Я трогаю войну руками

Саша из Оскола

Я захожу в палату и ищу глазами Сашу. Александра из Старого Оскола. Сегодня в палате из шести бойцов — четыре Саши. Двое, правда, спят.

Я подхожу к Саше из Оскола. Кладу руки на живот. Дышим. Там столько всего. Столько спазмов, боли и антибиотиков, что прежде, чем я доберусь до его руки, пройдёт час.

Через проход лежит на кушетке второй Саша — мужик лет сорока пяти. С ранением в ногу. Невысокий, коренастый. Из той далёкой России, которой на карте нет толком. Она есть, конечно. От Барнаула на машине куда-то вглубь. Вниз. Фантазии не хватит, чтоб разобраться, что там за Россия.

Иртыш помню на карте, Ангару, Томь, Катунь. Рядом то ли Казахстан, то ли уже Монголия…

…Этот Саша восстанавливается после операции. Рассказывает, как поедет домой, какие планы там.

— Вот только, ёлки, — говорит он, — не знаю, что ночами делать.

Никто не смеётся. Потому что никто не знает.

И я тоже не знаю. Я не знаю, что делать ночами человеку, который видел всё это. Который был в самом пекле.

— Я приезжал домой между операциями на месяц, — говорит Саша. — Жена с младшим сыном извелись. Я засыпал и, ёлки, начинал орать во сне! Здесь-то укол вколют, и готово. А там… Ёлки…

— А тебе снится война? — спрашиваю я.

— Снится, — кивает Саша. — Но я же на тяжёлых обезболах. Считай, под наркотой. Редко, когда тройничок вколют — анальгин с но-шпой и димедролом. В основном колют промедол. У меня сейчас боли страшные, по два миллиметра в день руку вытягиваю. Мне снится бой, а просыпаюсь — как выныриваю из болота — и ничего не помню. Так только, какие-то отрывки, как в нас стреляют. Как мы стреляем.

— А я просто орал. Просыпался, ёлки, от своего крика. Открываю глаза, а надо мной уже жена с младшим сыном стоят. Будят, ёлки, — говорит первый Саша.

— А старший сын где? — спрашиваю я. — Раз младший есть, значит есть и старший. Просто логика.

— Авдеевку берёт, — выдыхает первый Саша. — Мы же с ним оба там были. Нас обоих мобилизовали. Но меня затрёхсотило, а он теперь за нас двоих там, ёлки.

Я не смотрю новости. Я слышу новости от бойцов. Вдоль коридора койки. Мест в палате нет. Авдеевку берут.

…Санитарка заходит в палату, чтоб собрать у бойцов пакеты с мусором. Останавливается. Смотрит на меня. На Сашу, что выдыхает в такт движениям моих рук и старается не морщиться. Чтоб не выдать себя и продышать боль.

— А вы можете любого на ноги поднять? — спрашивает меня санитарка.

— По воле Божьей, — отвечаю серьёзно.

Санитарка стоит рядом. Смотрит. Не уходит. Будто просит объяснений.

Я убираю спазм в илеоцекальном клапане. В кишечнике.

Вдох. Выдох.

— Полностью выдохни, Саш, всё. Чтоб воздуха не осталось. И не дыши. Напряги пресс. Не дыши. Отпускай, дыши.

Санитарка рядом тоже не дышит. Будто на её глазах происходит волшебство.

— Я ни при чём. Бог дал такие руки, — обращаюсь к женщине.

— Дай вам Бог здоровья, — отзывается она в ответ.

Я начинаю разглядывать её — полноватая пятидесятилетняя, обычно смешливая.

Сегодня санитарка не смеётся. Останавливается в дверях. Оглядывается на меня. На Сашу, что дышит громко, стараясь не пропускать вдох-выдох. На всех бойцов. И закрывает за собой дверь. Чувствую, что санитарка мысленно перекрестила нас всех. Подумала: «Вот бы я подняла на ноги всех лежачих в этой палате. Вот бы».

Но пока наши идут в наступление. Берут Авдеевку. И раненые прибывают.

