Я трогаю войну руками

Андрей и Володя

…В прошлый раз в четырнадцатой лежал молодой совсем боец, лет двадцати.

— Сядьте около меня, — говорит.

Я села.

— Можете мне загадки позагадывать? Я пока прикосновений боюсь, больновато. А поговорить хочу. Но о чём, не знаю. А загадки я с детства люблю разгадывать.

Благодаря детям у меня два гигабайта загадок в голове. Полчаса хохотала четырнадцатая палата. Из пятнадцатой ходячие набились в наш тесный клуб раненых, весёлых и находчивых — не хотели расходиться.

— На заборе поутру кукарекал…

Хохочет палата и хором кричит:

— Кенгуру!

— Что у вас здесь? — заглядывает медсестра и тоже хохочет.

— Съела зайца и ловит второго чёрно-бурая злая…

— Корова!

— Ещё! — требует боец, который просил загадки.

— Как в автобусный салон к маме в сумку прыгнул… — говорю я с тем же интригующим видом, что говорила трёхлетним детям.

Хохочут бойцы.

— Клубком свернулся, ну-ка тронь, со всех сторон колючий…

Опять слон, понятное дело.

— Кто стучит, как барабан? На сосне сидит…

Мнения разделились. То ли баран, то ли кабан.

— Кто в малине знает толк? Косолапый бурый…

У меня в голове уйма загадок. Лишь бы боль забылась.

…А ещё помню, как я в четырнадцатой палате читала бойцу книгу «Несвятые святые».

— Слушайте, — сказал тот боец. — Батюшка приходил. Причастил нас. Мне подарил Евангелие и «Несвятых святых». С Евангелием всё ясно. Он сказал по главе в день читать. Тут крупный шрифт, я смогу. А «Несвятые святые» — как, хорошая книжка?

— Отличная! — говорю.

— Вы читали? — спрашивает.

— Три раза.

— Можете мне почитать? А то после контузии ещё зрение не вернулось. А буквы мелкие. А мне тоже интересно.

И я начала с истории «Про кота». Читала тихо, но слушала вся палата. Я старалась сдерживать смех, читала серьёзно. К финалу рассказа кот, который гадил хозяевам в кровать, превратился в копта. Батюшке так послышалось во время исповеди:

«Отец Глеб, игумен из Троице-Сергиевой лавры, служил тогда временно в Донском монастыре и был очень добрым, средних лет священником. Обычно он стоял на исповеди, облокотившись на аналой, и, подперев бороду кулачком, выслушивал грехи прихожан. Николай очень подробно и чистосердечно поведал ему всю свою печальную историю. Он старался ничего не утаить, поэтому говорил долго. А когда закончил, отец Глеб помолчал немного и, вздохнув, проговорил:

— Н-да… Нехорошо, конечно, получилось!.. Я вот только не понял: этот копт, он что, в университете учится? Там что, общежития у них нет?

— Какой „копт“? — переспросил Николай, другой раненый боец.

— Ну тот, который у вас живёт, про которого ты сейчас всё это рассказал.

— И тут до меня дошло, — завершил свою историю Николай, — что отец Глеб, который был слегка туговат на ухо, десять минут смиренно выслушивал мой бред про копта, который зачем-то живёт у нас в квартире и гадит в нашу кровать, которого я зверски избил, а он залез под стул, сидел там и плакал… И тогда я понял, что самые прекрасные и непостижимые, самые терпеливые и великие люди на свете — это наши священники».

Палата хохотала. И я тоже.

— Давайте скину вам аудиокнигу, — сказала я тогда. — Будете слушать вместе.

— Будем, — согласились бойцы.

В пятнадцатой шла уборка. Потому я зашла в четырнадцатую, откуда сегодня доносились стоны. Поняла, что боец тяжело отходит от операции. Максимально тяжело. Стонет на границе выхода из наркоза, накрывается с головой одеялом — свет режет глаза. Спазмы скручивают желудок, а вырвать нечем. Давно не ел.

