Я трогаю войну руками

Дмитрий

Накануне у Егора была операция. Убрали из раны вакуумный отсосник, с которым боец провёл больше недели. Руку жёстко зафиксировали эластичным бинтом — стянули шов. Я работала с пяткой. Егор закрыл глаза. С открытыми глазами ему сложно было анализировать: как так? Я жала на точки на пятках, а боль в руке ослаблялась и уходила.

Егор сосредотачивался на ощущениях.

— Вот теперь совсем боль ушла. Отпустило.

Он мечтал, что на следующей неделе его — даст Бог — выпишут. Залежался. Пора домой. В семью. Я знала точно: в этом госпитале не залёживаются. Три дня. Ну, пять. Ну, неделя. Однако Егор лежал уже месяц. Особый случай. Рука заживала плохо. Нерв отторгался. Кость не срасталась. Операция за операцией. Вакуумный отсосник гудел не переставая. Рука болела.

Я работала с Егором. Он рассказывал, что читает «Красную таблетку» Андрея Курпатова. Говорил:

— Попса, конечно. Не заходит. Но характер у меня такой — любую книгу привык дочитывать. Мучаюсь, пропускаю главы — но читаю.

Я работала с ним — настроение было пограничное: грусть, что скоро расстанемся. Приду через два дня в госпиталь, а на его койке другой боец. И радость. Ну, наконец-то! Наконец-то что-то сдвинулось. Быстро долечиться в другом госпитале, на реабилитации, и домой!

Взгляд упал на китель с наградами на вешалке. Попросила:

— Расскажи про свои медали.

— Первая — «За боевые отличия», — охотно начал Егор. — За быструю организацию связи и команды связистов на новом месте. Вторая — тоже «За боевые отличия». Вручили за организацию порядка в роте.

Егор говорит — будто докладывает. И сразу вспоминаешь: он и сейчас на службе России. Прямо здесь, в госпитале.

— Третья — «За отвагу». Эта за обеспечение связи на переднем крае в сложной ситуации под артиллерией противника. Четвертая — медаль Жукова. За организацию связи и обеспечение штурмовых рот с их сопровождением до места закрепления. С полным обеспечением непрерывной работы связи групп с командованием полка.

Я выдыхаю. Забыла от волнения, что надо дышать. Работаю с рукой и не дышу. Смотрю на медали, что блестят на кителе, и мысленно благодарю Егора за всё, что он делает для России и для меня лично.

— Сейчас орден Мужества дадут? — скорее утверждаю, чем спрашиваю я.

— Нет связи с частью почти, — говорит Егор. — Если дадут, то узнаю сначала по тому, что деньги на карту придут. Могут дать. Но ты ж понимаешь, я не лежу здесь, не мечтаю: «Хоть бы дали!» Дадут — хорошо. А так моя задача — выздоравливать.

— Егор, ты был командиром взвода, я помню. Крайние девять месяцев, да? А кем начинал?

— Ну как… Когда призвали — был рядовой, сержант, потом прапорщик… Сейчас предлагают стать офицером. Я отказываюсь. Понимаю: офицером стать — навсегда связать свою жизнь с армией. А я уже это… Хочу вернуться в семью.

— Расскажи мне про тот день, Егор… — попросила я. Думала, отшутится. Переведёт разговор на книги. Семью. И боль в руке. Но Егор помолчал, посмотрел на меня, будто хотел убедиться: точно хочешь знать? И заговорил:

