Я трогаю войну руками

Вячеслав

Больше года мы здоровались кивком. Я видела бейдж на халате: «Татиана, сестра милосердия». Косынка, улыбка, смирение.

Я работала с бойцами — она выносила мусор, наливала бойцам чай, а потом выносила судна и утки.

Я работала с бойцами. И Таня была где-то рядом всё время.

Сегодня она обратилась ко мне:

— Послушай. Можно посоветоваться насчёт поясницы?

— Что тут советоваться? — говорю. — Найди палату, где есть свободная койка, я приду и всё сделаю.

— Соседняя, семнадцатая, — сказала Таня. — Там всего один боец. Закончишь, зови меня туда.

Через полчаса я в семнадцатой убирала Тане спазм седалищного нерва. Едва я коснулась ягодицы, Таня покрылась испариной. Очень больно.

Я сказала:

— Есть две новости. Плохая и хорошая. Плохая — это очень больно, когда я с этим работаю. Хорошая — что на этом все твои приключения заканчиваются. Ты же уже сходила ко всем врачам, да? Тебе сказали, что нет грыжи в поясничном отделе и по-женски всё хорошо?

— Откуда знаешь? — спросила Таня.

Я чуть размяла Тане нерв, и ногу тут же отпустило. И поясницу тоже.

— Записывай телефон, Тань, — говорю. — Приходи ко мне, уберём спазм. Будешь жить лучше прежнего.

Я наклеила Тане на ягодицу лечебный пластырь и засобиралась уходить обратно, в восемнадцатую палату.

— Постойте, пожалуйста! — позвал меня боец.

Он лежал на кушетке у окна. Мы с Таней поздоровались с ним, когда зашли, но заняли такую дислокацию, чтоб он не видел Таниной спины и моих манипуляций.

— Постойте, — повторил боец, — вы мне нужны.

Я подошла.

— Ира.

— Вячеслав.

…Вячеслав лежит, как молодой Николай Дроздов. В панамке защитного цвета. А-ля пасечник. С искрой во взгляде. Кажется, он счастлив — сам у себя выиграл пари, не упустил меня.

— Говори.

— Да что тут говорить?

Стало понятно, что все силы у Вячеслава ушли на то, чтоб позвать меня.

— Вы всё видите. Ноги почти нет. Вторая — переломана в пятке. И ещё бедро. Аппарат стоит на бедре, скрепляет всё. И осколок в четвёртом позвонке. Как только оклемаюсь, как только воспаление уйдёт из ноги, будут оперировать позвоночник. Болит всё. Четыре дня — была температура под сорок. Сегодня легче. Я хочу ваш номер телефона. Когда вылечусь здесь, хочу, чтоб вы со мной поработали. У вас хорошо получается.

— Дыши тогда, — сказала я. — Я легко подержу руки на рёбрах, чуть расслаблю печень, а там посмотрим. Больно делать не буду.

Я положила руки на живот. Держала их на печени, стреляло в несуществующие пальцы ноги. Я опускала руки ниже, расслабляла кишечник — стреляло в пятку.

— Не смотри на мои руки, — сказала я. — Закрой глаза. Расслабься. Больно не будет. Я сейчас немного расслаблю кишечник. Тут всё в спазме.

— Шестнадцатого марта ранение получил. Клизмы не помогают. Всё стоит.

— Пей завтра воды побольше. Всё получится. Дыши.

Вячеслав дышал. И я дышала, перемещая руки под аппарат, что скрепляет таз. На колено ампутированной ноги. На колено ноги, что переломана.

— Больно, но будто оживает всё, — сказал Вячеслав. — Жить буду.

— Конечно, будешь! Как иначе?

— Ты почему в этой панамке? — спросила я спустя минут пять. — От окна дует? Голове холодно? Закрываешься от света?

— Нет, — выдохнул Вячеслав. — Это о другом. У меня напарник был. Молодой совсем парнишка. Двадцать три года. Он вечером мне эту панамку подарил. А утром мы пошли на задание. И его это… Задвухсотило. И теперь я в этой панаме — за себя и за него. Живу. Такая вот дорогая вещь получилась. Хочу на ноги встать и его мать найти. Поблагодарить за сына.

— А у тебя дети есть?

