Я трогаю войну руками

Субудай, Сергей, Василий-Нартай

Не было другого варианта отметить награду «За вклад в Победу над украинским нацизмом». И я пошла в госпиталь. В свою пятнадцатую палату. Лица, души, ноги, руки, двери, ступени, лифты, костыли, громыхающие тележки с едой, каталки. И снова. По кругу. Это мой выбор — быть сегодня здесь. И завтра тоже.

Парня у окна зовут Субудай. Я помню уроки истории: Субудай был лучшим полководцем Чингисхана. Больше я про того полководца ничего не знаю. А этому Субудаю было лет двадцать на вид. Невысокий, похож разрезом глаз на бурята, чёрные волосы торчат щёточкой. Ранена кисть. Рука в гипсе. На бедре повязка. Лоскут кожи сняли с бедра. Вчера оперировали.

— К вам записываться надо?

— Обязательно, — серьёзно кивнула я. — Запишись.

Мужики в палате расхохотались.

— Сколько лет тебе? — спросила я.

— Двадцать шесть уже, — сказал Субудай. И, будто извиняясь, добавил: — Я знаю, что выгляжу моложе.

— Откуда ты?

— Южная Сибирь.

Я кивнула. Это всё объясняет.

— Субудай, Субудай, — крутила пластинку я у себя в голове, чтоб не забыть имя. И тут меня осенило: — А какой у тебя позывной?

— Шаман меня звали, — ответил он и тут же объяснил: — У меня оберег был на шее. Кость волка. Вот парни и назвали меня Шаман. Но я не шаманил так-то. Но, когда ранило, меня сюда привезли — оберег пропал. Потерялся. На операцию снимали с шеи, а потом не нашли. У нас говорят: оберег отработал своё. Это даже хорошо. Значит, защитил от того, от чего должен был защитить. Когда придёт время, ко мне новый оберег придёт.

На койке около двери лежит Сергей. Здоровались, и только. Огромный аппарат на руке и плече с фиксацией почти в шею — из-за чего голова всё время склонена набок. Больно и неудобно в любом положении. Около пятидесяти лет на вид. Волосы с сединой, вылинявшие от времени, пегие будто. И цвет лица — под цвет весенней зелени. Много крови потерял. Огромные глаза. Взгляд — как с икон.

Сергей каждый раз смотрел на то, как я работаю с бойцами в палате. Проходил мимо. Стоял рядом. И вот — сегодня попросил поработать с ним. Я удивилась. Рисковый.

До Сергея можно только бережно дотрагиваться — касаниями крыльев бабочки. Всё остальное будет усиливать боль. А Сергей же не знает, что я так умею. Он видел, как я работала со спинами мужиков в палате, сквозь их вздохи и шутки, и… я села рядом.

— Пристраивай, — говорю, — голову и руку на подушку. Постарайся как можно удобнее уложить. Я буду работать с кистью сегодня.

Кисть раненой руки выглядела, как будто её укусили пять ос. Раздутая донельзя.

— Это я неудобно поспал, и она отекла, — объяснил Сергей.

— Закрывай глаза. Не смотри, что я буду делать, чтоб не волноваться.

Я касалась кисти. Запускала лимфоток по руке. Работала с пальцами. Сергей глубоко дышал. Из глаз текли слёзы. Вытирать он их не мог. Второй рукой опирался на кровать. Слёзы текли и текли.

— Мне сорок семь. Я из Томска. Двадцать лет я прожил с женой рядом. У нас такая счастливая жизнь была. Дочь родилась. Ей сейчас девятнадцать. Учится на юридическом. Зачёты сдала, теперь экзамены сдаёт. Я думал, как я будет. Погоны наденет. Но нет, не захотела. Я пенсионер. В Росгвардии служил. Капитан. Сейчас дочке помогает моё руководство. Жена умерла два года назад. Ковид. Мы оба болели тяжело. У меня было семьдесят процентов поражения лёгких. Выкарабкались. Почти. Её должны были выписывать из больницы, и тут ей врач сделала укол. Это врачебная ошибка. Ей не должны были его колоть. И она сразу, в тот же день, умерла. Одна. В больнице. Меня рядом не было.

Слёзы текли и текли. Я оторвала руки от кисти Сергея. Вытерла слёзы. И продолжила работать с кистью.

