Я трогаю войну руками

Год спустя

Я забегаю в метро. Дежурная по станции перегораживает мне путь к турникету, молча указывая на колеса самоката. Притормаживаю. Отхожу в сторону. Достаю из рюкзака пакеты. Натягиваю их на колеса. Терпеливо и технично: у каждого своя работа. Дежурная видит моё смирение. Говорит:

— Самое удобное в другой раз — взять бахилы. Они отлично надеваются на колеса самоката. Быстро и легко. И снимаются.

— Спасибо! — улыбаюсь я. И прохожу через турникет.

Сегодня у меня вечеринка «Год спустя». Ну так, чтоб сердце в клочья. Когда заходишь в госпиталь, а там все родные. Олег. Стас. Костя. С кем прошли огонь и воду. А попутно — те, кто окажется рядом. Кому сегодня нужна моя помощь.

Олег. Стас. Костя. Поступили в госпиталь на повторные операции. С Олегом не виделись месяца четыре — с предыдущей операции. Со Стасом столько же. С Костей год.

…Я иду на первый этаж. Там Олег.

Тот самый эмчеэсник, которому в феврале двадцать третьего оторвало ногу. Совсем оторвало. И Олег не растерялся, взял ногу с собой. Сначала сшили сосуды в Волновахе (он настоял), а в Питере вставили штырь в кость. И соединили всё аппаратом Илизарова на бедре. Прошло пятнадцать месяцев с момента ранения. Аппарат стоит с тех самых пор, как пришили ногу. Из-под спиц сочится сукровица. Кости ещё не окончательно срослись. Пока аппарат не снимают. Может, в следующий раз. А завтра будут ставить аппарат Илизарова на голень. Удлинять ногу.

— Сантиметров на шесть вытянут, — говорит Олег. — По миллиметру в день, пару месяцев тянуть. Врач считает, что больше вытянуть не получится. А надо бы на восемь сантиметров. Ну да ладно.

Олег смотрит на ногу. Улыбается.

— О чём подумал? — спрашиваю я.

— Да о чем? У меня, видишь, палец на ноге согнулся, врач сказал: «Не переживайте, распрямим. Завтра перережу сухожилия в пальце заодно, во время операции». И я думаю — если у меня врач такой универсал, здесь чикнет, здесь вытянет — может, его заодно попросить поставить мне аппарат на член? Полтора месяца — смотришь, пять сантиметров!

Я смеюсь.

— Не получится, — говорю.

— Почему это? — возмущается Олег.

— Да врач же не дурак. Он знает — на тебя посмотрят бойцы, и дальше каждый будет просить врача об этом же. А у врача ни времени не хватит на все ваши удлинения, ни аппаратов — Министерство обороны не делало у Министерства здравоохранения заказ на такие аппараты!

Мы смеёмся.

Мы смеёмся, но я знаю, что дурацкие шутки — прикрытие. Олег грустит. Не удастся помыться в душе. Полтора года обтираний продолжаются. Второй аппарат на ногу ещё не поставили, а Олег волнуется, как полетит домой с двумя аппаратами. Нужно будет или весь ряд кресел занять, вытянув ногу — ну, это если будут свободные места в салоне. Или стоять все пять часов — и тогда отёк неминуем. Сидеть с такой ногой, занимая только своё кресло — невозможно.

В остальном он спокоен. Мы хохочем — не оглядываясь на время. Старые шутки и новые.

— Мама просит машину, — говорит Олег. — Я говорю: «Я ж тебе купил машину. Стиральную. Рули».

— А она?

— А она просит машину. А я говорю: «Мама, я купил тебе квартиру!»

— А она?

— А она всё равно просит машину.

— Она не научилась водить как следует?

— Конечно, нет. У неё же нет машины! Где ей учиться? Мне надо было ехать в часть, и она сказала: «Я повезу». Ну и повезла. Там километров двести — от дома до части. Два раза чуть под грузовик не заехала. Три раза в отбойник её сносило. Я говорю: «Мама, остановись, ты нас сейчас угробишь! Пусть Альбина повезёт!» Жена в смысле моя. А мама обиделась: «Ты, когда учился ходить, я тебе говорила такое: „Не ходи, сынок, не ходи?“ Ты падал, шишки набивал, а я только поддерживала! А теперь я учусь водить, а ты мне не даёшь рулить! Хорошего сына я воспитала! Что ни говори!»

— А ты?

— А я что? Я говорю: «Мама, сейчас ногу мне восстановят, я снова буду учиться ходить. И ты сможешь мне ответить той же монетой! Можешь сказать: „Не ходи, сынок, не ходи!“»

— А она?

— А она сдулась вся. «Не могу, — говорит, — я так. Ходи, сын. Ходи. Уж как-нибудь я научусь рулить. Не на трассе, видимо, надо учиться».

Рядом с Олегом в палате лежит Миша. Его сегодня доставили бортом из Мурманска. Лежал в госпитале в Североморске. А потом в Гаджиево. Нога, бедро. Вокруг него бегает медсестра и приносит документы от администрации. Что-то надо подписать, что-то выслать в часть, что-то завтра отксерокопировать.

— Миш, — говорю, — как там? На Севере? Я из Полярного.

— В Гаджиево как? — улыбается Миша. — Примерно как в Полярном, думаю. Снег лежит. Документы теряются. Много нас по России. Пишешь в часть: «Михаил Иванов», а высылают документы на другого Михаила. Вот и доказывай. Кучу запросов написал, пока меня сюда вызвали. Солнце там светит сутки напролёт. И, кажется, уже пахнет весной, хоть и снег.

Вдох. Выдох. И я будто оказываюсь в Полярном. Май. Никаких набухших почек. Только робкая мать-и-мачеха вдоль дороги, где стаял снег. И предвкушение лета — того, что случится где-то там: Таганрог, Крымск, Евпатория, Пицунда, Анапа.

Пахнет пылью в школьных кабинетах, от скачущих солнечных зайчиков щекочет в носу, хочется выйти из школы в расстёгнутой куртке и съесть мороженое. Прямо на улице.

Но сначала надо дописать финальные контрольные. Сдать учебники. И — гуляй, Вася! — трое суток на поезде, и снова окажется, что диктор программы «Время» не врала, когда рассказывала в прогнозе погоды, что там, на юге, уже тридцать градусов.

Олег протягивает мне свой скетчбук. Здесь его рисунки, которые он делал в госпитале ещё в июле. Часть я помню — каждый штрих знаком. Часть вижу будто впервые: в прошлой жизни Олег набивал татуировки, и тут — эскизы. Тогда, в июле, я их пролистывала. Сейчас, когда Олег разрешил проиллюстрировать мою книгу своими рисунками, я смотрю на них иначе.

— Ир, — говорит он, — принеси в следующий раз что-то сладкое. Ты же помнишь, я сладкоежка.

— Так я же прихожу вечером, — улыбаюсь я. — Какие тебе вечером углеводы?

— Простые, — улыбается Олег. — Простые углеводы. Ты же в курсе — самая совершенная форма, — это шар. Мне бояться нечего. Я совершенство.

Вдох. Выдох. И я уже не здесь. Я в прошлом лете. В другом госпитале. Я покупала миндальные круассаны на всю палату. На всех бойцов. Олег смотрел пристально на меня. На круассаны. И строго шептал:

— Запомни. Ты приходишь только ко мне! Круассаны мне. Но я могу тебя угостить. Хочешь? Давай вместе съедим!