— Есть, две дочери. Вот ради них и буду жить. Старшей девятнадцать уже. Маленькой два годика. С их мамами не сложилось. Но дочери — это главное моё богатство. Старшая хочет приехать, ухаживать за мной. Но непонятно, где жить. Меня ж будут переводить из госпиталя в госпиталь. А гостиницу дают родственникам на неделю. Потом вроде можно продлить. Но это неточно. А она ребёнок совсем. Потому я пока ей отмашку не даю. Сам справляюсь.

Я киваю. Молчу. Смотрю на Славу. Держу руки на животе.

— Я отсидел сполна. Пятнашку. Вышел оттуда — и прямиком на фронт. Всё искупил. Сейчас я уже другой.

Я киваю. Молчу.

— Почему у тебя на окне чаша для крещения?

— Батюшка приходил. Это третье моё ранение. Считай, Бог дал мне третий шанс. Я понял — пора креститься. Батюшка со мной поговорил обо всем. Исповедовал. Покрестил. А чашу оставил. Придёт в среду причащать и чашу заберёт.

— Ничего себе, — удивляюсь я. — Странный ты такой. После третьего ранения только решил креститься. Там же, на войне, ты видел — атеистов нет. А у тебя ещё до СВО в тюрьме уйма времени было. Мог там всё обдумать, понять, раскаяться, покреститься. И дальше с Господом.

— Слушай, батюшка мне точно так же сказал. Теми же словами. Он тоже удивился. Но уж как есть. Я в тюрьме жить готовился. Много спортом занимался. Школу заканчивал. Потом специальность получал. Стал столяром-краснодеревщиком. Мне нравилось. Потом понял, что выйду — и нужна более широкая профессия. И стал изучать всё, что связано с ремонтами. Я классный мастер. Был. Сейчас не знаю. Ко мне сейчас друг ходит сюда. Спасибо ему. Он сам из Питера. Мы вместе освободились. Вот он делает ремонты. Зарабатывает. Не пьёт, не ворует. Ну да куда уже пить и воровать. Но тоскливо ему — ни ребёнка, ни котёнка. Вот, обо мне заботится. После работы приходит. Сидит, смотрит. А вот мне — не тоскливо будет жить. У меня дочери, Ир.

Я молчу.

— Ир, я когда всё решил, понял — пора креститься. И крестился. В воинстве Христовом теперь прибавление. Из таких, как я, и рождаются настоящие христиане. Кто, если не я, сама посмотри.

Я смотрю.

Раб Божий Вячеслав лежит бледно-жёлтый. Худой. На восковой коже лица проступает едва заметный румянец. Он морщится от боли. Но не сдаётся. Воин Христов, как есть.

— Орловку взяли мы. Затрёхсотило меня под Бахмутом.

— В Рюмке первую помощь оказывали?

— Ого, — смотрит на меня Вячеслав серьёзно. — Ты и Рюмку знаешь?..

Молчит. И добавляет:

— Да, там.

И будто оказывается в бахмутской Рюмке.

— Знаешь, меня привезли переломанного всего, с кровопотерей. Выживу? Нет? И сразу в операционную. И я говорю медбрату: «Посмотри под простыню, как у меня там? Хозяйство на месте? Если нет, можно врачу сказать, что и оперировать не стоит». Медбрат сразу приподнял простыню, и я всё понял по его глазам. Всё на месте. И тут мне маску на лицо, и я уплыл в наркоз. А дальше уже Донецк. Ростов. Питер.

Я молчу. Помещаю в голову файл «Вячеслав». У меня в голове карты наступлений. Перемещений. Имена, даты, ранения. Каждый боец отдельным документом. Как всё запомнить, чтобы потом записать? Чтобы помнили. Чтобы знали о нас и нашем времени те, кто придёт за нами вслед. О том, как мы тут жили. Как воевали. Как защищали. Как каялись. Менялись. Шли на смерть. Возрождались — без рук и ног. Смотрели в глаза Богу и верили, что всё не зря.

Я киваю Вячеславу:

— На сегодня закончили. Записывай мой телефон. Встретимся.

Я выхожу и возвращаюсь в восемнадцатую палату. Меня встречают почти аплодисментами: «Ты что? Ещё здесь? Мы только что поняли, Ир, что ты вернёшься. Рюкзак твой увидели на полу. А так думали, что ты с концами. Ир, так ты в семнадцатой была, да? Там же этот лежит. Уголовник. Медсёстры даже опасаются к нему заходить. А ты как? Всё нормально?»

У меня всё нормально. Даже лучше, чем нормально.

Я мою руки.