— Посидеть рядом? Помочь?

Мотает головой. Не посидеть. Не помочь. Оставить в покое. Чтоб не свидетельствовать бессилие. Завтра станет легче.

Я киваю. И иду в пятнадцатую.

— Не бойтесь, — говорит Андрей, будто извиняясь. — Не бойтесь, одеяло отодвиньте. И всё увидите сами.

Я за полтора года видела столько всего… Я не боюсь. Отодвигаю одеяло и молчу. Такого я не видела.

— Я из Сызрани. На Волге, знаете? Мобилизованный. Жена, двое детей.

— Старшая дочь?

— Оба сына. Семь и тринадцать.

— Волга широкая у вас?

— Очень широкая.

— А у нас, под Тверью, где родители, исток. Не знаю, сколько метров. Узкая совсем. Я её минут за восемь переплываю.

Мы молчим, смотрю на ногу Андрея.

— Ну ладно, — говорю, — не за восемь. За десять.

— Мне оторвало ногу полностью, — говорит Андрей. — Совсем. Там, где щиколотка, нога болталась на одной вене. Я орал от боли. Врач говорит, я орал: «СОХРАНИТЕ мне НООООГУУУУ!»

Я начинаю мягко работать с коленом и чуть выше колена. Там, ниже, аппарат Илизарова. Голень в аппарате. Пятка загипсована. Эта нога короче второй сантиметров на семнадцать. Икра отделена от кости и выведена в сторону, нога как бы раздваивается. Я смотрю, мозг старательно обрабатывает то, что видят глаза. А оно не обрабатывается.

Думаю, скоро около госпиталя появится новый памятник. Военным хирургам, спасающим раненых в СВО. Сегодня они делают невозможное.

— Больно? — спрашиваю.

— Вот здесь, где вы сейчас работаете, не больно. Но ощутимо, конечно. Вы жмёте здесь, а у меня уходит боль там. Из пятки. Совсем. Перестало стрелять, представляете?

— Представляю, — говорю. — Я оттягиваю нервный импульс сюда, переключаю, чтоб там не замыкало. Закрывай глаза и старайся расслабиться, Андрей. Дыши.

Андрей дышит. В палате кишит жизнь. Сегодня среда, а значит, пришли волонтёры Аня и Юля. Их ждут. Только что была сонная болезненная тишина и полумрак, а сейчас свет включён, шумит чайник на чьей-то тумбочке, нарезаются пироги, поверх сериала из телевизора звучат женские голоса: «Андрюшка!», «Володька!», «Димка!».

Ане за сорок, наверное. Юля чуть помладше. Обе смешливые, задорные, быстрые. Аня стройная, Юля приятной полноты — к её мягкостям хочется прижаться и не отлипать. Кажется, прижмёшься — и спасёшься от всего на свете.

Я улыбаюсь. Вокруг воины. Рядом с ними их святые. Святой Андрей Первозванный. Святой Владимир. Святой Дмитрий. Но женские голоса — закрой глаза и поверь! — звучат так, будто мы на чьей-то кухне. Будто за окном мир. И скоро у хозяйки поспеет пирог. А пока можно разливать по бокалам вишнёвую настойку. И рассказывать всякие истории.

Вот, с Андрюшки и начнём.

Вдох. Выдох.

Андрей дышит. Я подстраиваюсь руками под его дыхание.

— Жена приезжала два раза. Один раз с детьми. Меня на этой кровати спускали к ним вниз — аж на лифте, представляете?

Представляю.

Вдох. Выдох.

— Младший в этом году в первый класс пошёл. А старший уже в седьмом. Учится без «троек». Ни одной «тройки» пока не было, хорошист! А у меня были. В школе. В техникуме не было потом. И в институте не было.

Вдох. Выдох.