— Он там за двоих теперь, ёлки, мой старший сын, — выдыхает второй Саша.

Я выдыхаю вместе с ним. И в этот момент у меня звонит телефон.

Игорь. Тот самый. Из Крыма. С шальной пулей, что прошла под ремнём. Я включила его на громкую связь — для всех:

— Ир, привет. Ты как? В госпитале? Ребятам привет. Скажи им, пусть восстанавливаются! Я тоже пока восстанавливаюсь. Но уже лучше. Скоро на фронт. Работы много. Надо работать, Ир. Надо побеждать. Напишу уже оттуда. А вы там это… молитесь за нас. Слышишь? Спасибо тебе за всё, Ир. Давай, на связи. Мой взвод работает сейчас на авдеевском направлении. Туда иду.

Игорь отключился. Я положила телефон на тумбочку. Оглянулась вокруг — в палате стояла непривычная тишина. А что тут скажешь.

Я глубоко расслабляла Сашин живот. И вспоминала, как мы познакомились пару недель назад.

Мы познакомились на концерте казачьего ансамбля «Атаман» в Александро-Невской лавре. На концерте было тридцать бойцов СВО после госпиталей. Между госпиталями. Перед новой отправкой туда — «за ленточку».

— Меня зовут Ира, — сказала я, подойдя к автобусу с бойцами, чтоб познакомиться. — У меня все билеты, я сейчас вам помогу в зале.

По трём звёздам на погонах я определила полковника. Сделала шаг к нему.

— Товарищ полковник! Если есть вопросы, то меня легко заметить в зале, я в красном.

— Принято, ведите нас куда надо, — полковник кивнул.

— Нас тоже легко будет заметить в зале, — в тон мне ответил высоченный боец — выше всех.

Мы расхохотались. Да, камуфляж сложно не заметить. Так и познакомились с Сашей. Ну то есть сначала с товарищем полковником. И тут же с Сашей. Пока шли в зал, я отметила: нога не сгибается в колене, рука в аппарате, контрактура пальцев.

Я рассаживала бойцов по местам. Пересаживала поближе к сцене. Находила нужные слова. Обнимала парней в орденах и без. Благодарила. Гардеробщик ставил стулья к стене — для тех, у кого после ранения не сгибалось колено, и спрашивал, удобно ли будет. Саша сел около стены.

Буфетчица грела самовар и заваривала чай, пока девушки-волонтёры накрывали столы, сын помогал. Дочь (моя взрослая невероятная дочь!) рассаживала ребят в зале. В воздухе пахло так… что было понятно — это наша общая война. Под Петербургом нет окопов, и беспилотники не долетают. Но совершенно ясно — мы все тут по одну линию фронта. Ребята за нас воюют, а мы прикрываем с тыла. Наливаем чай. Смотрим в глаза. Даём веру. Молимся.

Артисты готовились к концерту. Оставалось минут десять. И несколько часов до отъезда «Атамана» в Мариуполь. Вокруг всё было таким отчаянно-настоящим — вот этим всем, из песен, что с самого детства в крови. Родина, любовь, берёзки, мужество, честь, верность себе, Богу.

Сейчас это было физически ощутимо.

В зал зашли ребята-инвалиды из петергофского дома-интерната. Разного возраста. С синдромом Дауна, с ментальной инвалидностью. Подшефные «Атамана». Расселись после долгой дороги.

В зале потух свет, и зазвучала мелодия. Две опоздавшие бабушки не успели встать в проходе, как бойцы соскочили со своих мест и усадили их. Сами пересели чуть подальше. Сердце билось гордостью. Настоящие.

Саша подошёл ко мне раза три. Сначала перед концертом попросил воды, потом уточнил, где можно сесть, чтоб ногу можно было удобно поставить. В антракте спросил, можно ли где-то купить цветы (цветы купить было негде). Зато бойцов ждал накрытый стол, чай, пироги, сладости. Ко всему этому они даже не притронулись.

— Нет, некрасиво. Не можем так. Давайте позовём детей!