Кажется, с прошлого лета я так и не ела миндальных круассанов.

Сижу у Олега на кровати. Будто между делом расслабляю ему стопу. Мы болтаем. И я даже не говорю: «Вдох. Выдох», чтоб на выдохе расслабить какую-то болезненную точку. С прошлого лета прошёл год. Олег лежит спокойно. Не нервничает, когда я касаюсь пальцев. Олега не прошибает током. Пучки нервов распутались. Нога восстанавливается.

— Слушай, — говорит Олег, — а я тебе не рассказывал, как у меня дочь родилась?

Я качаю головой:

— Нет.

Он улыбается, предвкушая мою реакцию.

— Ну, слушай. Жена была беременна, и, пока мы не знали, кто родится, я ей говорил: «Родится ребёнок, назовём его Лаврентий Палыч. Одним словом. Лаврентийпалыч». Жена только рукой махала: «Отстань!» Она, конечно, понимала, что я с придурью, но не думала, что настолько. Потом УЗИ показало девочку, и жена успокоилась — ну не стану же я называть дочь Лаврентийпалыч! В общем, родилась дочь. Я пошёл в загс регистрировать ребёнка. Получил свидетельство о рождении. Записал дочь Таисией. Помнишь, из нашей общины в прошлый госпиталь приходила бурятка Таисия? Которая нам еду домашнюю приносила? У нас это частое имя. Таисия, ко мне когда пришла, я подумал — хорошая примета. Как дочь зовут. Сразу запомнил. И в итоге — иду я домой из загса, вижу — копицентр. Захожу. Говорю: «Отсканируйте свидетельство о рождении, и вместо Таисии напишите Лаврентийпалыч». Мне всё сделали за сто рублей. Ещё за сто распечатали на цветном принтере. Прихожу я домой. Протягиваю жене свидетельство о рождении. Жена читает: «Лаврентийпалыч Олеговна Зайцева». Падает в обморок: «Ты, — говорит, — совсем с ума сошёл!» Потом успокоилась. Говорит: «Иди в загс обратно, дай ребёнку нормальное имя!» Я для порядка не сразу пошёл. И правильно сделал — увидел, как меня тёща любит и уважает. Пока жена истерила, тёща её успокаивала: «Ну что ты в самом деле? Ну что, тебе разве на самом деле важно, как зовут ребёночка? Главное, чтоб здоровый был, а там как отец решит! Ну подумаешь! Разные имена бывают!» Я прямо с новой силой тёщу свою полюбил тогда. Ну короче. Иду я снова в копицентр. Думу думаю. Пришёл. Говорю: «Меняйте Лаврентийпалыч на Саелма». Сделали. Возвращаюсь домой. Протягиваю жене свидетельство. Саелма Олеговна Зайцева. «Нормально? — спрашиваю. И добавляю так оптимистично: — Будем звать Саёлка!» Жена опять в обморок: «Какая Саёлка? Дай ребёнку нормальное имя! Ему же жизнь жить!» Ну я вышел на улицу. Погулял. И вернулся с нормальным свидетельством, которое у меня с самого начала было. Так и зовём с тех пор дочь Таисией. Но если дочка что-то натворит, я её зову «Лаврушечка». «Иди, — говорю, — сюда, мой Лаврушечка!» Или «Саёлка, беги ко мне!» Дочь хохочет! И жена хохочет уже тоже!

Я смеюсь. Не хотела бы я иметь дочь с именем Лаврентийпалыч. Саёлка и то куда ни шло.

— У вас, у девчонок, — продолжает Олег, — встроенные настройки какие-то. Я на дочь смотрю, обалдеваю — она читать ещё не умеет, а как приложение на телефоне откроет, платьев в корзину себе набросает! Причём все платья — правильного размера! Сидишь и думаешь, — как у неё это получается? А потом сын подходит к дочке, она раз — и вспоминает, что у неё брат есть. И туда же, в корзину, робота для него. А мне оплачивать. Ну, я и рад.

В палату заходит сестра милосердия.

Смотрит на Олега:

— Вас помазать маслом?

— Помажьте.

— А воду святую оставить?

— Оставляйте, конечно.

— Имя скажите своё?

— Церендоржо, — говорит максимально серьёзно Олег.

Я отворачиваюсь к окну, чтоб не сдать себя улыбкой. «Церендоржо» — это, видимо, из того же цикла, что Лаврентийпалыч и Саёлка.

Сестра мажет Олега.

— А что вы не говорите: «Помазуется Церендоржо?» — серьёзно спрашивает Олег.

— Простите, я не знаю такого имени, — извиняется сестра милосердия. — Мне не произнести.

— Обычное имя, — пожимает плечами Олег.

Я соглашаюсь. Абсолютно банальное имя. Не то что Олег.

Сестра уходит.

Я спрашиваю Олега:

— А зачем тебе святая вода и помазание, если ты Церендоржо? Это же буддийское имя?

— Точно, — кивает Олег. — Но тут разницы никакой нет. Бог один, видишь. А у нас в Улан-Удэ такая история — мы идём в дацан, а по пути из дацана заходим в православный храм, ставим свечи, на Пасху куличи и яйца святим. Да и на фронте тоже так было. Попросишь Бога о помощи — он приходит. Не глядя на твоё имя и разрез глаз. Ну что ты так смотришь? Нормальное же имя. Церендоржо! Что тут такого?

Я заканчиваю с ним. Смотрю на Мишу…

— С тобой поработать?

— Нет, — говорит Миша. — Не надо пока. Лучше продиктуй мне часы приёма здесь — завтра сестра должна прийти. И достань утку из-под кровати. Поставь поближе. Мне никак.

— В будни, — говорю, — с шестнадцати до девятнадцати. В выходные с одиннадцати до девятнадцати. Чай сделать? — говорю я, вытаскивая утку из-под кровати.

— Нет, не надо, — улыбается Миша, глядя в телефон. Отправляет сообщение сестре. А потом отрывается от телефона. Смотрит на меня. И говорит: — Будто не уезжал с Севера. Североморск, Гаджиево, белые ночи. Всё, как здесь. И ночью светло. И ты такая же, как там все. Не знаю, как сказать. Такая же.

По пути на второй этаж меня ловит Стас. Я ещё такая же, как там, в Полярном, в Гаджиево. Но он не в курсе. Это тот самый Стас-красавчик. Модные очки. Стильная стрижка. Невероятная улыбка. Харизму его не портит ни гипс на руке, ни госпитальная пижама, ни накинутый на пижаму халат. Кажется, скинь халат — и плевать на пижаму! — со Стасом можно хоть сейчас погонять на велике по Петроградке. Или посидеть на набережной с кофе. А лучше — прямо на причале, ожидая речного трамвайчика.

Сегодня у Стаса была операция. Резали руку. Пересаживали лоскуты. Когда заживёт, будут делать вторую. Некроз тканей обеих кистей. Стасу уже полгода режут руки. И врач верит, что всё получится. И мы со Стасом тоже верим. У него всё хорошо. Он улыбается — и знает, что неотразим. И с руками всё будет хорошо. А с жизнью уже всё хорошо. У Стаса есть девушка, Лена. Они познакомились здесь, в госпитале. Я ещё помню те времена, когда Стас предлагал мне кофе. Давно не предлагает. Есть кому ещё предложить. Ну и всё остальное. Лена была волонтёром в госпитале. Сейчас она не приходит. Причина веская: Стас и Лена ждут ребёнка.