— Тот день… Тот день растянулся для нас на трое суток. Шли сильные штурмовые действия, а противник применял очень мощные системы РЭБ. Я со своей командой боролся с этим. Наши ребята шли в наступление, и мы не могли допустить, чтобы они остались без связи. И на третьи сутки, когда возвращались обратно, восстановив связь… мы были уже мыслями дома, надеялись прилечь на свой топчан и отдохнуть… и тут видим, что на дороге горят машины. Сначала одна, потом вторая. Мы метров двести отъехали от второй машины, и я смотрю — вдоль поля летит дрон. Я скомандовал машине: «Стоп». Начали отстреливаться. Стреляли не только мы — стреляли ещё ребята, у которых машины рядом горели. И сквозь этот шум выстрелов я начал кричать своим бойцам: «На выход, на выход!» Ребята поздно очень услышали, что надо выходить. Первый манёвр мы отразили — дрон пролетел мимо, а потом на ускорении начал спускаться вниз. Очень странно: никто не попал под него. Дрон что-то сбросил мне под ноги, сначала хлопнуло, а потом был удар в верх кузова машины — я как раз стоял сантиметрах в пятидесяти — у меня прямо над головой пролетело. Очнулся — где-то рука в стороне дёргается — думал, совсем потерял её. Машина горит, ребята выползают. Один не смог вылезти сам, его вытаскивали — я думал, потеряли его. Но, слава богу, обошлось, просто прилетело в голову ему сильно. Я лежу возле этой машины и понимаю: всё горит, два полных бака, в кузове много топлива, сейчас рванёт. Пытаюсь отползти, но никак. Мне прилетело в спину, ноги отказали, одна рука работает только. Кое-как отполз, метр от машины всего — и тут товарищ прибежал, перевязал меня, жгут наложил, нашёл мою рацию, которую унесло от взрыва. Я начал вызывать, докричался до своих, доложил ситуацию. Приехали ребята с седьмого Барса, помогли, загрузили нас. Опасно было. Но они рискнули. Благодаря их смелости и отваге я сейчас здесь. И могу это всё рассказать. Там же всё летало. Могли и их взорвать.

Вдох, Егор. Выдох. И ещё один вдох.

Я не знаю, кому больше нужен этот вдох-выдох-вдох. Мне или Егору.

Думаю, мне.

…Я уже заканчивала с Егором, когда увидела, что на соседней койке незнакомый боец смотрит на меня пронзительно, взглядом ребёнка. Поймав мой взгляд, он улыбнулся виновато:

— Я это… всё уже. Видите?

И я всё увидела.

Увидела, что у бойца нет ноги. Кивнула. И осознала, почему я здесь. Господь привёл меня сюда сегодня. Он не мог иначе. И я не могла иначе.

Помню, я держу руку у того бойца на затылке. А он улыбается. Говорит:

— Тепло идёт. Знаете, так хорошо. Мне сегодня ногу отрезали. И я не хочу массаж. Мне он не нужен. Я ещё не осознал, что у меня ноги нет. Потом приходите, когда я осознаю. А пока просто держите так руки, пожалуйста. Пожалуйста, никуда не уходите. Мне легче, кажется. Нога дёргается, видите, но это отходняк после наркоза. Вы поймите, я же шевелил пальцами после ранения. Я стопу на себя мог потянуть. Но мои снимки выслали в Москву, в Склиф, и вчера была конференция наших врачей с теми. И все решили — ампутировать. Потому что воспаление пойдёт — и ампутировать придётся выше. И вот я проснулся сейчас. Смотрю — ноги нет. Но мой психолог говорит, что я справлюсь. Я же уникум. Психолог говорит мне, что у меня очень здоровая психика. Я вижу картину реально, но при этом я оптимист. Спасибо, что вы пришли. Дима меня зовут. Приходите ещё, пожалуйста. Придёте, да? Я пока отсюда никуда. Ну, сами понимаете. А пока вы держите руку здесь, у меня в голове стало полегче. Вы думаете, я сдамся? Как бы не так. Я вообще на месте не сижу. Одна нога здесь, другая там. Упс. Теперь одна нога здесь, а у второй будет культя хорошая. Научусь бегать на протезе. Вот увидите!

Я держу одну руку у Димы на шее, вторую на затылке. Он сидит. Я отгораживаю его собой от всей палаты и стараюсь не замечать, что по щекам у него текут слёзы. Ручейками.

— Увижу, конечно! — шепчу я. И благодарю себя, что я здесь. И Бога, что привёл. И думаю — где-то я это слышала уже. И странно, что воина зовут Дима. А не Павел. В смысле не Радио-Паша. А то был бы сбой в моей матрице.

— Знаете, — говорит Дима тихо, — я мог погибнуть сейчас. Легко. Но ещё не время. Значит, будем бороться.

Я киваю. Для этого я здесь. Будем.