Один парень с тростью — нога ещё не восстановилась после ранения — тут же вышел к детям с тарелкой, полной конфет. Угостил и позвал за свой стол. Остальные ребята подтянулись. Сидели рядом с бойцами, уплетали бутерброды с колбасой и конфеты, фотографировались, обнимались. Это было счастье. Настоящее такое. Не подделать.

— Есть ещё пирог? Сто лет маминых пирогов не ел, — улыбался мне немолодой боец. — А этот домашний, точно мамин.

— Есть, родной, есть. Ещё несколько кусочков, смотри, осталось. Ешьте дорогие, восстанавливайтесь. Для вас пекли, — расцвела буфетчица, сотрудница лавры.

— Какой я счастливый, ты не представляешь, — шептал мне в ухо другой боец. — Я и не знал, какой я счастливый. Что у меня дочь здоровенькой родилась. Что она растёт в семье. Спасибо этим ребятам, что показывают мне моё счастье. Смотри, — он достал из кармана телефон и показал заставку, — вот моя Пуговка.

С экрана смотрела натуральная Пуговка. Носик-кнопочка, две косички, хитренькая улыбка.

— Доча так и говорит: «Я мамина принцесса, я папина Пуговка», — докладывает мне боец. — Я, знаешь, в четырнадцатом году поехал в Донецк на три месяца. Встретил там жену. И провёл в итоге три года. Сейчас перевёз семью сюда. Я за своих воюю. Вот, Пуговка растёт, наша, донецкая.

— Слушай, — подошёл ко мне парень в орденах. — Подведи меня к воспитателю, а? Хочу денег передать в детский дом. Как это делается? Социальному педагогу надо вручить? Я сам детдомовский, понимаешь. Всё помню, как там было.

Дети галдели.

Бойцы оттаивали.

Чай лился рекой.

А потом мы фотографировались. И полковник обнял меня. Будто для фото. А на самом деле — от души. И сказал — тихим, невоенным голосом:

— Спасибо. Мы справимся. Вместе.

И пока щёлкали камеры, попросил меня положить ему руку на шею.

— Мне сказали, вы работаете с этим. Чувствуете, спазм? Можете чуть расслабить?

Полковник улыбался в камеру. Старался не морщиться. Что было сил старался расслабиться под моей рукой. Только испарина на лбу выдавала боль…

…А потом ко мне снова подошёл Саша.

— Можно вас обнять?

Я кивнула. Мы обнялись.

— Подожди, — остановила я Сашу, когда он ослабил объятья. — Не спеши. Дай я чуть тебя поглажу.

И, пока я мягко расслабляла раненую руку, — из пяти пальцев Саша чувствовал три.

— Я обычный, понимаете. Самый обычный. Я просто из Белгорода. Точнее, из Старого Оскола. Я по-другому не мог. У меня двадцатого операция. Хирург сказал: «Раз три пальца я чувствую, есть смысл оперировать. Нервная проводимость сохранилась». Не бойтесь, смелее. Мне не больно. Отболело всё уже.

На горле у Саши был свежий шрам — трахеостома. Совсем тяжёлый был. Выкарабкался.

— Слушайте, а позовите, пожалуйста, девчонку с гитарой, можно? — подскочил к нам боец с другом. — Весь концерт любовались ей, такая задорная!

Из-за кулис вышла гитаристка, уже переодевшаяся из концертного костюма в светское и оттого более близкая.

— Слушай, аккуратней, кольцо! Она женатая! — ойкнул друг бойца.

— Я тоже! — сказал боец, обнимая гитаристку и глядя в камеру. — Сегодня это не мешает!

Мы с Сашей расхохотались: женатая!

— Сейчас восстановлюсь — и обратно, — шептал мне Саша.

После ранения и трахеостомы голос у него ещё не восстановился.

— Мы русские. Никто нас не сломит. Тут и думать нечего. Победим. Спасибо вам за всё. Спасибо. Так бы и стоял здесь с вами. Руку отпускает, но пора в автобус. И это… Мы мешаем фотографироваться другим. Спасибо. Спасибо вам большое. У меня двадцатого операция в ВМА. Посмотрим, что на этот раз придумает мой хирург.

