Я трогаю войну руками

Виктор

— Сделаете мне массаж? — спрашивает боец из дальнего угла палаты.

В палате полумрак. Бойца не разглядеть. По силуэту — огромный мужик. За сто кэгэ.

— Сделаем, — откликаюсь я. — А вас как зовут?

— Сергей.

— Сергей, вы откуда?

— Из России! Мы тут все из России! И защищаем её. Вы в каком смысле спрашиваете — откуда?

Это да. Не поспоришь. В этой палате все из России. А в соседней лежат африканец и непалец. Тоже защищали Россию. Я подмигиваю коллеге:

— Сергей, сейчас вам сделает массаж Лена, она из Омска.

У Лены сегодня первый боевой выход. Это она так назвала свой приход в госпиталь. Давно хотела. Решилась. Лена ещё робеет. Но уже не очень. Вдох. Выдох. И она ныряет в палату. Из своих опасений, тревог и сомнений — в реальность, которая оказывается проще и понятней.

Вдох. Выдох.

— А, понял, — улыбается боец. — Лена из Омска. Тогда я Сергей из Ярославля.

— А я Ира из Петербурга, — улыбаюсь я.

— А меня Виктор зовут, и я тоже из Петербурга. Мне тоже массаж, — улыбается мне боец с ближайшей койки.

— Виктор — значит «победитель», — комментирую я. — Точно!

Виктор лежит с рукой, привязанной к специальной конструкции — треугольной, зафиксированной на животе: ладонь смотрит в потолок, на ладони — варежка без большого пальца, как шапка для руки. Волонтёры вяжут.

Я сажусь на койку, осматриваю руку. Она была оторвана. То есть совсем. По швам вижу, что в момент ранения болталась, видимо, на сухожилиях. Спасли.

Опускаюсь взглядом ниже. Трусы на липучке. Ранения в ногу нет. В секунду в голове — будто пазл — складывается картина. Руку оторвало год назад, наверное. Или чуть меньше. Сейчас сделали очередную операцию. Взяли кость из таза и вмонтировали в руку. Там, где недоставало. Поправляю трусы — вижу сбоку, на бедре, пластырь после операции.

— Когда операция была?

— Позавчера.

— Сейчас какой план?

— Четыре недели на сращивание, конструкцию снимают, и можно приступать к реабилитации.

— Отлично, — киваю я. — Работаем.

Виктор улыбается, как мальчишка. В вечерних сумерках — уже девять часов, свет выключен — его улыбки, кажется, хватило бы на освещение половины палаты. Лет тридцать, наверное, ему.

— Вить, что хочется в жизни?

— В жизни? — переспрашивает Виктор.

— Ну да. Мы же тут про жизнь собрались, а не про руку. С рукой-то понятно, всё хорошо теперь будет.

— А-а-а-а, — говорит Витя, — понял. Хочу катер тогда.

— На сколько мест?

— Где-то на восемь, думаю.

Я прохожу пальцами вдоль ключицы. Там напряжение, натяжение, швы к руке. Витя лежит расслабленный. Я убираю напряжение. Натяжение. Отрабатываю швы.

— Движок какой?

— Не думал ещё.

— Подумай, — говорю, — пока время есть. Повыбирай. А то купишь катер с движком от «Беларуськи» — замучаешься чинить.

— Принял, — говорит Виктор.

Я расслабляю плечо. Боец лежит с лицом ребёнка, которому пообещали на день рождения подарить катер. И осталось только выбрать цвет сидений в каюте и заправить солярой.

— Гараж есть под катер?

— Будет. У меня это… Командира затрёхсотило через десять дней после меня. Я первый залетел в госпиталь. Потом он. Ему три пальца оторвало. Он купил уже себе катер. И гараж — на Канонерском острове. По его следам пойду.

— Слушай, — говорю я, — а права у тебя есть на управление маломерных катеров?

— Ещё нет, — улыбается Виктор. — Но я знаю, где получить. Командир мне рассказал. Сейчас выпишут на реабилитацию, восстановлюсь и начну всё делать.