Дима в это верит не меньше моего:

— Я столько раз в жизни мог погибнуть — с самого детства. Как-то пошли на пруд с моим другом и старшим братом. Я плавать не умел, подошёл к воде, свалился и стал тонуть. Брат меня вытащил, спас. Сидели в кустах, домой не шли — боялись. Думали — высохнем, тогда… Не помогло! Брат потом таких люлей отхватил от родителей!.. В двух авариях я выжил, причём оба раза в коме был. Второй раз вообще на ИВЛ жил. И вот сейчас. Но раз снова выжил — надо жить. Понимаете? Так что — буду жить.

Да я не могла по-другому провести этот вечер. Когда узнала новости про Серёгу. Сразу нашла много причин идти в госпиталь. Идти навстречу ветру, против усталости. Не рыдать в подушку и не тосковать, шинкуя салат, а что-то делать. Рыдать нет смысла.

Серёга — он называл меня «Дочь самурая» — умер ещё тогда, когда его ранило. Он не хотел жить так. Не видел смысла. Купил новый телефон и наушники. Пил. Не верил в то, что есть варианты. Махал рукой:

— Да ну, Ирка. Забей. Забей. Здесь щекотно. Здесь не чувствую. Но какая разница.

Я верила. Говорила, что есть варианты. Вот же. Прецеденты.

Он морщился:

— Преце… что? Апельсин, может, будешь?

…Серёга позвонил перед Новым годом:

— Знаешь, Алка посылку мне прислала. Алка, с которой вы вместе меня это… ну, восстанавливали, короче. Книжки прислала, чтоб я читал. И это… Раскраску по номерам. Алка молодец, конечно. Но у книжек я пока даже названия не прочёл. Может, потом как-нибудь. Сейчас не хочется. Телик повесили мне в комнате. Смотрю. А раскрашивать… Ну, не знаю. Не знаю, Ирка. Может, приедешь ко мне?

А теперь вот всё. Умер Серёга. Навсегда. И больше не позвонит. И не скажет:

— Ирка, Ирка, ну говори, Ирка, новости, мать твою!

Плохо думать, что Серёга умер навсегда. Лучше буду думать, что он отошёл ко Господу. Так сразу становится правильнее и спокойнее.

Я искала аргументы внутри, чтоб перекроить семейный вечер. Убеждала себя: вчера успели с дочкой погулять пару часов. Выпить облепихового чая. Я почитала в Буквоеде автобиографию Цискаридзе, пока дочь выбирала себе подарок. Открыла книжку на странице, где мама принесла Колю Цискаридзе домой из роддома, и через три дня с ними поселилась Фая. Николай всё детство думал, что Фая — его родная бабушка, а оказалось, мамина соседка по коммуналке. Которая вырастила Колю, как родная. Арина Родионовна наших дней. Она, Фая, и сказала, развернув пелёнки:

— Балерун будет!

Как в воду глядела.

А раз мы погуляли вчера с дочкой и провели вместе время, сегодня — дети поймут — можно в госпиталь.

Я достаю градусник у Димы из-под мышки. 37,8. На животе у него греются до температуры тела два пакета с кровью. Потерял много крови при ранении и операции. Бледный.

Я кладу руки Диме на голову. Он молчит. Только кивает согласно. Пока 37,8 — капельницу с кровью ставить не будут. Будут снижать температуру.

Я же пока снижаю тревогу. Снимаю боль и страх.

— Дошло про ногу?

— Дошло.

— Грустно?

— Очень.

На стене над кроватью — розовый стикер. На нем — чёрной ручкой печатными буквами:

ИНОГДА МЫ ДУМАЕМ, ЧТО ЭТО ТУПИК И КОНЕЦ,

НО НА САМОМ ДЕЛЕ ЭТО НАЧАЛО,

ТОЛЬКО всё СЛОЖНО НА ПЕРВЫЙ ВЗГЛЯД.

ДЕРЖИСЬ! С БОГОМ!

— Кто написал тебе? — спрашиваю.

Дима, не открывая глаз, говорит:

— Ребята приходили.

— Ты думаешь, что это тупик и конец?