— В пятницу домой, Ир. Или как получится. Врач говорит, в пятницу документы будут готовы. В отпуск. На месяц, полтора. Чтоб кости срослись. А дальше снова операции. Сплю и вижу. Только не знаю, как долететь. Мне нужно с вытянутой ногой лететь. Чтоб она горизонтально лежала. У меня одна вена только в ноге осталась. Вниз опускаю ногу — она синеет. Пальцы тяну — становится бордовая. И вот, смотри, икра дёргается. Видишь?

Я вижу.

Вдох. Выдох.

Впереди несколько операций. Вытянуть икру. Объединить мышцу с ногой. Вытянуть ногу аппаратом Илизарова. Но пока — в отпуск. В отпуск. И пусть боль отпустит.

— Ира, вот теперь совсем не чувствую боль. Что вы делаете?

— Сейчас, — говорю я, — запишем видео для жены. Я покажу, что делать, она тоже так научится. Станет полегче. И… знаешь что, — говорю. — Попроси у волонтёров, которые будут тебя в аэропорт сопровождать, купить табуретку, как у бабушек на базаре. Складную. Ты на неё ногу положишь. И зарегистрироваться в аэропорту надо на первый ряд в салоне. Чтобы было место вытянуть ногу.

Вдох. Выдох.

Я перехожу ко второй ноге, здоровой.

— Андрей, я буду работать с этой ногой, а твой мозг при этом запустит импульс на исцеление в место ранения. Это правило работы с парными органами. Дыши, Андрюш. Это здоровая нога, но на ней сейчас большая нагрузка, напряжение. Будем выдыхать.

Андрей кивает. Ничего не говорит и закрывает глаза. На щеках выступил румянец.

— Ты не представляешь, Ир, как оно здесь. Эти вот женщины — они по средам всегда приходят, ухаживают за нами. В другое время — другие ходят. Много приходит людей. Перед Новым годом шум-гам стоял. Столько подарков, столько внимания. Вот коляску мне подарили. Так приятно! Ты не представляешь!

Я представляю.

На часах шестнадцать тридцать. Посетителей в госпиталь пускают с шестнадцати. И сразу в госпитале аншлаг. В палате восемь раненых. И — вместе со мной — пятеро волонтёров. Массажист только я. Ощущаю спиной взгляды. Мужики смотрят на меня внимательно. Оценивают.

— Гляди, Андрюха растёкся весь! На курорте! Ну, повезло ему сегодня! Ир, я следующий!

Вдох. Выдох.

— Сыновья у меня спортом занимаются. Айкидо. Старший уже семь лет в спорте.

Я перешла к животу. Мягко трогаю печень. Андрей чуть морщится.

— Сейчас будет полегче, Андрей. Дыши. Дыши.

— Совсем не сплю ночами. Три месяца, как ранило. В первые ночи просыпался, орал на всю палату: «Огонь! Спишь, что ли? Огонь, кому говорю!» Терпели меня. А сейчас отпустило. Война не снится уже. Но и не сплю. Ногу дёргает. Больно. Не уснуть.

— Сегодня уснёшь, — говорю. — Сегодня будешь спать, Андрей. Полегче?

Андрей кивает. Легче.

— Где тебя ранило?

— Бахмут, знаешь?

— В смысле Артёмовск?

— В смысле Артёмовск, да. Но на картах он Бахмут. А я же по картам артиллерию нашу наводил.

Я поднимаюсь к плечам.

— Шея — это всегда больно. Шея у меня проблемная, — говорит Андрей и закрывает глаза.

Мужики вокруг притихли. Понимают: скоро я заканчиваю. Переживают, кто следующий. А я знаю, кто следующий — Володя. Он в палате самый тяжёлый. Лежит рядом с Андреем. На лбу испарина. Желтоватый цвет кожи. Печень не справляется с огромным количеством лекарств. Ампутация ноги в три приёма. Только третья операция оказалась удачной.

У меня звонит телефон. Сын.