На улице весна.

— Слава Богу за всё, — говорит Стас.

Я отвечаю в такт:

— Слава Богу.

Я видела снимки его спины. Грыжа-протрузия, грыжа-грыжа-грыжа-протрузия. Стас сделал новые снимки. Открывает телефон. Показывает. На новых снимках — старые вести. Грыжа-грыжа-грыжа-протрузия. Ничего нового. Я работаю с его спиной, и он плавится под моими руками. Мы — как и полгода назад — в пятнадцатой палате. Стас лежит на той же койке, на которой лежал, когда мы познакомились. Ему нужен курс массажа и непрерывные занятия по укреплению мышц позвоночника. Я не знаю, как убедить Стаса, что это критически важно. Самому — критически важно вылечить руки. Вернуться туда. Победить. Вернуться и вырастить ребёнка.

— Стас, — говорю, — работать надо со спиной. Только если ты закачаешь мышцы вдоль позвоночника, сможешь жить долго и счастливо.

— Понял, — говорит Стас. — Я смогу жить долго и счастливо по Божьей воле. Иначе бы меня здесь уже не было. Остался бы там давно.

— Божья воля — закачать мышцы спины, — настаиваю я.

— Услышал я эту волю, услышал, — улыбается Стас.

По голосу понятно, что улыбается. Он лежит на животе, лицом вниз.

Пока я работаю с ним, рядом стоит Айрат. У него завтра операция, удаление кости из пятки. После ранения кость гниёт. И Айрат спрашивает, что может помочь.

— Пиявки, — говорю я. — Правда. Ты можешь мой телефон записать. Выпишешься — я тебе поставлю курсом. Нужно для того, чтоб предотвратить рецидив.

Айрат из Владивостока. В смысле из Казани. Но часть во Владивостоке. Пока лечится, семья — жена и сын — переехали в Петербург.

Айрат смотрит на меня с сомнением:

— Надо изучить вопрос. Я уже засыпал в рану бифидобактерии. Или как там их. И ещё кору вязя прикладывал. Знаете кору вязя? Я же готов на любую народную медицину, лишь бы помогло!

Нет. Я не знаю кору вязя. Я знаю только гирудин. Природный антибиотик, что дал название гирудотерапии. Берется пиявка — и… Айрат пишет мой телефон:

— Договор, на связи. Я согласен на что угодно. Лишь бы восстановиться.

Я работаю со Стасом. Дверь в палату открыта. Я слышу разговор в коридоре. Там говорят про подводные лодки. Я разбираю только обрывки фраз:

— Ракеты серые. Торпеды зелёные.

Прислушиваюсь. Я снова в Полярном. Мне десять. А может, двенадцать. И там, в Екатерининской гавани, стоят — как большие рыбы — атомные лодки. И рядом с ними — маленькие рыбки — дизельные. А когда лодка возвращается из похода, то из окон школы видно всё.

Видно вынырнувшую из глубин чёрную рыбину. Видно маленьких человечков на причале. Слышны звуки марша. И хочется выбежать из школы и мчаться что было сил туда. Нестись с горы вниз, навстречу подлодке и звукам духового оркестра. Туда, где чьи-то папы сходят по трапу на берег. И радоваться изо всех сил. Радоваться вместе с теми, кто бросается в объятия чёрных шинелей. С теми, кто как-то вычисляет свою родную шинель из всего строя шинелей. Радоваться той же силой, с которой полгода назад плакалось, когда лодка ныряла под воду. И оркестр играл «Прощай, любимый город».

А вечером открывать дверь своему папе. И жалеть, что он ниоткуда не выныривает. Просто приезжает с работы на автобусе. И не привозит оттуда, издалека, ни карандаши самых ярких и волшебных цветов. Ни глянцевые пеналы с картинками из диснеевских мультиков.

— Стас, — говорю, — кто там про подводные лодки лекцию в коридоре читает?

— Да паренька-срочника вчера привезли. Люк уронил на палец, палец отрубило. Вот он после операции ходит, всех просвещает. А тут же все в основном специалисты по танкам, миномётам и блиндажам. Потому наш срочник здесь звезда! Сейчас вернётся в палату, на любые твои вопросы ответит!

Я думаю про паренька-срочника и улыбаюсь. Вспоминаю, как тысячу лет назад мы с мамой отдыхали в Турции, и… прыскаю от смеха.

— Что смеёшься? — спрашивает Стас.

— Дурацкая история, — говорю.

— Рассказывай!

В госпитале смех на вес золота. Плевать, что история дурацкая. Раз рождает улыбку — надо делиться.

— Приехали в Турцию с мамой. Я тогда институт закончила. Ну и был турок, который флиртовал безостановочно. Сначала со мной — я кремень. Потом с мамой — она кремень. И вот нам завтра уезжать. А турок в драме.

— Вы, — говорит, — русские женщины! Кто скажет, что вам надо? Сами-то разобрались? Вот я! У меня высшее образование! Бизнес! Магазин! Живу в прекрасной стране!

Помолчал. И вытащил козырь из кармана:

— Да у меня член двадцать два сантиметра! А вам всё до лампы!

Мама посмотрела на турка. Смерила его взглядом. Говорит:

— Двадцать два? Ерунда какая! Вот у меня муж подводник! А в России в подводный флот берут только от двадцати семи сантиметров!

Стас ржёт.

Я говорю:

— А потом, пока у турка первый шок прошёл, мама говорит: «И двадцать семь — это у матросов. А мой муж — офицер!»

В коридоре матрос-срочник рассказывает про ракеты и торпеды. А мы со Стасом задыхаемся от смеха, воображая другие торпеды.

— Молодец мама! — говорит Стас.

— Турок всё ещё в шоке, — говорю я. — Жалеет, что накинул к своим размерам всего три сантиметра, а не десять.

— Так ему и надо! — Стас не может перестать смеяться.

Я заканчиваю со Стасом. Мы расстаёмся ненадолго. Его выпишут послезавтра. Но через пару недель следующая операция здесь же.

— Ты помнишь! — улыбаюсь я Стасу.

— Всё помню! Помню Божью волю. И то, что вместе победим!

— Победим! — киваю я.

У окна лежит Серёжа. И пока я делаю три шага от койки Стаса до койки Серёжи… с меня слетает всё. Всё на свете. Все правильные слова. Все мысли. Вся игра, в которую мы играем со Стасом. Все шутки, которые шутил Олег. Все сомнения. Есть просто я. Я — которая руки Бога. И я молчу.

Сажусь на кровать к Серёже.

— Здравствуй, Серёжа.

— Здравствуйте, — кивает он.

Я кладу руки ему на живот, поверх пижамы:

— Я Ира. Сейчас просто подышим, ладно? Я немного расслаблю живот, а там решим.

Серёжа кивает. Молчит. В палате сумерки. Я благодарна им. И тому, что никто не включил свет. Я ещё не работала с Серёжей. Но я знаю его историю. И знаю, о чём я сейчас. Я говорю тихо, еле слышно:

— Серёжа, ты смотри сам. Ты можешь что-то говорить. Можешь молчать. Можешь спрашивать меня. Можешь слушать. Я вот сейчас положила руки на печень. Тут спазм, чувствуешь? Я буду расслаблять печень. Станет полегче. Сам заметишь. Потом поработаю со ступнями. Если что-то болит, говори.