— Нет. Не думаю. У меня много планов. Знаешь, уже приходила комиссия ВВК. И спрашивают: «Обратно пойдёте?» А я, конечно, пойду. Ну, если всё нормально будет.

Я смотрю на вакуумный отсосник. На нем сообщение: «Блокада».

— Что означает «Блокада»? — спрашиваю я.

— Надо перезагрузить, — откликается Егор с соседней койки.

Я иду искать медсестру. Она колет вечерние уколы в палате напротив. Говорит, что сейчас придёт.

На животе у Димы греется кровь. Когда это не просто кровь, а сплошь эритроциты-лейкоциты-плазма-тромбоциты — то кровь выглядит как борщ, взбитый в блендере до состояния супа-пюре. Сплошь полезные вещества.

Я держу одну руку Диме на голове, вторую — на шее и затылке. Дышим.

— Тут много времени подумать о своих планах. О том, что нужно ещё успеть, — говорит боец.

Медсестра приходит. Перенастраивает вакуумную систему. Целится Диме шприцом в катетер. Тот морщится. Глаза не открывает.

— Отдыхай, — говорит сестра, — не буду вливать кровь, пока температура не станет нормальной. Ждём.

И присоединяет к катетеру капельницу. Противовоспалительное. Медсестра смотрит на меня:

— Остеопатические техники?

Слово «остеопатические» сестра выговаривает старательно, почти по слогам. «остэ-о-па-тические». С уважением и отстранённостью. Я киваю. Что объяснять? При температуре я ничего больше делать и не могу. Только держать руку на голове. На затылке. Облегчать боль. И ждать, когда спадёт температура.

Рядом — новенький. Сегодня перевели из другого госпиталя на операцию. Лежачий. Он просит сестру, чтоб прислали дежурных курсантов: надо приподняться в кровати чуть выше, чтоб полулежать на подушках.

Спустя минут пять курсанты стоят около кровати. Смотрят растерянно: с чего начинать? Вся нога у бойца в металлической конструкции. Мне всё знакомо. Я знаю этот алгоритм. Поэтому оставляю Диму, и мы втроём с курсантами перекладываем бойца поудобнее. Один берётся под мышки. Второй — за ногу и крепления. Я — чуть приподнимаю таз. Руки касаются тела. Без трусов парень. Нет их ещё. Ну ничего. Завтра будут. Если волонтёры не принесут, кто-нибудь поделится. Сажусь к Диме на кровать (хотя это и запрещено: медсестры делают замечания, но иначе работать невозможно).

Кровь на Диме греется. Температура падает. Вакуум работает.

— По ночам воюешь?

— Нет. Уже нет. Сплю. Но долго засыпаю, знаешь. Потому что не устаю за день здесь. Но сплю.

Я не смотрю на часы. За окном тёплый весенний вечер. Ручеёк людей, что спешат к метро, превратился в широкую реку. У меня сейчас времени не существует. Держу Димино колено — колено ампутированной ноги. Прожимаю место крепления мышцы. Спрашиваю: «Как?» И знаю, что Дима ответит. Я за полтора года выучила. Это такая специальная точка, которая даёт импульс в нерв.

— Чувствую пальцы этой ноги. И пятку, — говорит Дима.

Я киваю. Всё правильно. Приходит медсестра. Стоит рядом. Смотрит на капельницу. На Диму. На меня. Кажется, Дима заснул. Но вдруг начинает что-то бормотать.

— Что? — уточняет медсестра.

— Командир хороший был, — перевожу я.

— Что-что? — не понимает медсестра.

Я всё понимаю. Командир погиб. Хороший был командир. Дима даже не почувствовал ранение. Не вколол нефопам — он не потребовался. Всё думал, как там ребята. И вот. Сообщили. Медсестра думает, что Дима бредит. Из-за температуры. Я знаю, что Диму отпускает. Напряжение уходит. И прорывается боль. И отчаяние — за тех, с кем воевал. И кого не вернёшь. Я дожидаюсь, когда Дима уснёт окончательно. Встаю. Иду к двери. И тут он открывает глаза:

— Спасибо тебе.

Тянется рукой к тумбочке — и протягивает мне коробку конфет.

— Не спал?