— Мама, я вышел на джиу-джитсу, кимоно взял. В воскресенье кимоно надо постирать. Постираем? Ты где, мама? В госпитале? Понял!

— Джиу-джитсу? — спрашивает Андрей. — Да ты что! У меня же сыновья занимаются айкидо. Мы на соревнования ездим в Тольятти. Я сыновей всегда сам возил. Там вместе соревнования проходят — по айкидо и джиу-джитсу. Из Питера всё время один и тот же тренер ребят привозит. Ваш?

— Олег Владимирович, — киваю я. — Подполковник запаса. Сапёр. Растит мужчин из мальчишек.

— Ничего себе! — улыбается Андрей.

— Мир тесен, — говорю я. Мы молчим. О той, мирной жизни. Ради которой всё это происходит. Мы молчим, и я вспоминаю, куда Олег Владимирович возит ребят на соревнования. В Самару. Не в Тольятти. Но какая разница.

Андрей протягивает свой телефон Юле, волонтёру, и просит снять видео. Я кладу руки на колено Андрею.

— Андрей, как зовут жену?

— Ольга.

— Оля, — в кадре только мои руки, Юля следит за ними камерой телефона. — Счастья вашей семье! Пусть всё сбудется в этом году. Спасибо вам за всё, Оля. А я покажу сейчас, как облегчить Андрею боль в колене.

Андрей трёт глаза.

— Оля в поликлинике работает, в регистратуре. Она сможет.

Конечно, сможет. Я накрываю ногу бойца одеялом.

Андрей — значит, мужественный и храбрый. Мужественный командир миномётной батареи. Храбро идущий в бой. Лежит в синей больничной пижаме. Большой, мягкий, добрый. Такой обычный. Среднерусский мужик.

Я улыбаюсь: сыновья — это отлично. Но такому Андрюхе дочь ещё надо. Чтоб обнимала Андрея за шею ручонками, шептала в ухо: «Папа, папа!» — и никуда больше не отпускала. А он бы и не спешил никуда идти, потому что в стране мир.

— Я с июля был там, Ир. На бахмутском направлении. А до июля ещё полгода, с января, работали под Кременной. Немного успел сделать. Всё закончилось для меня 3 октября.

— Ты успел всё, Андрей. Сколько мог. Спасибо тебе.

Победим. И будем жить. Долго-долго. И счастливо-счастливо.

Я подхожу к Володе и молчу, смотря ему в глаза. А он смотрит в ответ. Мы всё знаем друг про друга. Я здесь, потому что он был там. Ему вряд ли тридцать, скорее, меньше. И сейчас ему нужен обезбол. Вот прямо сейчас. Я держу руки у Володи на груди, в районе солнечного сплетения. От рук идёт тепло, как и из сердца. И мы снова смотрим друг на друга и молчим. А что тут скажешь?

Володя лежит у окна и смотрит, как люди ныряют в метро, а выныривают по ту сторону тоннелей в тепло, в любовь, в свои дома. У него есть свет в конце тоннеля. Однажды он тоже нырнёт — и вынырнет дома. Года через полтора.

— Когда ранило?

— Четвертого декабря.

— Где?

— Там, под Кременной. Недалеко от Красного Лимана.

— От окна дует?

— Сейчас почти нет. Вот в морозы да, дуло. Но я, видишь, от подоконника подушками забаррикадировался. И шапочка у меня есть. В шапке сплю, чтоб голова не мёрзла.

Володя натягивает шапку и улыбается, а я нет. Шапка — единственная одежда на Володе. Остальное — гипс и места ранений. Бедро той ноги, что ампутирована, в аппарате Илизарова.

— Здесь уйма ран было и ранок, тут аккуратней, Ир.

У второй ноги в аппарате Илизарова голень. Можно работать с коленом и бедром. Рука перевязана так, что видны четыре пальца. Перебинтованные, торчат в разные стороны. Мелкие осколки извлекали.

— Какой палец оторвало? — спрашиваю. — Мизинец?