— Сейчас не болит, когда вы вот так руки положили, — улыбается Серёжа. — Сразу пошло расслабление. Хочется закрыть глаза и так лежать.

— Вот и лежи так, — отвечаю я.

Серёжа лежит с закрытыми глазами. Я работаю с животом поверх пижамы. Печень медленно расслабляется. Я могла бы быстрее — по коже. Но с Серёжей нельзя так. Медленно можно, через доверие, через тишину. Поэтому я не спешу. Мужики в палате будто примолкли.

У Серёжи по щекам начинают бежать слёзы.

— Знаете, — говорит тихо, будто откуда-то издалека. — Сейчас лежу, и такие картины в голове поднимаются… Я не думал, что я их помню. Будто не про меня даже. Будто фильм смотрю какой-то. Я лежу в той яме, понимаете. И руки окровавлены, обе ладони. Мороз. И чтоб пальцы не отморозить, я их под мышки засовывал греть. Январь был. Меня на Новый год ранило.

Серёжа говорит медленно. Едва слышно. Я внимательно слушаю.

— Мы шли закрепляться на позиции и попали под обстрел. Ребят задвухсотило, а я выжил. Но ранило меня сильно. В колено осколок попал. Идти не мог. Руки в крови. Непонятно, что с пальцами. Кости какие-то переломаны в районе локтя. В паху осколки. Страшно было даже думать, что там. И полбашки снесло. Тут у меня пластина, видите? В полголовы.

Я держу руки у Серёжи на печени. И, глядя прямо в глаза, расстёгиваю пуговицы на пиджаке пижамы. Чтоб продолжить работать уже по коже.

Однажды будет парад Победы. Сергей будет стоять на этом параде по форме, с орденами и медалями. Победитель. Герой. Сейчас Серёжа лежит на койке около окна. Просто Серёжа. Обычный русский мужик. Чуть полноватый. Лысый. Лицо доброе. Такой мужик — будто из шукшинских рассказов.

— Кто-то из наших полз обратно, заметил, что меня затрёхсотило, и оттащил в яму. Сбросил вниз. В яме лежали наши двухсотые. Тот боец не смог бы меня до эвакуации донести. Там вокруг всё летало, взрывалось. Оба бы погибли. Он мне только сказал: «Прости. Придём за тобой, как только сможем». У меня рация была. Первые два или три дня я был на связи. Давал сигнал, что жив. Что жду. Но нашим никак не прорваться было. Над ямой летал дрон — «Баба Яга». Враги выслеживали всех. Я старался не шевелиться. Наши двухсотые меня спасли. Я, когда пришёл в сознание, ко всем залез в аптечки, собрал весь обезбол. При ранениях в голову нельзя использовать промедол. А нефопам можно. Мне повезло: в аптечках у мужиков нефопам был в основном. У кого-то была одна ампула. У кого-то две. Кто-то готовился основательно — у него было шесть ампул. Вот те ребята, те ампулы меня и спасли. Я, когда умирал от боли, колол себя. И засыпал. А когда просыпался, не помнил: это я спал или был без сознания. Однажды проснулся. Вижу — я в чистом поле. Снег. Сумерки. Может, умер. Но очень больно. Вроде после смерти не должно болеть. Понял — живой. Вспомнил, кто я. Вспомнил, где я. Вспомнил, что случилось. Огляделся. Увидел свою яму. Пополз обратно к ней. Далеко отполз я тогда. На несколько метров. Без сознания был, когда полз… А вот сейчас вы так делаете с животом, и у меня в голове воспоминание — лежу я в яме, руки грею под мышками, засыпаю, просыпаюсь. А когда надо пошевелить затёкшими руками, еле сдерживаю крик — больно. Они ж в крови, а кровь прилипла, запеклась. И я отрываю руки из-под мышек, больно, и снова кровь идёт. А я даже не помнил раньше ничего такого. А сейчас будто снова почувствовал. Такое живое воспоминание, руками чувствую это всё. Не головой вспомнил, а телом. Надо же. Я помню, очнусь в яме и думаю, как буду жить, если мне там, в штанах, всё разнесло? Ладно полголовы. У меня череп был разбит, глаз провалился внутрь, ничего не видит. Но та-а-а-ам… У меня ж оружие было. Я мог себя пристрелить. Но каждый раз, когда думал об этом, отгонял мысль. «Нет, — думал. — Нет». У меня же жена была беременная, пока я воевал. И я загадал увидеть сына. Вот… увидел. Вчера жена его привозила. Тарас назвала. Год ему уже скоро. Вчера. Или позавчера. Не знаю точно. Путается всё в голове. Ещё память не восстановилась. Я даже не помню, мы с женой договаривались, как сына назвать, или она сама придумала? Думаю, что договаривались. Но даже если сама, она молодец. Хорошее имя. Я злюсь на себя очень. На память свою. Всё забываю, что хочу сказать. Врачи говорят, что память восстановится со временем. Такое ранение в голову — оно и понятно, что последствия. Но вот звоню кому-то, чтоб сказать новость. «Алё, алё!» — а что хотел сказать, не помню. И так злюсь! В колене у меня был осколок — достали. И сейчас там пусто. Пробовали поставить имплант — не прижился. Дальше решат, что делать. Голову прооперировали. Пластины поставили. Глаз вернули на место. В голове ещё шумит, бывает. Но всё нормально уже. Вот только чешется лицо очень. Не смотрите на меня. Я всё время чешусь. Незнакомые люди, когда заходят в палату, смотрят на меня, как на ненормального. Будто у меня невроз — лицо расчёсываю бесконечно. А у меня такой зуд… Как будто бы зуд, а как будто и онемение. И я сам не замечаю, как снова начинаю чесаться. Ну и зрение ещё не устаканилось. Вот я сейчас на вас смотрю, а вас у меня трое. Но ничего, нормально. Я привык. Разговариваю с вами — а смотрю на ту, которая посередине. Боковые не обижаются. О! Вот вы здесь держите руку, а мне уже не больно. Отпустило. Как у вас так получается? Мне даже на УЗИ показывали, что печень увеличена. Ну ещё бы. Столько операций. И антибиотиков. А сейчас легче.

Я заканчиваю работать с Серёжиным животом. Перехожу к ступням. Снимаю носки. Наливаю в руки масло.