— Спал. Проснулся.

— Ну, раз проснулся, продолжим.

Я держу руку на колене. Ампутированная нога перестаёт пульсировать и дрожать. Обмякает. Температура у Димы почти нормальная. А может, совсем нормальная. За окном темнеет. И только теперь я убегаю домой.

Домой, где сын вторые сутки решает: может ли он отдать свой гироскутер на фронт. С учётом, что аппарат пять лет назад ему принёс Дед Мороз; что он не исправен, чтоб на нём кататься; что гироскутер — на фронте нужны только колеса! — может спасти чью-то жизнь. Я обнимаю своего внезапно выросшего сына. Всхлипывающего совсем по-детски. И по-взрослому рассудительного.

— Я же всё понимаю, мама. Но мне так непросто.

Мне тоже непросто. Но мы справимся, сын. Вместе победим.

21 апреля

Я захожу в палату. Мою руки. И прямиком направляюсь к Диме.

Температура упала. Воспаление прошло. Культя ампутированной ноги в гипсе. Вакуумный отсосник гудит, но тихо. Даёт знак — всё хорошо.

Дима откладывает в сторону всё — телефон, наушники, недоеденную плюшку. Ложится на подушки. Я первый раз вижу его вот таким. Спокойным. Без температуры. Без боли.

— Обезбол когда вкололи?

— Час назад.

— Наслаждаешься?

— Огонь вообще.

— Как ты пошёл туда?

— Хотел себя узнать. Я знал, что не струшу. Я знал, что у меня получится овладеть новой специальностью. Но я же вообще никакого отношения к военному делу не имел. И пошёл туда за Россию. Надо было идти. И ещё я хотел с собой познакомиться поближе.

— Познакомился?

— Да. Оказался отличный парень. Я б с ним дружил. Мне прям не стыдно за него.

— Как ты… без ноги?

— Да как?.. У меня, видишь, у отца не было руки. Он работал в колхозе, трактористом. Несчастный случай. И сколько я отца знал, у него всегда не было руки. И нормально было. Мама в 2005 году погибла — в аварии. И мы с отцом остались вдвоём. Никогда не делили, кто что делает. Он еду приготовит, я дрова поколю. Он что-то по дому, я по огороду. Он одной рукой петуха мог заколоть. Вообще не было акцента на том, что он что-то не может. Теперь уже два года, как и отца нет. Инсульт. Ещё у меня друг есть. Борется с онкологией. Ему ногу ампутировали. И лёгкое одно. Живёт. Когда корреспондент брал у него интервью, то друг сказал: «Я выжил и живу — благодаря друзьям. И благодаря тому, что меня никто не жалел». Это знаешь как? Он, допустим, лежит без ноги. И в футбол с ним не сыграть. Но в шахматы-то он играть может? Значит, играем в шахматы. И играем на равных, без жалости. И он выигрывает. И проигрывает. И жизнь идёт. А жалости нет. Или вот ко мне сегодня брат с сестрой приезжали из Подмосковья. У обоих дети маленькие, семьи. Потому они с утра на самолёте сюда, пару часов у меня, привезли домашней еды, и на вечернем самолёте обратно. А брат у меня пару лет назад попал в аварию, его всего восстановили, хромает ещё. Так вот, он это всё прошёл, что я сейчас прохожу. Его этим не испугаешь. Короче, нормально я без ноги. Пока никто жалостливо не начнёт смотреть. А тут не смотрят, сама знаешь. Когда боли сильные, то мучишься, конечно. Когда лежишь, а тебя всего насквозь током пробивает бесконечно до пятки, а пятки нет, то фигово. Но глобально — нормально. Руки на месте. Голова. Хирург смотрел на мой палец руки после операции. Вставили туда пластину. Всё хорошо заживает. Жалко, в пальцах кости тонкие, долго заживать будет, сказали. Но время есть. Так что нормально всё.

— Не больно? — спрашиваю я, трогаю колено здоровой ноги, расслабляю, и импульсы идут по больной ноге.

Дима качает головой:

— Отлично. Жми. Там, где больновато, я морщусь. Но так терпимо.

На груди, плече, руках у Димы татуировки.

