Я трогаю войну руками

Рубик

— Завтра ампутируют, — говорит Рома, кивая на руку.

И мой мир рушится. Я не знаю, что делать. Что говорить. Как себя вести. Я думаю, тут никто не знает, что делать. Кроме как молиться и верить, что всё уже произошло. Там, в книге судеб, где всё известно наперёд. Всё уже случилось, всё расписано. И, если посмотреть чуть вперёд, пролистнув несколько страниц, то увидишь, что всё хорошо. В моменте больно, страшно и неправильно. А там — снова наступила весна. И появились новые смыслы. И уже не так всё трагично и отчаянно. Ведь главный дар — Жизнь — продолжается.

…Я читала «Раковый корпус». Там Асе в пятницу предстояла операция по удалению груди. И она от безысходности забежала к Дёмке в палату. Тот был первый и последний, кто видел Асину грудь. Он был тот, кто смог поддержать, оплакать, поцеловать и запомнить — что она была, была, была — эта грудь. Я помню — я читала и плакала. Мне тогда было столько же лет, сколько Асе.

…Рома улыбается мне — пытаясь поддержать меня. Чтоб мне не было так страшно, так отчаянно, так безвыходно. Я не знаю, почему я лечу в пропасть. Я же работала с Димой через пару-тройку часов после ампутации. Я видела растерянность после операции, когда он смотрел на ноги, а видел ногу. И я давала опору. И держала за руку. И дышала с Димой в такт, когда у него текли слёзы. И находила смыслы. И возвращала жизнь.

А сейчас я лечу в пропасть.

Синие глаза. Извиняющаяся, почти детская улыбка. Рука в гипсе. Пальцы, закрашенные оранжевым антисептиком, лежат на гипсовой подложке.

— Кости загноились, — говорит Рома. — Врач смотрел. Снимок сделали. Большой палец уже ампутировали, видите? Теперь ампутируют всю руку.

У меня шумит в ушах. Ромка молодой. Двадцать четыре. Ужасно бледный. Даже в анализы можно не смотреть, и так ясно — ферритин меньше двадцати, лейкоциты повышены. Хорошо, если раза в три. А может быть, и в пять. Вдох. Выдох. Я держу руки у Ромки на солнечном сплетении и возвращаю себе себя.

Ромка справится. Это его путь. Путь воина. Мой путь — быть рядом. Вдох. Выдох. Ромка закрывает глаза. Дышит спокойнее. Я верю в чудо. Я верю в куркуму и куркумин, природный антибиотик. Я верю в пиявок и их гирудин. Пиявки хранятся в холодильнике у старшей сестры. Их ставят после операции. Я видела. Ромке бы их пару недель назад на всю руку. Я верю во врачей. Верю в Бога. И главное… я верю в выбор Ромкиной души. И в то, что она справится с этими испытаниями.

Я держу руки у него на груди. Мир останавливает свой сумасшедший бег. Здесь и сейчас. Вдох. Выдох. Завтра будет операция. Завтра Ромка очнётся после наркоза без руки. Если за ночь врач не придумает что-нибудь ещё. Чтоб в двадцать седьмой раз попробовать спасти руку. А сегодня рука лежит на гипсовой подложке. И она есть.

Я кладу свои пальцы поверх оранжевых пальцев Ромки. Они холодные. Будто восковые. Они начинают чуть оттаивать, чуть теплеть, едва слышно пульсировать под моей рукой.

Ромка закрыл глаза и разрешил быть с ним рядом. И это счастье. Обычно он лежит, скрючившись, в позе эмбриона. Отвернувшись, отгородившись от палаты и всего мира. Включая дежурное «Нормально» на любой вопрос.

Я спрашиваю тихо:

— Ром, ты как?

Он мгновенно открывает глаза. И докладывает с искренностью октябрёнка — было видно, что он ждал этого вопроса:

— Знаете, я хорошо. Правда. Я справлюсь. Если что, я готов.

Я горжусь им. Здесь и сейчас. Горжусь мужеством этого вчерашнего пацана. Сегодняшнего воина. Он — победитель. Он победил себя. И победит снова. И когда Россия победит, Ромка станет одним из тех, кто ценой рук, ног, юности и души привёл нашу страну к Победе.