— Безымянный.

— Жениться не сможешь теперь? — улыбаюсь я.

— Почему? — оживает Володя. — Это я могу! Смотри, это ж левая рука. А кольцо надо таскать на правой. Потому я жениться могу! Вылечусь — и женюсь. Но это… Надо раз и навсегда. Я ж развестись не смогу. Там же, когда разведёшься, надо носить на левой кольцо, да? А у меня безымянного пальца нет!

Жениться и чтоб навсегда — отличный план.

— Освоюсь, время пройдёт, и машину смогу водить, думаю. Правая нога у меня целая. Ну, почти. Я до СВО водителем был.

— Откуда сам?

— Из Воронежа.

— Дома родители?

— Папа.

Володя молчит. Улыбается, когда я трогаю колено. Морщится, когда кладу руки на живот. Ноги в спазме, живот в напряжении. Не дотронуться.

И снова улыбается, когда я трогаю колено.

— Пятку я не чувствую совсем. Эту, которая есть. Ту, которой нет, я чувствую. Фантомные боли. Дёргает её. А когда вот так держите руки на колене, мне легче.

Я держу руки на колене. Дыши, Володя, дыши.

— Ты кто был там?

— Старший стрелок.

Я прощупываю спазм под ключицей, Володя одобрительно кивает.

— Да, оно.

В ключицу упирался приклад, наверное. Очень похоже.

— Как твои ребята там?

— Никого не осталось от роты. Сто человек было — а теперь кто триста, по госпиталям валяется. Кто двести.

За окном шумит улица. Люди бегут с работы домой…

Приходит медсестра. Колет моему подопечному промедол. Он расслабляется. Мы ловим взгляд друг друга. И нет таких слов, чтоб сказать обо всём этом. Да что сказать? Я просто держу руки у Володи на груди. Раскачиваю грудную клетку, думаю о том, что от окна дует. Что Володя победит это всё. И что летом он будет ходить на костылях. А ещё раньше — ездить в коляске. Что вылетевшие во время ранения зубы вставят. Что всё заживёт.

— Раньше, когда спал, снились бои. Забывался — и дёргался сквозь сон, когда надо было стрелять. А сейчас не сплю ночами. Только если под утро забудусь от усталости.

Всё заживёт. Как шрам от гастростомы зажил. Раньше кормили через желудок. Как шрам от ИВЛ — едва виден теперь. Всё заживёт, Володь.

К нам подходит Юля.

— Как ты, Володька, сегодня? Получше? Так капризничал в прошлый раз. Есть не хотел. Ругался. У нас, девочек, чаще такое бывает. Но и у вас, мужчин, бывает. Как ты?

Он кивает нам обеим. Промедол начинает действовать и отпускает.

Мы победим. Вместе.

— Вчера беспилотники прилетели в Воронеж, — говорит Володя.

«Сегодня два беспилотника перехватили над Питером», — думаю я. Но молчу и молюсь про себя о том, чтобы победа была близка.

Мне пора идти.

— Мужики. Обещаю. С вами — в следующий раз, — говорю я парням — тем, кто смотрит на меня со всех коек.

По палате прошёлся вздох разочарования.

— Обещаю, мужики. Правда.

Я выхожу, а за спиной остаются воины моей России. И их ангелы-хранители. Святые, что помогают выжить там. А потом здесь стоят за спинами хирургов и страхуют их руки. И делают так, чтоб у шуруповертов хватало аккумулятора на монтаж всех аппаратов Илизарова. А потом приводят меня сюда, чтобы победить вместе.

Выходя из госпиталя, привычно киваю памятнику Турнеру: «До встречи!» — и ныряю в метро. Вспоминаю, что на втором этаже, за синими жалюзи, забаррикадировавшийся подушками Володя. Верит в свет в конце тоннеля. Там Андрей. Там те, кто ждёт меня в следующий раз.

Увидимся в пятницу.

20 января 2024 года