— На Новый год ранило, я говорил, да? Прошлый Новый год я тоже провёл на задании. Воевал. Теперь вся надежда на будущий Новый год. Даст Бог, встречу его с семьёй. Надеюсь. Я сам из Всеволожска. Знаете, как пошёл на СВО? Я был электриком в госпитале здесь. В соседнем корпусе. Новое здание. Были там? Ну вот. Я налаживал электрику. Люблю своё дело. Электричество меня слушается. И тут начали привозить груз двести. В том корпусе морозилки серьёзные, и ребят в чёрных мешках везли туда. Я увидел это всё и понял — не смогу остаться. И пошёл. Жена переживала, но что она сделает? Она согласилась с моим выбором… День я был на рации. Второй. А на третий рация разрядилась. Да и сам я стал чаще терять сознание, впадал в небытие. Снег ел. Замерзал. Морозы же. А ещё такая потеря крови. Открытая рана в голове. Сначала считал дни — первый, второй, третий. День, ночь, день, ночь. А потом всё смешалось в сплошную темень и сумерки. В яме уже воняло. Хоть и морозно было, но всё равно запах шёл от ребят. Я приходил в себя всё реже. Думал, всё уже. А потом, в сумерках, слышу сквозь какой-то гул — толкают меня: «Просыпайся!» А я снова не понял: умер уже? Или снится? Оказалось, наши. Пришли за мной на рассвете. Часов пять было, наверное. Трое их было. Или четверо. Потащили меня на носилках. Я, конечно, уже никакой был. Думаю, это был мой последний шанс. Вряд ли я ещё сутки протянул бы. Потом рассвело окончательно. Нас выследили. Обстреляли. Одного бойца затрёхсотило. Рука у него повисла. Перевязали его, и нас в госпиталь двоих отправили. Это было Рождество. На Новый год ранило, а на Рождество по Божьей воле меня спасли. Благодарил я тех ребят очень, конечно. И Бога тоже. Сейчас уже больше четырёх месяцев прошло. А я всё не могу поверить, что выжил. Хотя сейчас я уже знаю, зачем мне Господь жизнь оставил. Думаю, что знаю. Догадался. Мне есть ещё зачем жить. Есть для чего. И для кого… Я перед операцией хирургу сказал: «С головой разберётесь потом. Посмотрите сначала, что там у меня в штанах». Хирург посмотрел и говорит: «Слушай, не беспокойся. Повезло тебе. Удачно полоснуло. Наложу шов — будет лучше прежнего». Всё нормально там в итоге. Я своего хирурга зову «херург» теперь. Через «е». Только восстановиться осталось. С коленом чтоб разобрались. И спасибо, что вы со ступнями моими возитесь. Я вижу, сколько слезает кожи. Как змея я. Это всё потому, что отморозил я ноги в той яме. Почернели пальцы. Я их не чувствовал совсем. И сейчас не особо чувствую ещё. Думал, ампутируют. А врач говорит: «Поборемся». Спасибо вам. Что боретесь за нас. Ещё девушка приходила. Тоже ничего не сказала, села рядом и работала с моими ногами. А если б вы спросили: «Вам надо массаж?» — я б, дурак, ответил: «Нет». Потому что ну какой мне массаж? Массаж, в моем понимании, здоровым нужен. А тут рука в гипсе, нога без колена, ступни не чувствую…

Со ступней Серёжи слезает слоями мёртвая кожа. И я совсем краем уха слышу, как молодой матрос (откуда-то из-под Челябинска) рассказывает медбратьям про ракеты и торпеды на дизелюшке. Мужики сидят спиной к нам, на койке, обсуждают флот. И я благодарю Бога, что матроса привезли сюда. В другой больнице он бы горевал по поводу отрубленного люком пальца. Здесь, оглядевшись по сторонам, матрос через две минуты понял — легко отделался. Считай, все пальцы на месте. Ну, почти. Кроме половинки. Горевать не о чём.

Вдруг до нас доносится:

— А что, дизельные лодки ещё строят?

По голосу — медбрат спрашивает матроса. Я тихо смеюсь:

— Что за глупости?

Серёжа видит мой смех и оправдывает медбратьев:

— Слушайте, ну они же здесь с утра до вечера. У них задач хватает — как разбираться с ногами и руками, какие уколы колоть. Они же не учились работать с этими осколками и отмороженными ногами. У них всё впервые. Они про подводные лодки не знают ровным счётом ничего. Им некогда читать новости про дизельные лодки. Вот наш матрос их и просвещает весь день напролёт. И они счастливы, и он доволен.

Я расслабляю Серёже ступни. Прожимаю активные точки. Серёжа ойкает. И снова ойкает. И снова.

— Ой, до колена импульс дошёл! А сейчас колет где-то в икре.

— Дыши, Серёжа, дыши, — улыбаюсь я. Ампутация не понадобится. Чувствительность восстанавливается. Серёжа ойкает. Сам удивляется этому. И каждый раз благодарит:

— Ничего себе, я начал чувствовать этот палец. И этот.

А матрос на соседней койке всё рассказывает медбратьям про дизелюхи. И я снова та Ира, что летит с горы в подплав. Косички торчат в разные стороны. За спиной у меня остаются Дом пионеров, Дом офицеров, стадион, Циркульный дом… За спиной у меня остаётся детство.

Циркульный дом — толстым томом «Двух капитанов» Вениамина Каверина на полке. Память о Доме офицеров, который сгорел дотла в том детстве, когда нас принимали в октябрята… А потом — на сцене Дома офицеров был концерт, где выступал мушкетёр Боярский.

Та Ира, со звёздочкой на груди, выросла. А эта, сегодняшняя, может рассказать медбратьям всё про дизельные подводные лодки проекта 636 «Варшавянка» или проекта 677 «Лада». Было бы время. Я бы рассказала, как эти лодки строятся на Адмиралтейских верфях. И как потом рассекают по всему миру — незаметно и осторожно.

Я рассказала бы про высокий запас плавучести и непотопляемости. Про уникальную дальность обнаружения целей. Про новейший навигационный комплекс. Про быстродействующее торпедно-ракетное вооружение. Про то, что между отсеками у лодок водонепроницаемые перегородки и при аварийном затоплении одного из отсеков лодка останется на плаву и сохранит боеготовность.

Мне кажется, любая девочка из Полярного расскажет об этом легко. С гордостью за то, что в НАТО наши дизелюхи прозвали «чёрными дырами» за скрытность и отсутствие акустического «портрета». Я помню, смотрела передачу, где американский военный включал электрический фонарик и говорил: «Так звучит русская дизельная подлодка». И все слушали тишину.

Я бы могла рассказать. Если бы меня спросили. Но… матрос отлично справляется с рассказами про торпеды и ракеты. Качает руку на повязке с четырьмя с половиной пальцами. Завтра с утра перевязка — и матроса переведут на долечивание в Кронштадт.

…Я восстанавливаю проводимость в Серёжиной ноге.

Серёжа смотрит на меня своим детским взглядом — мягкий, будто расплавленный:

— Не останавливайтесь. Не бойтесь, что мне больно. Мне не больно. Это просто такие удары тока по всей ноге. Ударило током — и новый палец начинаешь чувствовать. Я и не знал, как оно работает.

Я иду к Косте. Он из Екатеринбурга. Мы познакомились около года назад. Близился День Победы. День той Победы. В соседней палате был концерт. Пели «У солдата выходной, пуговицы в ряд». Парни подпевали. У кого были силы. А потом концерт закончился. Я перешла сюда, в пятнадцатую палату. А тут Костя. Саня Морев. Игорь «ИСА».

Костя лежал на кровати. Улыбался одними глазами. Читал книжку.

Я подсела:

— Что делаешь?

— Читаю.

— С тобой поработать?

— Можно. Только у меня нет бедра. Кости в бедре нет. Потому осторожно.

— Хорошо, — кивнула я. — И вот ещё что, — сказал Костя, помолчав. — Со мной сегодня уже работали. С руками и здоровой ногой.

Признался — и посмотрел на меня. Как мне с этим? Мне с этим было отлично.

— Давай тогда я поработаю с животом. А ты расслабишься. И поговорим, о чём хочешь. И если хочешь.