— Отлично! Так, надеюсь, и будет.

Так и будет.

— Варежку снимайте, — говорит Витя. — Не бойтесь работать с пальцами. Я все их чувствую. Только они в спастике. Не сгибаются.

— Очень хорошо, что чувствуешь. Давай каждым пальцем дави мне на ладонь. Почувствую их силу.

Пальцы работают. Шевелятся. Но спастика жёсткая. Витя всё понимает по моим движениям:

— Зря я не работал с пальцами эти полгода, да? Надо было расслаблять, массировать как-то, тренировать?

Я киваю. Расслабляю пальцы. Витина ладошка смотрит в потолок. Плоскость ладони — чистая геометрия — находится параллельно плоскости моей груди. Я смотрю на Витю, на ладонь, говорю:

— Слушай, когда ранение было?

— 14 июля, — говорит Витя. — День взятия Бастилии. Только мы это… не Бастилию брали.

— Ну смотри, — говорю я серьёзно. — Снимут тебе твою конструкцию к 20 мая, а дальше — знаешь, что?

— Что? — спрашивает Витя.

Я серьёзна донельзя. Говорю так, будто выношу финальный диагноз. Окончательный.

— Дальше ты снова сможешь сиськи девкам мять!

Витя ржёт.

— Вы не представляете, — говорит, — как я этого жду. Я, когда очнулся после операции и увидел, что мне руку сохранили, в пляс пустился. Я так врачу и сказал: «Спасибо вам! Мне этой рукой ещё стольких баб нужно потискать!»

Мы ржём. Бойцы рядом не отстают.

Только с кровати у окна слышен серьёзный разговор Лены и Саши.

Саша лежит рядом с Сергеем, и как-то они так выкинули на пальцах, что Лена начала работать с Сашей. Сергей следующий.

— Щекотно!

— Не щекотно, это напряжение.

— Щекотно, говорю!

— А я говорю — дыши. Саша, дыши мне в пальцы, прямо туда, где рука на животе, направляй дыхание!

— Ну я стараюсь. Но здесь мышцы. И щекотно!

— Конечно, мышцы. Ты не думай о них. Просто дыши.

— Вы понимаете, я же КМС по футболу. У меня оттуда все мышцы. Корсет сохранился, хоть я и лежу здесь полгода.

— Понимаю. Вот я и расслабляю живот под твоим мышечным корсетом.

Саша, камээс по футболу, без одной ноги. Вторая в аппарате Илизарова. Бывших камээсов не бывает. Встанет и пойдёт. И побежит. Сомнений нет.

Лена заканчивает с ним и переходит к Сергею.

Сергей шутит. Понятно почему — волнуется. Женские руки. Сумерки. Надо расслабиться. А разучился. Уже через минуту-другую шутки смолкают. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. И ещё один вдох.

В палату заходит на костылях Володя из Орла. На нём белая футболка. Чересчур белая для госпиталя.

— Что ты сегодня такой нарядный? — спрашиваю я. Парни в палате ржут:

— Да он у нас сегодня звезда!

Володя хмурится:

— Ну так… Не совсем звезда. Немножко.

Из дальнего угла палаты доносится голос Сергея:

— К нему сегодня телевидение приезжало. Снимали его, красавчика!

— Да что меня снимать, — краснеет Володя. — Не снимали меня почти. Ногу снимали мою. Мне даже вакуумный отсосник на сегодня сняли. Завтра заново наденут. Репортаж был про то, как врач рискнул и использовал новый метод и новое лекарство. И в итоге всё получилось. И обошлось без ампутации. Вот.

— Думаю, ты хорош был в кадре в этой белой футболке, — улыбаюсь я.

— Да ну! — смущается Володя. — Я с утра футболку надел, а пока меня снимали, я так волновался, что три раза вспотел. Даже неловко было перед корреспондентом.

— Хорошо, что по телику не будет пахнуть от тебя, — говорю я. — Никто не унюхает.