— Я хотел выяснить всё. Но все данные из истории болезни жены быстро уничтожили. Мне не хватило звёздочек на погонах, чтобы чего-то добиться. Врач даже не поговорила со мной. Не извинилась. В этот же день ушла на больничный. Мы остались с дочкой вдвоём. Вспоминать ту жизнь, где мы были вместе. За двадцать лет мы с женой даже ни разу не ссорились. Ну, то есть, может, ссорились немножко — что я хлеб не купил или что. Жили всё время в мире и любви. Как положено. И тогда я погоревал. И пошёл воевать. Дочь меня поняла. Восемь месяцев отвоевал. Пока был там, мысли о жене немного отступали. Доставлял на позиции оружие и провизию. А обратно забирал раненых. Одиннадцать человек вынес в тот день. Эх. Если б я послушал своё сердце. Сердце говорило: «Опасно! Пережди!» Но я видел, что там на поле дедушка умирает. Кровопотеря. Пополз за ним. И тут меня затрёхсотило. Тот дедушка помог мне привязать руку. И мы вдвоём поползли в сторону эвакуации. Восемь километров. Друг друга тащили. Вытащили всё-таки. И вот я сейчас всё время думаю. Если б я тогда послушал себя. Переждал. Я б мог больше ребят спасти. Больше бойцов вытащить оттуда. А теперь всё. Ночами не сплю. Болит. И так. И эдак.

Я перешла к ноге. Расслабляла ногу. Расслабление шло в руку. Сергей открыл глаза. Уже без слёз, трезво и спокойно сказал:

— Знаете, вы всё делаете, как Евгения. У вас такие же руки.

— Вот прям такие же! — рассмеялась я. Рассмеялась, потому что мы с Женей совсем в разных техниках работаем. Совсем.

— Да, — кивнул Сергей. — Такие же. С любовью. Я на всё это время забыл про боль. Я теперь лежу и думаю, что надо выздоравливать. Восстанавливаться. Ехать и поднимать дочь. У неё были мама и папа. А теперь — папа. За двоих. И, наверное, всё правильно сложилось. Тяжело меня ранило, конечно. Но, наверное, так меня Господь уберёг. Сохранил жизнь. Чтоб я вернулся к дочери и дал ей всё. Хочу, чтоб она хорошо и счастливо жила. Чтоб у неё всё было. И чтоб она знала, что отец рядом.

Рядом с Сергеем лежит Николай. Шальной взгляд. Непонятно — то ли от боли, то ли от адреналина. Улыбка. Пронзительный детский взгляд синих-синих глаз. Он смотрит на меня пристально — как будто видит насквозь.

Говорит:

— Какой ты национальности?

Я смеюсь в ответ:

— Угадай!

— Метис, — говорит Коля.

У Коли одна бровь — от уха до уха. По всему видно — метис. Я киваю.

Говорю:

— Ты свою бровь видел — меня спрашивать?

Коля надувается:

— Я её брою. Посередине. Что, некрасиво сейчас? На фронте не до бровей! Дадут бритву, и здесь сброю!

У Коли нет ноги — по бедро. Он подкладывает под голову полотенца, там ещё не достали мелкие осколки, колют. Вторая нога в гипсе.

Я говорю:

— Слушай, меня тут снимали на ТВ. Сижу, вокруг три камеры. Журналист задаёт вопросы, он не в кадре. Заходит режиссёр, орёт оператору: «Стоп кадр! Что вы тут снимаете? Мне нужна русская женщина в кадре! Найди ракурс!» — и, показывая на камеры, объясняет: «Тут Чечня, тут Дагестан, тут Осетия!»

— «Нет такого ракурса, — говорит оператор, — чтоб русская! Я уже всё перепробовал!»

— Понял, — говорит Коля и ржёт.

Да вся палата ржёт.

А Сергей тем временем говорит:

— А мне всё равно на вашу национальность. И вообще на национальность. Лишь бы человек был хороший. Я всю дорогу так думаю.

Я работаю с Колей, и его шальной взгляд становится спокойным. Коля молчит. Я держу руки у него на паховой связке. Нога ампутирована по самое не балуй. Бинты мокнут от лимфы.

— Поможете мне помыться? — спрашивает тихо Коля.

И я понимаю, что мыть надо не голову.

— Сейчас найду мужчину-волонтёра, — говорю. — Поможет.

Я выхожу из палаты и сразу встречаю — нос к носу — Никиту, волонтёра. Давно не виделись.

— Николай, в центре палаты. Лежачий. Помыться.

Никита кивает и уходит за тазиком с тёплой водой и полотенцами.

На койке в центре палаты лежит Василий. Я услышала его имя, когда заходила сестра милосердия.