Костя кивнул. И начал рассказ. Двое мальчишек. Жена. Был тренером. Потом ранение. Костя тогда рассказал, что в тот день они успели пообедать с парнями. Отличный получился борщ. А потом… Ну, короче, с тех пор Костя здесь. И ещё с тех пор он борщ не ест.

Вместо раздробленной кости поставили эндопротез. Он не прижился, случилось отторжение. Вот и весь разговор.

Выпишут скоро. И через полгода-год вызовут обратно. Ещё одна попытка будет. И пусть она окажется удачной.

Есть такие встречи — когда р-р-раз! — и напрямую в душу. Дотронулась руками до живота. А кажется — до сердца. И, кажется, вы знаете друг друга уже уйму лет. И давно уже родные донельзя.

Ну, или, ладно — двоюродные.

…В следующий раз я зашла в палату. Огляделась. Не увидела знакомого лица. Поздоровалась:

— Здравствуйте. Я к Косте.

Кто-то рядом засмеялся:

— Присаживайся!

Я покрутила головой. И разглядела Костю. На ближайшей ко мне койке. На боку. Спиной ко мне. Даже если бы я включила фантазию, я бы не узнала его спину. Это был прежний Костя — глаза смеялись, что было сил. А внешне — внешне этот Костя был раза в полтора больше предыдущего.

— Ого! — не сдержала я удивления.

— А то! — выдохнул Костя и сгрёб меня в объятия.

И будто не было этого года между тем маем и нынешним. И будто остановилось время. Там, в коридоре, стрелки часов летели по кругу, превращая минуты в часы. А здесь я разминала Костино плечо. Ключицу. Лопатку. Всё, что было доступно, пока он лежал на боку. И смотрела в его смеющиеся глаза.

— Ты герой, Костя, — сказала я. — Я по тебе сверяю каждый свой день. Лечу, спешу, опаздываю. А потом думаю о тебе — и понимаю — успеваю. Успею всё. Грущу, раздражаюсь, отчаиваюсь. А потом думаю о тебе — и понимаю — справлюсь. Всё хорошо. Если ты справляешься — вот так, с радостью и верой — я и подавно.

Костя не мог нарадоваться:

— Слушай, перестань. В смысле — хвалить меня, Ир. Я обычный. Самый обычный, ну что ты тут придумываешь?

А потом Костя добавлял:

— Щекотно!

Там, где я трогала, — было не щекотно. Я глубоко шла в мышцы, больно. Костя слушал себя. Смотрел мне в глаза. И признавался:

— А вот здесь да. Больновато.

Заходил медбрат. Смотрел на меня:

— Вы скоро? Часы посещения закончились.

Я кивала:

— Скоро. Разрешите до вечернего обезбола.

— Минут десять?

— Пятнадцать.

За оставшиеся пятнадцать минут нужно было успеть сверить курсы. Всё, что мы не сказали друг другу за год.

— Что нового?

— Сын из лагеря вернулся. Снова собирается. На Алтай. Первая остановка — у вас. Екатеринбург. Крёстный ход в Ганину Яму на день Царственных страстотерпцев.

— Жалко, — сказал Костя, — что мои сыновья не ездят вот так, как твой. Они тоже учатся в военно-патриотическом клубе. Но без поездок.

— Жалко, — кивнула я. — Гоше двенадцать будет летом, а он уже всю Россию объехал.

— А дальше? Какие ещё новости?

— Дальше — всё то же, Костя, — выдыхаю я устало.

После разговора с медбратом пришло осознание: уже поздно. Начало одиннадцатого. И силы на исходе. Уже открывалось второе дыхание. Третье. Пятое. Двадцать пятое. Руки делают то, что надо. Сердце открывается навстречу сердцу и бьётся в унисон. Память архивирует файлы из каждой палаты до момента, как я доберусь до ноутбука. А силы на излёте.

Вдох. Выдох. Смешно. Силы на излёте. А Костя второй год лежит. И верит, что у врачей всё получится. Я нажимаю кнопку «RESET» внутри себя. Всё у меня хорошо. Силы есть.

— Что сказал врач?

— Пока молчит. Сегодня был обход. Приходил лечащий и все остальные. Трогали бедро. Не знают, куда там можно прикрепить эндопротез. Ушли совещаться. Склоняются к тому, чтоб сделать пластику. Взять мышцы с этой ноги и пересадить на бедро. А потом, когда они приживутся, ставить эндопротез.

— Через полгода? — выдыхаю я с ужасом.

— Или через год…

Я смотрю на Костю. И не верю себе. Он не унывает и улыбается глазами.

— Справляешься с этим?

— А что тут справляться. Это всё временно. Конечно, это этап, который нужно пройти. Главное, что я там выжил. Бог уберёг. Или ангел. Или кто ещё.

Или «кто ещё» — улыбаюсь. На шее у Кости на верёвочке коготь медведя. Он тоже Костю там охранял, видимо. И давал силу. Костя сейчас сам как медведь уже. Большущий. Когтей только нет таких.

— А после того, что выжил, сейчас — это просто этап. Справимся. Встану на ноги. Буду снова тренировать девчонок и мужиков в зале. Буду хвалить их за успехи. Говорить: «Молодчина, отлично работаешь. Ещё поднажмём», — улыбается Костя. И добавляет: — Скучаю уже по этому всему.

— А тебе жена приносит картошку в кровать, чтоб ты её там чистил? — вдруг спрашиваю я. Костя смотрит на меня удивлённо.

— Ну, когда она суп готовит, приносит картошку тебе?

Косте нельзя сидеть. Можно или лежать, или стоять. Но если стоять, то недолго. Вот я и думаю, как Костина жена? Приносит картошку? Я бы приносила. Лежишь, чистишь, кожура вниз летит, в миску на полу. Руки протираешь влажными салфетками потом.

— Нет, — говорит Костя. — Не приносит. Я прихожу на кухню на костылях и стоя чищу. Вишу на костылях под мышками и чищу.

— Эх, — говорю, — лучше сидя в кровати. Когда висишь на костылях, нога отекает. Долго не провисишь.

— Отекает, правда, — соглашается Костя. — Но на четыре картофелины меня хватает.

Я выглядываю в коридор и мысленно благодарю медбрата. Он будто забыл обо мне.

— Так как дела ещё? — спрашивает Костя.

Я рассказываю всё, что приходит в голову. У дочери экзамены в школе. Нервы. Около госпиталя — в пяти шагах — цветёт вишня. Так красиво цветёт! Собираемся в короткий отпуск. Дня на три. Попариться в баньке вечером и помолиться о Победе в монастыре днём. Туда, где мощи Александра Свирского.

— Ты же знаешь Александра Свирского?

Спрашиваю, а потом смотрю Косте на шею, где медвежий коготь, и улыбаюсь. Всё ясно.

— Не знаю, но расскажи, — говорит Костя.