На часах половина десятого. Сегодня хорошая смена на вахте. Валентина из Донецка. Она ничего не скажет, увидев, что я поздно закончила.

Андрюха вернулся после отпуска в госпиталь. На днях прооперировали пришитую ногу. Лежит там же, где полтора месяца назад. Будто не расставались.

Я работаю с коленом и бедром оперированной ноги. Андрей дышит. Улыбается благодарно. Знает, чего ждать.

— Что врачи говорят? Надолго?

— Понаблюдают, как пойдёт процесс. Тянут кость. Как пойдёт, Ир. Думаю, месяц. Посмотрим.

— Как дома?

Спрашиваю, а сама знаю ответ заранее.

— Ой, Ир! Дома сказочно! Пока воевал, забыл, что такая жизнь существует. Что можно играть с мальчишками в настолки вечером. Утром жену провёл на работу, сыновей в школу, а в полдень уже младший приходит, он же первоклассник. И так интересно мне с ним всё. А там возвращаются и старший, и жена. Она на полставки работает, поликлиника её рядом, в два часа дня уже дома. И так мы хорошо и ладно жили! Жена вообще не испугалась моих ран. Всё обрабатывала, как надо. Массаж делала по твоей инструкции. Спасибо тебе от неё. Она учиться пошла на медсестру. Тут у многих, видишь, жены пошли на медсестёр учиться. Что им остаётся делать? Ну всё правильно, я считаю. Мы воюем, а жёны нас восстанавливают. Я бы, будь моя воля, попросил бы у жены дочку ещё. Но нельзя ей, после двух кесаревых. Видишь, какой у меня наполированный аппарат? Когда надели, он был ржавый, а я его начистил, как на парад. Врач на него смотрит, говорит: «Ну, вам я могу доверять. Как только сделаем здесь все, что надо, — выпишу. Вы надёжный товарищ, не запьёте, не забудете удлинять ногу». А я на это только и рассчитываю.

Я работаю с животом. Кивнув на аппарат, спрашиваю:

— Больно сейчас?

— Слушай, больновато, конечно. Но терпимо. Мне сказали шесть дней в неделю тянуть по миллиметру, а воскресенье — выходной. Но я посмотрю по состоянию. Если тяжеловато будет, то буду делать два выходных в неделю.

— Что на даче? Рассаду посадили уже?

— Растёт всё! И в теплице, и на окне. И кустики виктории взошли уже, в рост пошли.

— Виктория? — удивляюсь я. — Вы так клубнику называете?

— Да, — улыбается Андрей. — У нас вообще нет слова «клубника». Так и говорим: «Виктория». Как сорт называется, так и говорим.

В палату заходит Таня, сестра милосердия:

— Ребята, до свидания. Теперь до пятницы! Увидимся! — и финально собирает по палате пакеты с мусором.

— Мой пакет можете не забирать, — говорит Андрей. — У меня там только обёртки от конфет.

— Да ты что? — говорю. — Какие конфеты? Ты же в форму возвращаешься после ранения!

— А радость откуда брать? — возмущается Андрей. — Мне для радости надо. Я от конфет не толстею. Я толстею от антибиотиков.

Я хохочу: я уже слышала эту теорию от Егора.

— Да, — говорю, — ты тут не один такой. Недавно Егор рассказывал, как он толстеет от антибиотиков, доедая при этом ведро мороженого. Мы с Женей посоветовали ему на мороженое так старательно не налегать и посмотреть, что будет.

— И что? — с любопытством спрашивает Андрей.

— А что ты меня спрашиваешь? — говорю я. — Это же вы тут лежите, вы друг за другом и следите. Егор говорит, что вообще ничего не ест, кроме того, что в госпитале дают. Спроси его!

Сегодня Егора ни о чём не спросишь. Лежит после операции, давление шкалит, рука болит, голова разрывается.

Андрей смотрит на него — пожимает плечами:

— Видишь?

Вижу. И заканчиваю за Егора:

— Егор хочет в семью вернуться стройным. Потому что знает: дальше — сплошь искушения. Походы с детьми в кафе и семейные обеды из пяти блюд.

— Это у него искушения, — замечает Андрей. — У него же рука. Я дальше своей кухни уйти пока не смогу. — И протягивает конфету: — Хочешь?

— Давай, — говорю я. — Называй меня теперь «Моя спасительница». Я же спасла, считай, твою фигуру.

Мы с Андреем хохочем.

— Как ты? — спрашиваю.