Все ржут.

— Вить, где затрёхсотило?

Я сижу на койке сзади Виктора. Расслабляю его спину. Сзади отчётливо видно, как теперь крепится рука. Хочется пожать руку хирургам, которые сделали невозможное.

— Под Бахмутом.

— В Рюмке тебе первую помощь оказывали?

— Нет. Тогда ещё Рюмка не работала. Здесь со мной парни лежат, кого в Рюмке заштопали. А мне первую помощь оказали там, на пункте эвакуации. А потом отвезли в Луганск. Ну и дальше уже понятно — Ростов, Питер.

— Много крови потерял?

— Достаточно.

В палате совсем темно. И Витькина улыбка потухла. Не до улыбок.

— Как ты выбрался?

— Ну как? Я думаю, я выжил только потому, что не растерялся. Рассчитывал только на себя. Взрыв. И я понял — нет руки. Не стал ждать эвакуацию. Собрался с силами и встал. Думал, руку отстрелили. А потом вижу — болтается за спиной. Я её засунул в броник, зафиксировал и пошёл. Километр прошёл, наверное. И там уже стал силы терять. И меня как раз наши бойцы подхватили и понесли на носилках.

— Спасибо им.

— Да, спасибо. Всем спасибо. Помню, я из Ростовского госпиталя корешу позвонил. Он приехал. Вещи мне какие-то привёз. Всё сделал, что надо. Договорился. И меня в Питер привезли. Дома и стены лечат, считай. — Витя молчит, а потом добавляет хрипло: — А тем мужикам, что меня вынесли оттуда, я каждый раз говорю спасибо. Каждый раз, когда их вижу.

— По видео говоришь?

— Нет, зачем по видео. Вживую. В госпитале, здесь встретились. Один парень из Воронежа. Лечился здесь. Я ему всё сказал. Сердечно благодарил прямо. Это мне, знаешь, категорию понизили — я вылечусь, руку восстановлю и пойду катер выбирать. А его подлатали — и он обратно. Туда. Надо побеждать. А второй питерский парень. Тоже здесь встретились. Удивительно, конечно. Воевали там. А теперь здесь.

— Отметили встречу?

— Да нет, какой там. Меня врачи пугают, чтоб никаких отмечаний, — Витька понижает голос и говорит строго и угрожающе, голосом главврача: — Алкоголь, знаете, вымывает кальций. Даже если уже никаких лекарств не колют, алкоголь под запретом. Пить можно, как не пить? Но строго три категории: «Нарзан», «Боржоми» и «Тархун».

Витя улыбается.

— Кем там был?

— Командир отделения.

Молчим. Витя вспоминает своё отделение. Десять человек. Шесть затрёхсотило. Двое — двести. Двое воюют. Из трёхсотых по госпиталям — четверо. И ещё двое, залатанных трёхсотых, снова в строю.

— А ты где служил в армии?

— Волгоград.

— Ел там киевские котлеты?

— Спрашиваешь! — выдыхает Витя, и тяжёлый воздух палаты будто наполняется запахом киевских котлет. — Там самые вкусные котлеты в мире.

Я киваю. Так и есть. Я не служила в Волгограде. Но какие же там киевские котлеты!..

— Ты решил уже, кем будешь дальше?

— Не знаю, — хмурится Витя. — Пока не пришло в голову. Думаю, всё зависит от того, как рука восстановится.

— Да нет, — говорю, — уже сейчас всё ясно. Она не восстановится в полной мере, Вить. Не будет той, которой была. Ты где работал?

— На стройке работал. «Окей» строил. Потом «Ленту». Это всё моих рук дело.

— Нет, слушай, с этим сложно будет. При хорошем раскладе получится быть водителем.

— Ну, не знаю. Может, тогда военкомат?

— Заскучаешь в военкомате. Не сможешь. У тебя характер другой.

— Тоже так думаю, — соглашается Виктор.

Я заканчиваю с ним. Движения замедляются. Пальцы инспектируют спину, плечи, поясницу — всё расслабилось?