— С Александром Свирским такая история произошла, — говорю. — Он умер, считай, почти пятьсот лет назад. Ему тогда было восемьдесят пять. А его мощи — тело то есть — до сих пор нетленно. Не разрушилось. И температура всё ещё тридцать шесть и шесть. Он прославился тем, что видел святую Троицу. И там, где Троица явилась, Александр Свирский основал монастырь. Монастырь стоит на реке Свирь, поэтому и Александр — Свирский. Он по молитвам сотворял разные чудеса. И его канонизировали, то есть признали святым, очень быстро. Через пятнадцать лет после того, как он отошёл ко Господу. Ну, в смысле умер. А потом, спустя сто с чем-то лет после смерти, обрели его мощи. Тогда нашли могилу, вскрыли гроб, а тело оказалось нетленным. И этим мощам поклонялись люди, пока не пришла Советская власть. И мощи исчезли. В 1918 году. А нашлись спустя восемьдесят лет, угадай где?

Костя нахмурился:

— Где?

Правда, он нахмурился ещё раньше. Вся эта история и так была непростой. Ну, когда на шее коготь медведя. А когда в любой момент может нагрянуть медбрат — и вовсе.

— У вас здесь. В Военно-медицинской академии. В музее анатомии. Тут больше десяти тысяч экспонатов, потому и получилось скрывать мощи так долго. В сороковых годах «мумию» демонстрировали курсантам на лекциях. Это был образец естественной мумификации. Но поскольку «мумия» скорее опровергала законы, чем подтверждала, то основное время мощи лежали в запасниках, без этикетки и опознавательных знаков. А в 1998 году признали, что это не безымянная мумия, а мощи Александра Свирского. И пока мощи лежали на освидетельствовании здесь, под лучами дневного света на протяжении нескольких часов, то они — можешь себе представить? — приняли загар.

— Ого! — говорит Костя.

Я киваю. У меня в душе тоже «ого». Но я замолкаю. Оглядываю палату — будто возвращаюсь в сегодняшний вечер из того солнечного дня. Оттуда, где загар лёг на мощи Александра Свирского.

— А дальше? — спрашивает Костя.

— А дальше — мощи вернули в монастырь. И вот. Мы туда едем.

— Понял, — кивнул Костя облегчённо. — Принял. Хорошо, что всё так разрешилось. По воле Божьей, да? Так вы говорите?

Я поворачиваюсь и вижу, что рядом с нами стоит санитарка Андреевна. Это бойцы её так зовут — Андреевна. Высокая, худая, седая. Она зашла с ведром — помыть пол перед отбоем в палате, да и заслушалась.

— С вами прямо спокойнее стало, — выдыхает Андреевна. — А то я, как зашла, такая взвинченная была. Слышали, я шумела в соседней палате? Извёл всех Влад. Днём над матерью издевается. Вечером над нами. все бойцы в его палате притихшие лежат, боятся слово сказать. Обе ноги у него ампутированы. Жить не хочет. Матом разговаривает. То ему не так. Это не эдак. Он на меня наорал, а я ответила. Не ожидал он. Притих. Понятно, плохо. Всем тут нелегко. Но что уж отравлять жизнь близким. Молиться надо — всё будет. А не это всё — матом, матом. Хотя понимаю — не права я. Не должна была кричать. Но я ж тоже человек. Живой. Сдают нервы. Уволят завтра — будут правы. Спасибо, что про Александра Свирского рассказали. Я тут работаю с душой, с молитвой. О каждом думаю. О каждом молюсь. Это ж моя семья — бойцы. Я сама из детского дома. Из Белоруссии. Нас семеро детей было в семье. Папа инвалид войны. А мама умерла при родах, когда мне было восемь лет. Меня вырастили. И я так привыкла — ко всем, кто вокруг, как к семье. У меня два ангела на плечах. На правом и на левом. Потому всё ладно в жизни складывалось. Всё слава богу. А тут не выдержала да накричала. Но ко мне уж мама Влада подошла, обняла, поцеловала. Говорит: «Не переживайте вы так. Всё вы правильно сделали!» А я ж не специально наорала, накипело у меня. А мама Влада говорит: «Не переживайте. Сыну это нужно было — чтоб прийти в себя. У него так исцеление придёт. Душа исцелится. И культи зарубцуются».

Андреевна подходит к тумбочке Кости. Уносит нетронутую с обеда тарелку с борщом. Видимо, дневная санитарка надеялась, что Костя поест. Но боец себе не изменяет. С того дня, как его ранило, у Кости нет аппетита при виде борща.

Андреевна возвращается в палату, начинает мыть пол.

Костя говорит:

— Год меня не было — очень много людей сменилось. И медсёстры, и санитарки. Не выдерживают. Оно и понятно. Только врачи остаются. Куда им бежать? Везде раненые.

— Да, — говорит Андреевна, — так и есть. Вот я и думаю — а если меня уволят завтра? Но не уволят же! Некому работать!

— А я вас знаю давно, — говорю я. — Вы же и в прошлом году здесь были, да? Только на другом отделении?

— Я волонтёром была, — говорит Андреевна. — Пришла помогать, а санитарок не хватало. И меня попросили тогда на целую смену выйти. И потом — на следующий день — ещё на одну. Тяжело было. Но как-то Бог давал силы. А потом санитарка одна ушла, и меня устроили официально. С тех пор и работаю.

— Андреевна, — говорю я, — а как вас зовут?

— Емилия Андреевна, — смотрит на меня санитарка. И тут же добавляет: — Но если хотите помолиться за меня в монастыре Александру Свирскому, то молитесь за Меланью. Меланьей я крещёна!

В палату заходит медбрат с пистолетом-градусником. Приставляет аппарат Косте ко лбу. Тридцать шесть и шесть. Отличная температура для живого человека — смеёмся мы. Медбрат смотрит на нас и тоже улыбается. Будто забыл про наш договор.

— Костя, — говорю, — что читаешь?

— «Парадоксы роста. Законы глобального развития человечества» Капицы.

— Это Пётр Капица или Сергей Петрович? — спрашиваю.

— Сергей Капица.

— Он называл меня «Ирочка-умничка».

— Всё правильно называл, — говорит Костя. — Так и есть.

И смотрит на меня. Смеётся глазами. Мол, сказала «А», говори «Б».

— Дело было лет сто назад, — говорю. — Я была ещё не замужем. Детьми не пахло. Работала в пиар-агентстве. И мы организовывали концерт Евгения Доги в Большом концертном зале. Знаешь Догу? Ну, вальс «Ласковый и нежный зверь»? И вот этот ласковый и нежный Дога со мной три недели провёл тет-а-тет практически. Я его сопровождала везде — на телевидение, на радио, на репетиции симфонического оркестра, и снова по кругу. Интервью брала сама, его интервью с другими журналистами согласовывала… Доге в тот год исполнялось семьдесят лет, поэтому концерт был юбилейный. И вот мы как-то пошли вечером ужинать. И Евгений Дмитриевич говорит: «Ира, с нами будет мой друг». Другом оказался Капица. А я молодая была, зелёная. Смотрела на Сергея Петровича и мучилась: «Это тот Капица, который висел у меня в школе в Полярном в кабинете физики на стене или нет?» Оказалось, это сын того Капицы, Нобелевского лауреата по физике. Но тоже — ого-го какой! Я смотрела на Сергея Петровича и думала: где же я его видела? Потом вспомнила: по телеку! Он же всё моё детство вёл «Очевидное — невероятное!» И вот мы заходим в ресторан, а там при входе гардероб. И Капица — ему под восемьдесят было, он старше Доги на десять лет почти, — говорит: «Ирочка, давайте ваше пальто!» А у меня куртка была. Но Сергей Петрович так, по-старопетербургски называл верхнюю одежду — «пальто». Хотя сам он родился не в Петербурге, а в Кембридже, где тогда работал его отец. Хотя… Может, в Кембридже тоже куртку называют «пальто», — улыбнулась я. Я сидела в сумерках палаты. Работала с Костиной здоровой ногой. Боец слушал. А я будто оказалась в том ресторане.