На сцену вышел убирать аппаратуру переодевшийся барабанщик.

— Костя из Луганска, — прокомментировала я Саше.

— Наш, — кивнул он в ответ.

Концерт закончился, артисты стали грузиться в автобус. И стало ясно, что следующая точка — Мариуполь. Поднимающийся из руин город через день отмечает двести срок пять лет. «Атаман» ехал, чтоб поздравить жителей. И подать знак: Петербург рядом. Мы вместе!..

Ощущение этого заставило молитвы в душе зазвучать громче.

Девятнадцатого сентября я отмечала день рождения. И решила, что в такой день всё сбывается, поэтому написала полковнику. Попросила телефон Саши.

— Ира, у меня тысяча двести бойцов, из них семьдесят два Александра. — полковник прислал три дурацких смайлика: руки, закрывающие лицо.

— Мне не надо семьдесят два, — ответила я. — Товарищ полковник, мне только самого высокого, рост сто девяносто четыре.

Полковник прислал Сашин телефон с пометкой: «Убыл на госпитализацию». Так и встретились — снова. Уже в госпитале.

— Ир, отец у меня на Украине, — говорит Саша. — Он не принял моё решение участвовать в СВО. Перестал общаться.

Я слушаю. Дышу глубоко.

— Летом я был в отпуске дома. Поехали дней на пять в Кисловодск. У меня в Военно-медицинской академии была врач, реабилитолог, из Кисловодска. Она сказала, когда я выжил очередной раз: «Обязательно приезжай ко мне в Кисловодск, как получится». И вот, я летом туда приехал. Очень красивый город. Я же три раза умирал. Один раз, когда ранили. Врач сказал, что это счастье, что с меня броник не сняли. Иначе не донесли бы до эвакуации, у меня осколок влетел в лёгкое. Второй раз, когда везли на скорой через мост здесь. Литейный мост, кажется. Реанимировали. И третий раз уже здесь я задохнулся от кашля — тогда вставили трахеостому.

У Сани огромные синие глаза, длиннющие пальцы музыканта с красивыми ногтями. Я держу его за руку, а он смотрит на меня, как ребёнок, не веря своему счастью. Что к нему пришли. Не ко всем, а именно к нему.

— Обычные глаза, — говорит. — Обычные ногти.

Я сижу рядом, надеясь, что ему станет хоть на два процента легче. Операция на руке была в среду, двадцатого. Боли ежесекундные. Трамадол отменили. Анальгетики не очень спасают. Пальцы согнулись контрактурой после операции — сухожилия натянулись. В глазах бесконечная боль.

И одно желание — восстановиться и идти дальше защищать Россию.

Я сижу рядом с Сашей сегодня, буду сидеть завтра и послезавтра. Пока ему так тяжело, буду рядом.

— Мы с тобой одной крови, — твержу ему.

Саша кивает.

Кивает, потому что не может говорить. Стиснув зубы, терпит боль. Смотрит на часы — сколько минут осталось до обезбола? А потом просыпается — открывает глаза, — а я рядом.

Я рядом. Могу смочить губы. Могу держать руки на его руке — чтоб стало чуть легче и боль ушла. Режу тейпы на тонкие полоски и клею их на пальцы, скрюченные контрактурой.

— Тейп оставить?

— Не надо. Приходи сама. Наклеишь. Через три дня станет легче, Ир. Осталось три дня. И мы поговорим о чём угодно.

Наши берут Авдеевку.

И никто не звонит снизу на пост медсестры и не говорит, что часы посещений закончились.

Немного поработав с неспящими бойцами, я вышла из палаты.

— Спасибо за Сашу! — донеслось мне вслед.

Я спускалась по лестнице и думала: Россия — это невероятные мужчины. С синими глазами. Крестами на груди. И верой.

Как Саша.

Тридцать девять операций. А сколько впереди?

Крест и вера. На том и стоим. Так и победим.

23 сентября 2023 года