— Слушайте, — говорит Витя, — а можно поменять мечту, а? Не поздно?

— Можно, — говорю я и жму в триггер под лопаткой. Вдох. Выдох. Вдох. Самое время поменять мечту. И добавляю: — Тебе можно всё.

— Я сейчас понял, — говорит Виктор, — про катер. Это была не моя мечта. Это была мечта командира. А я другое хочу. Я хочу домик на Ладоге.

И киваю: отличная мечта.

— Хочу, чтоб он был с нашей стороны, здесь. А туда, на ту сторону Ладоги, к другу в Карелию буду в гости ездить. И ещё хочу участок небольшой. И права получить. Чтоб на машине туда ездить. На рыбалку буду ходить. Я так-то не особо рыбак. За компанию только. Помню, в детстве ловил летом на удочку. А перед СВО с другом пошли на зимнюю рыбалку — весь день просидели, но улов был ого-го! Двадцать две рыбины поймали!

— Двадцать две уклейки?

— Зачем уклейки? Большие рыбины. Так можем поменять мечту? Можно дом мне?

— Отлично, — говорю. — Принято. Всё получится.

Витя улыбается, будто открывает калитку на свой участок, а там дом. На берегу Ладоги.

— Слушай, — говорю. — Я тебе пришлю документы все, какие нужно оформить, чтоб получить страховую выплату от СОГАЗа на три миллиона сто. Тебе ж понизили категорию, да?

— Да, — кивает Витя. — Записываю ваш телефон. — И с надеждой спрашивает: — Ещё увидимся?

— Так тебя ж выписывают на днях, — пожимаю я плечами.

— Неважно, — улыбается Виктор. — Я к вам в кабинет приду. Иначе как я без вас свой план осуществлю, а? Весна же. Девчонки. Надо руку восстанавливать.

Лена как раз заканчивает с Сергеем. Мы хохочем все вместе. И идём к Победе. С теми, кто её приближал для нас. Иначе никак.

А потом, когда всё закончится, наступит Победа, мы обнимемся, разольём по чашкам и выпьем свой «Нарзан» или «Тархун»… или вообще кедровку — не вымоет она весь кальций, не успеет! — вот тогда всё станет понятно.

Станет понятно, какую цену мы заплатили. На календаре будет март. Или октябрь. Июнь. Или февраль. Неважно, что будет на календаре. И что будет за окном — метель или зной. В моем кабинете будут сидеть мужики с пришитыми руками. С пришитыми ногами. Без рук и ног.

И каждый раз, встречаясь, мы будем праздновать жизнь. И благодарить Его за то, что спас. И помог выбраться. И выжить. И будем вспоминать тех, кто не выбрался после того взрыва. Не встал. Не заправил руку в броник. Не дошёл, не дополз до эвакуации.

Мы вспомним всех. И будем стараться — будто нет ничего важнее — будем что есть сил стараться сгибать пальцы. Вместе. Побеждать спастику. Мы будем держаться друг друга. И подставлять плечо — когда нужно будет вставлять культю в гильзу протеза. И шутить идиотские шутки, пересчитывая уцелевшие пальцы на руках. Или ногах.

И — как сейчас — так и потом — обниматься на прощанье.

— Христос с нами!

— Победа — за нами!

Мы идём с Леной к метро, и она говорит:

— Ира, благодарю судьбу, что свела нас всех. Я другими глазами посмотрела на жизнь! В моем мире не было войны. Вернее, я слышала, что она где-то есть. Где-то там, на Украине, где я ни разу не была. Молилась: только б не с нами! А как не с нами? Брат двоюродный пошёл от «Вагнера», вернулся грузом двести. Племянник служит со срочки, снова подписал контракт на год. У сына в генах кровь и та, и эта. Ир, если б не ты, я так и сидела бы ещё в режиме сна или нерешительности. Благодарю Бога за всё!

Победа будет за нами.

10–21 апреля 2024 года