— А на ампутированной ноге была татуировка?

— Нет, — улыбается Дима. — Не было. И хорошо. Тут хирурги с уважением к художествам. Пытаются их сохранить. Видела у Егора скорпиона на плече? Ему операцию делали так, чтобы у скорпиона туловище не пострадало. Но в итоге этот скорпион всё равно искривился слегка. Как говорит Егор, «отработал своё скорпион».

— Кем был до СВО?

— Ой, — говорит Дима, — да я много кем был. В основном в школе преподавал.

— Что преподавал?

— Историю. Только не спрашивай сейчас ни о чём. Ничего не помню. Помню, сидим в блиндаже с ребятами, они ржут — говорят: «У нас тут историк есть, сейчас нарасскажет чего. И про нас всё запишет. Для истории». А я говорю: «Чего хотите расскажу, только про саму историю не спрашивайте. Не помню».

— А дальше? После школы?

— А потом денег стало не хватать. И устал от учеников, они сейчас без границ вообще. И от учительниц нервных. И тогда пошёл в продажники. План делал по продажам телефонов. Отлично продавал. Мне нравилось, если честно. А дальше СВО.

— Что ребята твои говорят?

— Они прислали мне все личные вещи, рюкзак. Теперь должны прислать броник, каску, всю снарягу. Может, кто поедет сюда, захватит. Мы со стороны Луганска заходили, там почта не работает. Я всё получу и тогда смогу снова готовиться воевать.

— Что будешь делать?

— Я себе даю полгода на лечение. И ещё полгода, чтоб сил набраться, научиться хорошо ходить на протезе. А дальше понятно. Хочу выучиться и управлять БПЛА. Бегать я там не смогу. А беспилотники запускать — вполне. Там и здоровые не выдерживают бегать. Однажды помню: стоим там, справа болото непроходимое, а слева такая местность… Деревья наваленные. Кусты. Мы шли вдоль болота. Те, кто пошёл на задание. И сразу нашлись те, кто сказал: «Не могу. Не пройду». Я пошёл. Пришли все чумазые. Кусками грязь отваливалась. Вообще не отмыться было.

— Ну, — говорю, — сейчас отмылся как-то.

Смеюсь.

— Сейчас-то да, — улыбается Дима совсем по-детски. Красивый — глаз не оторвёшь.

— Тут сестры милосердия приходили, — говорит Дима, — обтёрли меня. Говорят: «Давайте голову помоем и бороду». А я говорю: «Да вроде чистый, не надо». А сестра видит, что я как-то сомневаюсь, и начала воду в тазу готовить. Моет бороду, а с неё чёрная пыль течёт. Прям страшно смотреть было. Это всё из-за вас, — улыбается Дима. — Вы тут, в тылу, делаете окопные свечи. А мы там сидим в блиндаже при этих свечах, а потом выходишь утром на воздух — лицо чёрное. Сморкнёшься, откашляешься — копоть выходит. И вот думаешь каждый вечер: жечь свечу или сидеть в темноте. Сейчас лето, день подлинней, полегче будет ребятам. А я тут теперь да, чистый лежу.

— Дим, — говорю я, убирая спазмы в плечах от бронежилета, — что делаешь, пока лежишь? Читаешь, фильмы смотришь?

— Слушай, читать пытаюсь, — говорит Дима. — Но так себе получается. Начал читать немецкого философа. Философия войны. Не могу продраться сквозь предисловие. Спотыкаюсь всё время о термины. Думаю, что-то полегче взять. А пока там был, читал запоем. У меня телефон был без симки, без связи. Я туда книжек накачал. Просто глотал одну за другой — «Дубровского», «Героя нашего времени». Пушкин — Лермонтов, Лермонтов — Пушкин. Так интересно было. Думал: «Что делать? Сейчас прочту все, а нового не накачать?» И тут меня ранило. И сомнения ушли.

— Как ранило?