…Рядом со мной сидели два джентльмена. Будто не из нашего времени. Евгений Дмитриевич и Сергей Петрович разговаривали, а я понимала, что вокруг творится история. И пыталась что-то запомнить. Но ничего, кажется, не запомнила. Во рту было мягкое послевкусие вина. А в голове — ощущение полной пустоты. И юности, которой прощается полная пустота.

— О, вот ещё! — обрадовалась я, наткнувшись на давно забытый файл в памяти. — Сергея Петровича мама всю жизнь называла «Питер», если говорила с ним по-английски. А если по-русски — Сергей. Потому что англичанам было не выговорить «Сергей», и Сергея Петровича там, в Великобритании все звали «Питер».

Я будто перебирала шкатулку с воспоминаниями. И, разглядывая ценную бусину там, в шкатулке, добавила:

— Ну и запомнила, что я «Ирочка-умничка».

— Этого достаточно, — улыбается Костя. — Ты запомнила главное.

Мы смеёмся.

— И вот ещё что, — я вмиг стала серьёзной. — Евгений Дмитриевич спрашивал меня, что привезти из Петербурга жене. Мы выбирали вместе какой-то подарок. А потом он сказал, что столько лет в браке, а жене ни разу не говорил, что он её любит. И я запомнила, что я так не хочу. Я хочу и подарок, и слова. Иначе мне не подходит.

Костя удивляется и смеётся:

— Да, вы женщины такие! Вам всё сразу подавай!

Я киваю — такие. Подавай всё и сразу. Или по очереди. Но всё.

— Слушай, — говорю, — а что ты читал в прошлый раз? В прошлом году? Помнишь?

— Читал книжку про Северный флот. А потом ты пришла и сказала, что это твоя любимая книжка.

Меня тут же осеняет:

— Покровский, «Расстрелять»?

— Точно!

Я выдыхаю: как я сама не догадалась? И тут же начинаю напевать:

— Если решатся враги на войну… Мы им устроим прогулку по дну! Северный флот!..

Костя тихо подпевает:

— Северный флот! Плюнь ему в рот!

И мы финалим вместе:

— Северный флот! Не подведёт!

Это матросы так маршировали на плацу в той книжке.

— Костя, помнишь: «Почему у вас зад зашит?»

Костя ржёт. Пароль-отзыв.

— Помню. Шинель новая, с не распоротой ещё складкой на спине.

— А помнишь про Гагарина?

— Не помню…

— Слушай, — говорю, — прочти. Мне кажется, это следующий том, «Расстрелять-2». Рассказ называется «Письмо». В общем, Гагарин слетал в космос и увидел, как прекрасна наша Земля. И когда он приземлился, его стали возить по всему Союзу. Чтоб все посмотрели на человека, который был в космосе. А композитор Александра Николаевна Пахмутова очень любила Гагарина и ездила с ним. И они приехали к нам в Полярный. А там нечего показывать первому космонавту и талантливому композитору, кроме лодок. И их потащили в подплав. Гагарин сам был невысокий, моего роста вроде, сто шестьдесят три. А композитор Пахмутова и вовсе гном, меньше ста пятидесяти. Короче, пока искали для них РБ (это форма радиационной безопасности для пребывания на лодке), конфуз случился. А без РБ на лодку по правилам заходить нельзя. Даже если ты Гагарин. Или Пахмутова. Читай, короче. А вся эта история закончилась тем, что родилась песня.

Я начинаю напевать:

— На пирсе тихо в час ночной…

В палату заглядывает медбрат. И в такт мне подпевает:

— Тебе известно лишь одной…

Намёк принят. Мы обнимаемся с Костей. У него впереди операция. У меня — монастыри и молитвы Александра Свирского. Мы обнимаемся до хруста костей.

— Ангела-хранителя, Костя, — шепчу я. — И коготь медведя пусть поможет тоже!

— Хорош прикалываться! В нём правда сила. Это же… как его? Оберег!

— Я знаю, — говорю. — Всё будет хорошо!

— В следующий раз приноси свою книжку! — говорит Костя.

Киваю — пусть так и будет.

— Я серьёзно, — говорит Костя. — В прошлом году к нам в палату приходил поэт, Вит Дорофеев. Из Кемерово он. Мы с ним поговорили тепло. Он нам стихи почитал. А в этом году у него книга вышла. Настоящая! Теперь я твою книжку жду!

Я киваю:

— Принесу! До встречи!

И, не оглядываясь, выхожу из палаты.

В коридоре меня останавливает Емилия Андреевна:

— Такое тяжёлое ранение было у Кости. А выжил же. Теперь жить будет. Вытащили вы его. Да он и сам молодец. Смотрю на него и знаю — долго жить будет. С таким настроением вылечится.

Я киваю. Тихо прохожу по коридору. Сегодня был борт, мест не хватает, бойцы лежат в коридоре. Кто-то спит. Кто-то стонет. Сбегаю по лестнице вниз. На первом этаже начинаю тихо напевать «Когда усталая подлодка из глубины идёт домой». Переодеваюсь. Беру самокат. И почти уже выхожу из гардероба, когда вижу на стене ящик с чистыми бахилами. Кладу в карман рюкзака горсть. Выскакиваю из госпиталя и мчу сквозь май. Мчу, а в голове будто сами собой всплывают строки:

Хорошо из далёкого моря

Возвращаться к своим берегам.

Даже к нашим неласковым зорям.

К нашим вечным полярным снегам.

Я мчу, напевая «На пирсе тихо в час ночной». На улице чуть прохладно. А мне, кажется, всё ещё лет десять. И я стою где-то там, в подплаве. И лицо обжигает мороз. И глаза слезятся от ветра. И подлодка выныривает из глубины. И я всё та же Ирочка-умница. И всё, что я хочу сейчас, — как и тогда — чтобы все вернулись домой. С любой глубины, на которой бы ни оказались. Костя. Серёжа. Стас. Айрат. Миша. Олег. Тот матрос из Челябинска. Все! Все парни.

Я лечу вперёд, сквозь май. А внутри себя снова говорю с Серёжей.

— Серёжа, за теми парнями в яме — за ними ведь тоже пришли?

— Конечно, пришли. Конечно! Через пару дней после того, как меня забрали. Наши закрепились на этой позиции и за ними пришли. Они все уже дома. Все до одного. Мне иногда снится, что я просыпаюсь, смотрю по сторонам, а они рядом со мной. И тогда я просыпаюсь по-настоящему. И вижу — нет. Они там. Молятся за нас и за Победу. А мы здесь. Благодаря им. Они, видишь, и после смерти помогают. Если б не они и не их нефопам, я б не выжил. Они помогают. И все, что остаётся, — побеждать. Вариантов нет.

…Я еду домой, отталкиваясь одной ногой от земли. И горжусь всем, к чему причастна. Этими подлодками. Гагариным. Сергеем Капицей. Санитаркой Андреевной. И всеми, кто победил сегодня и победит завтра. Вместе.

Вместе победим.

25 мая 2024 года