— За вас помолиться?

— За меня молятся.

— Мы можем ещё помолиться.

— Помолитесь.

— Вы крещёный?

— Конечно. Крест на груди.

— Как вас зовут?

— Василий.

Василий был будто из книжки Владимира Кунина «Русские на Мариенплац». Как тот казах, Нартай Сапаргалиев. Тот, который: «Чуть что, сразу же — морда злобная, глаза щёлочками и — своё любимое: „Когда-то копыта коней моих предков…“ Или: „Да ты кто такой, салага необученная!.. А я — Нартай Сапаргалиев!!!“ Любвеобильный такой».

Вася-Нартай был из Ханты-Мансийска. Или с Камчатки. Не разберёшь.

— Я был несколько раз женат. От первого брака ребёнку двадцать четыре года. Девочка. От второго брака детей не было, жена не хотела. От любовницы ребёнку восемнадцать лет. Мальчик. От третьего брака дочке семнадцать. И от четвёртого пять лет сыну. С последней женой тоже разошёлся. Скитаюсь. То в Ханты-Мансийске, то на Камчатке. Один, короче, я сейчас… А там была такая история, на фронте. Идём на штурм. Молюсь — Господи, помоги. Знаю, что вернётся нас половина. Если повезёт. И тут меня осеняет. Думаю: «Если выживу, заново женюсь на второй жене. И заживём». Она очень меня любила всегда. А когда узнала, что я иду воевать, то встала горой: «Приезжай, давай быть вместе!» Выжил. Сижу в окопе после штурма. И думаю — вот же. Привидится такое. Жениться. На второй жене. На фига. Ну и видишь…

Я вижу. Лежит передо мной Вася. Из плена. Обе кисти у него отрублены. В телефон тыкается носом. Чай пить не может. Пока. Только воду — через трубочку. Сестра колет обезбол. Сегодня сделали операции, чистили кости. Все бойцы в палате, проходя мимо, стараются незаметно Васе помочь. Накинуть на плечи пиджак. Вставить в рот вейп. Отрезать кусок груши.

— Как, Вася, дальше? — спрашиваю я бессильно.

Я всё знаю про них. Они отрубают кисти, чтоб не мог воевать. Не мог держать в руках оружие. Я испытываю злость, бессилие и что-то ещё. Что сложно обозначить словами. Я хочу спрятаться от всего этого. Но прятаться некуда. Да и не время.

— Руки у тебя горячие, — говорит Вася. — Никогда в жизни такого не чувствовал. Я ж боюсь щекотки. А ты живот трогаешь, а у меня горячие волны идут по всему телу. Не щекотно. Странно так. Очень. Но приятно.

А я не могу ничего трогать сегодня Васе, кроме живота. А в животе — столько спазмов, столько боли, столько силы выживать.

— Как, Вася, дальше? — повторяю я.

— Понятно как, — отвечает он серьёзно. — Дальше будем побеждать. Только так. Вместе победим.

Мне пора выходить. На прощанье я присаживаюсь около Сергея — подержать руку, посмотреть в глаза, убедиться, что боль стала терпимой. Серёга старательно улыбается мне, мол, Ир, легче, честно легче.

В палату заходят сестры милосердия. Кивают мне:

— За мужем ухаживаете? Сергей, это ваша жена?

Я всё знаю про Серёгу. Знаю, что слёзы близко. И говорю без надрыва, спокойно, с небольшой интригой:

— Он двадцать лет прожил в счастливом браке. Жена ушла два года назад в ковид, врачебная ошибка. Сергей пошёл на СВО. Я пятнадцать лет была счастлива замужем. Муж ушёл три года назад в свою счастливую жизнь. Мы встретились здесь.

Сестры милосердия стоят, хлопают глазами. Готовы нас благословить.

— Мы встретились здесь, — говорю я, — и нас ничего не связывает. Кроме того, что мы вместе идём к Победе. Сергей воевал, а я делаю массаж.

Мы все ржём. И Серёга тоже.

Сестры милосердия выдыхают и окропляют нас святой водой.

Я выхожу из госпиталя. Иду пешком до Петроградки. Город цветёт. Разлит в воздухе май.

Я иду через Большую Невку. Три трубы крейсера «Авроры» дают знак: «Выстоим. Как тогда».

Я иду. На груди у меня медаль. Сегодня вручили. «За вклад в Победу над украинским нацизмом».

Вместе победим. Только так.

22 мая 2024 года