— Я на наблюдательном пункте был. Мы в низине сидели. А наблюдательный пункт повыше. И вот там сидишь. Смотришь, откуда стреляют. С одной стороны — Богдановка. С другой — Часов Яр. То оттуда прилетает. То с другой стороны. Днём непонятно, откуда летит. Ночью вспышка — и всё хорошо видно. А в тот раз — оп! — и взрывной волной меня откинуло. Переломало. Стою на одной ноге. Вторая болтается. Я упал. Смотрю по сторонам — с одной стороны деревья навалены — не выбраться физически. Ну я пополз к дороге, по прямой. Ползу. Дополз примерно туда, где наши блиндажи. Докричался до мужиков. Говорю: «Кидайте мне сюда жгут, сами не выходите. Дроны могут обстрелять». Они же дожидаются, пока несколько человек соберутся. Что им по мне одному стрелять. Мужики вышли в итоге. Посмотрели. Жгут наложили. И на мягких носилках донесли до пункта эвакуации. А там подошла машина. Водитель — мой знакомый. Мы в эту командировку вместе с ним ехали. Я же второй раз. Первую командировку отслужил — полгода. Дома чуть подлатался — и снова. В этот раз три месяца успел повоевать. И вот. Этот водитель по другой специальности изначально шёл. А его за баранку посадили. Мотается под дронами. Опасно. Раненых собирает. Только с ангелом-хранителем и можно так носиться. Хороший мужик такой. Да там много хороших мужиков. Я много с кем познакомился. Начнёшь вместе воевать, и если хороший мужик, то вы прямо родными становитесь. И потом так горько, когда потери.

Дима вздыхает. Вспоминает командира, что погиб. Молчит.

— Сейчас наш взвод идёт на штурм. Прошлую ночь. И эту. Ребята пишут. Помолиться надо. Пока без потерь. Но, сама знаешь, всё непросто. Когда там оказываешься, понимаешь, что так быстро это всё не закончится. Просто надо стоять. Делать своё дело. Идти вперёд. И вот наши ребята идут вперёд. А я… Ну, тот водитель меня увидел. Вздохнул. Что говорить? И всё. Повёз. И вот я здесь.

И я здесь. Чтоб делать своё дело. И чтоб мы вместе шли вперёд.

— Дим, может, невесту тебе найдём?

— Ой, — качает головой Дима, — не надо. Не думай даже. Я так люблю детей. У меня семья большая. Я ж из Подмосковья. И мы там все вместе, вся родня. Племянников куча. Все на мне висят, а я и рад. Но раз я в своём возрасте не женился, это ж не просто так. Хорошим девушкам лучше от меня держаться подальше, чтоб я ничего не сломал в их жизни. Так что пока без невест, Ир. Пусть нога заживает. Врач приходил, сказал, что хорошо прошла операция. Впереди ещё одна.

Я заканчиваю с Димой. Перехожу к Павлу. Он лежит молча.

— Как там родители в Оренбурге? — спрашиваю.

— Нормально, — отвечает Павел. — Половину деревни затопило наводнением. До них не дошло. Дом на холме. Вроде обошлось.

— Как ты?

— Операция в среду. А там посмотрим.

И снова умолкает. И я молчу. Всё сказано. Что не сказано — между строк. Всё понятно. Мы устали все. Тут и там. А делать нечего. Нужно выздоравливать. Нужно помогать выздоравливать. Нужно идти вперёд. Побеждать.

Я заканчиваю. Стою в дверях:

— Мужики, выздоравливайте!

Павел говорит:

— Стойте, Ира. Вы тут бутылочку с маслом забыли. И это ещё. Какую шоколадку вы хотите? Горькую? Или сладкую?

Я улыбаюсь:

— Любую.

— Нет, — говорит Павел. — Многие не любят горький шоколад.

— Я люблю, — отвечаю. — Потому что сразу не съешь. По дольке буду есть и о вас думать.

— Когда придёте?

— Во вторник, — говорю я.

Я выхожу из госпиталя, и так горько мне в этот раз. И сама не могу разобраться, от чего. От горького шоколада, от гари, от горечи переломанных жизней? И будто хочется откашляться гарью окопных свечей. Отмыться от грязи болот. Спрятаться от вспышек в небе. И проснуться завтра, а там весна. Просто весна. Без этого всего. Но я проснусь — а всё то же. Не спрячешься. Надо идти вперёд. И молиться о мужиках, что ночью идут на задание.