— Можно размотать бинт? — спрашиваю я. Культя ноги плотно замотана. Нога ампутирована по самое бедро. Высоко.

— Надо? — с нежеланием спрашивает Ромка.

Я киваю.

— Я когда разматываю, сразу задыхаюсь от боли, — признается Ромка.

Я киваю. Надо.

Ампутация была давно. Два-три месяца назад. Культя сформировалась отлично. Но нерв при ампутации втягивается внутрь мышцы. И, когда Ромка не бинтует ногу, она поднимается наверх сама. Ромка лежит, а нога смотрит в потолок. Нерв тянет. И боль — тут как тут. Выход один — работать с нервом. Расслаблять.

Ромка согласно кивает.

— Сам так бинтуешь?

Ромка кивает.

— Ну ты ас, — восхищаюсь я. — Одной левой вот так!

Я снимаю бинт. Начинаю мягко расслаблять ногу. И… в дверь врывается вихрь. И будто всё сминает под собой. И звучит во весь голос, и эхом раздаётся по коридору, и ты не успеваешь ничего понять — ты внутри этого смерча.

— Слушай, а он затихает иногда? — спрашиваю я Ромку.

— Когда спит, — говорит он тихо. — Ну или когда курить выходит.

— О чём шепчетесь? — гремит ураган около Ромкиной койки. — Я всё слышу!

Я слышала этот ураган, ещё когда работала с Володей. Он гремел на весь коридор, и я всё думала — что это? Кто это? Ординатор, отмечающий Первомай? Майор, пришедший поддержать лейтенанта из своей роты? Политрук? Ураган сметал всё.

— Бойцы! Дорогие! Отложите телефоны! Что вы уставились в них? Телефон — грех! Смотрите, какая девушка! В девушках — сила! Девушки — это стимул к вашему исцелению! Вы можете просто смотреть и выздоравливать! А это специальная выздоровительная девушка, смотрите! Она приехала! Своё время не жалеет для вас! Клубнику привезла! Угощает! Говорит — желания загадывать! Обещает, что исполнятся! А вы уткнулись в смартфоны! Всему вас надо учить!

Я готова ко многому. Но тут я… ошеломлена. Может, есть ещё какой-то глагол для моих впечатлений, но я его не знаю.

— Это ты ещё не слушала политинформаций во дворе, — Володя усиливает градус на шкале моих впечатлений. — Двор закрытый, и эхо там разносится ещё круче, чем здесь!

— Смотрите — вот это настоящая жизнь! — набрав за пару секунд в лёгкие новую порцию воздуха, продолжал ураган. — Жизнь — это когда от сердца к сердцу! От человека — к человеку! Бойцы! Родные! Вас человек пришёл поддержать! Женщина! Ей, между прочим, страшно! Вы тут покалеченные лежите! А она первый раз в госпиталь пришла! Ну так помогите ей! Улыбнитесь! Обнимите её! И поймёте тогда, какое мы великое дело вместе делаем! Мы тут воюем! Побеждаем! А вы вместо этого уткнулись в смартфоны!

Я работала с Володей и пыталась вообразить себе, кто там из лежащих в коридоре всё ещё уткнулся в смартфоны. И не сомневалась: если б у кого-то из бойцов ещё были в руках смартфоны, этот ураган давно бы разметал их по коридору; если б бойцы в коридоре не были отчаянно лежачими, только ночью доставленными бортом из Ростова, ураган давно бы их построил:

— Смир-р-р-рна! Равнение на женщину и на клубнику!

А так ураган просто шумел, шумел, перекурил во дворе. И зашёл в палату. Так я познакомилась с Рубиком.

— Здравствуйте, — закричал он Кате.

Рубик вообще не говорил. Его обычный голос был в два с половиной раза громче, чем любой другой, даже самый громкий. Уменьшить громкость было невозможно. Тише говорить он просто не умел. Видимо, это была прошивка с тех самых пор, как Рубик жил в горах.

— Рубик, — кричала ему мама.

И горное эхо окликало пацанёнка, где бы он ни был: «Ру-у-у-у-убик!»

— Это позывной у меня — «Рубик». Так-то я Рубен, — уточнил он.