— Хорошо, спать только хочу. Уснул бы. Но не разрешу себе это прямо сейчас. Иначе ночь будет некуда девать. Вот, буду разгадывать сканворд. Сегодня принесли.

Я перехожу к Михаилу. Он — тридцатилетний, худющий, жилистый, невысокий. Переломанная в голени нога искривилась под сорок градусов. Аппарат не выдержал. Приехал из Волгограда выпрямлять ногу.

Миша — спасение от госпитальной скуки. Бесконечный смех, поток историй и обещание счастливой жизни.

Впрочем, он счастлив уже сейчас. Пьёт пиво, делая вид, что нарушает режим. Вот только пиво безалкогольное, и потому ни одной медсестре нет дела до жестяных банок у Миши на тумбочке.

А он хохочет:

— Так пиво люблю! А как попытался дома выпить баночку алкогольного — зимой, уже уйма времени прошло после ранения, — вынесло, как с пол-литра водки. Невозможно просто! Наверное, никогда теперь свою форму не верну себе!

Миша, конечно, вернёт себе свою форму. Физическую, не алкогольную.

Позывной у него — Акробат. До СВО он работал в цирке. Объездил всю Европу.

Я смотрю на его ногу в аппарате — вздыхаю. Восстановление будет долгим. Но смотрю на Мишину спину — и выдыхаю. Восстановление будет. Миша не теряет свою форму. Делает всё, что можно делать в госпитале. Тренируется на костылях.

Он не смолкает ни на минуту, пока я работаю со спиной. И умудряется заразительно хохотать, даже лёжа лицом в подушку.

— Ой, однажды на гастроли поехали. В Беларусь. Дочке годика три было. Я отработал. И мы с ней пошли играть с медвежатами. Знаете, как выглядят новорождённые медвежата? Ой, умора! Чисто меховая перчатка, которая сопит громко, чихает и шевелится! А их дрессировщик специально социализирует в хвост и гриву, чтоб они привыкали к запахам людей и понимали, что это их друзья. У меня дочка в пелёнку заворачивала медвежонка и качала на груди, как куклу. Сейчас вспоминаю и самому странно — неужели всё со мной было? А потом, когда СВО началась, я пошёл воевать. К этому времени уже контракт подписал. И пошёл. С женой расстались до этого. По-хорошему, по-дружески. У неё уже новый муж есть. А мы с дочкой очень близки. Ей уже десять в этом году. Сейчас, пока я дома лежал между госпиталями, она каждый день после школы ко мне приходила. Играли, уроки учили, фильмы смотрели. Тех медвежат вспоминали. Скучаю я по цирку, конечно. Скучаю. Но пока сальто-мортале у меня максимум до операционной, видишь?

Миша дышит. А я повторяю анатомию, глядя на мышцы на его спине. Отличная спина. Просто отличная! Где ещё такую увидишь? Каждая мышца прорисована круче, чем в атласе.

— Ир, — говорит Миша, — ты мне только лёгкие не раздыхивай, ладно? Да всё хорошо ты делаешь. Но в прошлый раз я полночи кашлял и отплёвывался чернотой. Я понял, что это всё моё курево. Но мне не понравилось. Пусть лучше будет, как есть.

Я смеюсь. Типичный госпитальный зожник, Акробат. Безалкогольное пиво и «оставь мне мой никотин».

Закончив с Мишей, я перехожу ко второму Андрюхе. Он не любит много говорить. Поэтому мы по большей части молчим.

Правая нога ампутирована чуть ниже колена. Левая — под копирку, как у первого Андрея, что лежит рядом. Оторванная и заново пришитая стопа. И отделённая от кости икра.

Из-за этого — левая нога стала сантиметров на восемь короче, чем была. И невозможно начать подбирать протез на правую ногу — непонятно, на сколько удастся удлинить левую после того, как кости срастутся.

Андрюха из-под Тамбова. Мобилизованный. Работал водителем. К нему приехала жена. Давно приехала. Недели три назад. Сразу же, как только перевели в этот госпиталь и дали отмашку: «Можно!»

И каждый день с 16–00 до 20–00 она сидит рядом. Приносит чипсы, вывозит гулять на коляске во двор, смотрит вместе с мужем фильм, съедает картошку на ужин. Мясо оставляет Андрюхе. Тот замечает — и делит порцию пополам. По чесноку чтоб.

— Всё хорошо у вас с женой? — спрашиваю.

