Трифона. А ему всегда на Руси молились, чтоб послал любимого человека. Суженого или суженую. Он же покровитель влюблённых. Он благословлял на браки. И вообще — Трифонов день — лучший день для помолвок и свадеб.

— Понял, — кивает Евгений. — Ну, раз так, то можем праздновать сегодня. У меня суженой нет, я сейчас маме позвоню в Луганск.

Я заканчиваю. Собираю рюкзак. В палату бойко, чуть прихрамывая, возвращается Саша, боец без правил. Докладывает итоги совещания.

— Завтра напишут приказ. И меня в понедельник переведут на реабилитацию. Здесь, в Питере. Чтоб я нагрузил мышцы на этой ноге. И разгрузил кость. Плавание, физиотерапия, ЛФК. Врач так и сказал: «Поработаешь с мышцами месяц. А через месяц вернёшься, я посмотрю на новый снимок и решим». А я что? Я согласен.

Я надеваю рюкзак на плечи. На часах 21:00.

— Увидимся, парни. Выздоравливайте!

Парни кричат мне вслед:

— Спасибо!

Мне и Жене. Лично Жене ребята не могли прокричать — Андрей спал. Приёмные часы — до 20:00. Мне не делают замечание на охране, что я задержалась на час. На календаре — день влюблённых. Я иду к праздничному столу, накрытому дома детьми. Меня ждут креветки. Сок. Свечи. И выученные уроки.

Я иду. А в голове у меня разговор Евгения и Андрея. Иду домой. Праздновать Трифонов день. Праздновать любовь. Иду к метро. Держу в руках телефон. И шмыгаю носом.

Мне пишет Стас. Тот самый — с позывным Малыш — из пятнадцатой палаты, что предлагал выпить кофе пару недель назад так, будто за два года на фронте не разучился флиртовать.

«Ир. Я ж говорил, что скажу хорошую новость. Вот, говорю. У меня и моей любимой будет ребёнок. Он пока совсем малыш. Две полоски на тесте. Но у меня уже столько смыслов появилось. Надо восстанавливаться, Ир. Надо побеждать».

«Добро пожаловать в мир, Малыш Малышович», — пишу я. И получаю в награду уйму смайликов и сердечек. День святого Трифона. Такое время. Любовь снова побеждает всё. И мы ещё на день ближе к Победе.

Я иду к метро. А любовь — не перестаёт. Любовь долготерпит, милосердствует. Любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине. Любовь всё покрывает, всему верит, всего надеется, всё переносит. Любовь никогда не перестаёт.

Я иду к метро и верю, как никогда прежде.