— Да, нормально, — кивает Андрюха. И будто спохватывается: — А что, может быть иначе?

— По-разному бывает. Кто-то из женщин не выдерживает такого испытания. Уходит. Кто-то забирает при этом карточку мужа.

Андрюха смотрит на меня с недоумением.

— Что тут не выдерживать? Это же меня ранило, а не её. Тем более, это же всего лишь ноги. Всё пройдёт. Время нужно. Ну а так-то что?

Я работаю с Андрюхой. Он светлый, коротко стриженный. Шрамы от осколков заживают на левом плече — дотрагиваться пока нельзя. В голове шум. Порох попал в левый глаз, и потому он видит плохо. Контузия, голову нужно расслаблять.

Я работаю с Андрюхой и думаю про его жену. Молодую женщину из-под Тамбова. Им обоим меньше тридцати.

На ней — обтягивающие джинсы, волосы, выкрашенные в ультра-чёрный цвет, и спокойствие во всем. Она ведёт себя, будто всё так, как и должно быть.

Она ведёт себя, как я.

Вот только я здесь полтора года. Пообвыклась. И у меня здесь нет родных. Я рядом, но на расстоянии. А она внутри ситуации. И спокойна. Не деланно. Внутренне. Вот ведь!..

И Андрюха спокоен:

— Это ж всего лишь ноги. Что такого?

В тот момент, когда я начинаю собираться, меня окликает мужчина с боковой койки:

— Посмотрите мне шею, пожалуйста! — и спешно представляется: — Я Денис.

Видя согласие в моем взгляде, он стягивает тельняшку. Денису за пятьдесят. Сухой. Поджарый. Нога ампутирована.

— Когда была операция? — спрашиваю.

— Шесть дней назад.

— Больно?

— Нет, — говорит Денис.

И, кажется, сам этому верит.

— Ложитесь на спину.

И, пока он переворачивается, я выставляю в коридор вешалку с общей одеждой — с тёплыми, на байковом подкладе, больничными халатами (парни выходят в них курить во двор). Теперь я могу подобраться к шее Дениса. Пробегаю пальцами снизу. Ощущаю выпирающий седьмой позвонок:

— Здесь?

Денис кивает.

Я расслабляю мышцы плеч. Подключичные зажимы. Денис переворачивается на живот. Я работаю со спиной.

Мы молчим. Просто работаю.

— Можно я вам завтра напишу? — спрашивает Денис. — Меня переведут в соседний корпус. Может, вы ко мне туда придёте? Я ж из-за этого позвонка ничего тяжёлого поднять не могу.

— Вам и не надо сейчас ничего тяжёлого поднимать. Вы там уже натаскались. Броник тяжёлый был?

— Облегчённый, — выдыхает с болью Денис. — Десять кэгэ.

Денис снова лежит на спине. Я заканчиваю. Шея расслабилась. Поворачивается в обе стороны. Позвонок уже не так выпирает.

— С одного раза не сделать всё, да?

— Никак.

Мы обмениваемся телефонами. Тут, на площади Ленина, куда ни плюнь, сплошь госпитали. Забегу, если пропуск дадут. Денис садится на кровати. Выглядит — чисто Лунтик: «Ребята, я родился!» Смотрит на меня:

— Слушайте. И нога не болит. Вообще прошла. Как это?

А я знала. Я знала, что нога болит. Она не может не болеть на шестой день после ампутации. Просто эта боль стала частью жизни Дениса. Стала настолько фоновой, сопровождающей частью жизни, что сейчас, когда мышцы в теле расслабились, тело вновь задышало свободой.

И стало вдруг ясно: нога не болит!

Не болит минуты на три. Если повезёт — на пять. Но не болит же. И можно вспомнить, как это — жить без боли. И можно поверить, что пройдёт время — и снова можно будет жить без боли.

Опять я выбегаю из госпиталя последняя. После двадцати трёх. И еду домой в пустом метро.

И молю Бога о болящих воинах. Андрее, Михаиле, Андрее, Денисе. И новообращённом воине Вячеславе.

Придя домой, падаю на кровать. И, мгновенно заснув, ворочаюсь от звуков снарядов, что взрывались там. Пока убирала боль и снимала спазмы, я слышала всё.

Я сплю и вижу там, наверху, Бога. Вижу, как Он дал Вячеславу третий шанс. И вижу, как здесь, на земле, Вячеслав кивнул, когда батюшка предложил ему покреститься.

29 марта 2024 года