Рубик. Рубен. Армянское имя. На рынке в Ереване Рубик выглядел бы как обычный армянин, слившись с толпой. И здесь, в госпитале, он выглядел как все. Громче других бойцов, да и только. Хромота, нос и говор с акцентом были отличительными чертами Рубика. Но не хромали в госпитале, пожалуй, только мы с Катей. Потому из армянского у Рубика оставались только нос и энтузиазм.

Я кивнула:

— Привет!

Продолжила работать с Ромой.

— Ой, — возмутился Рубик моему хладнокровию, — как так можно? Это же я пришёл! Раз вы не можете нормально поздороваться, давай я буду вам загадки загадывать. Всё повеселее будет! Ну скажи, «Здравствуйте» — это какая часть речи, а? Какая? Молчишь?

Я задумалась. Но Рубика было не остановить.

— Слушай, — обратился он ко мне, но будто бы ко всем, кто был в палате, — я выходил на набережную Донецка. Смотрел на наш прекрасный город. Я сам из Горловки, у меня там дом. Большой, на два входа! — Рубик выдохнул. Замолчал. Будто оказался в Горловке. Будто прямо сейчас остановился, залюбовавшись цветущими садами. Помолчав, Рубик вернулся в Донецк: — Но в Донецке я часто бываю. Особенно сейчас. И вот я недавно вышел на набережную в Донецке и стал спрашивать обычных людей, которые там гуляют: «Скажите, „Здравствуйте“ — какая часть речи? Можете сказать?» Кто-то задумывался. Кто-то молчал. Кто-то шёл дальше. Никто не ответил. Ну так а ты что скажешь?

— Скажу, — кивнула я. — Такая же, как «Ура». Знаешь, какая часть речи слово «Ура»?

— Знаю, — обалдел Рубик. И, на полтона спокойнее своего обычного голоса, пообещал: — Мы обязательно отметим Победу. И крикнем «Ура» на всех основаниях. Много раз!

— Это точно, — кивнула я. — Междометие.

— Ох, дорогая! Похоже, ты такая же умная, как я! — закричал восторженно Рубик. — Похоже, у тебя тоже два высших образования, не меньше!

— Барев дзес, Рубен-джан! — улыбнулась я.

— Барев дзес, барев дзес, дорогая!!! — закричал Рубик.

Чтоб быть на его волне, я выкрикнула ему свой позывной:

— Ира-джан!

— Ира-джан, дорогая! Как же мы с тобой тоскуем по нашей Армении, Ира-джан! Дорогая! Вот ты здесь, и будто вся Армения здесь! Когда была дома?

— Сентябрь двадцать второго, — сказала я. Не хотелось вступать с Рубиком в споры про дом. Поэтому сказала, когда была в Армении.

— Где была, Ира-джан? — спросил он так, будто ничего важнее в этот момент не было на свете.

Рубик был эпицентром разворачивающегося действа, и вся палата смотрела на него и следила за нашим разговором.

Алексей из Мордовии достал телефон и снимал наш диалог на камеру. Да потому, что невозможно было остаться безучастным к действию, где главным героем был Рубик. От него фонило мужской харизмой, актёрским обаянием и чем-то ещё таким… Что так с лёту и не определишь. Смотришь и не понимаешь — то ли контуженный на всю голову, то ли идейный, то ли юродивый. Надо присмотреться.

— Я была в Еникаване, — сказала я. — Знаешь, да? Место, где Бог смотрит тебе прямо в глаза, где кругом горы, воздух, что хочется пить, ржание лошадей раздаётся эхом и дорога заканчивается обрывом. Всё, точка, выходим, приехали.

— Ира-джан, — вскинул вверх руки Рубик. — Да, наша Армения — она такая!

— Я гуляла вечером под звёздами. Слушала горы. Говорила с Богом. А ночью по нам начали стрелять. Оттуда. Мы были на соседней горе с Азербайджаном. И утром в кафе не было официантов и кофе. На столах стояло то, что разложили ночью. Яйца, овощи, хлеб, чай в пакетиках. Мужики Еникавана уехали на границу, повезли туда всё самое необходимое.

— Война, Ира-джан, — это страшно, — провозгласил Рубик. — И в Армении, и здесь. Но мы воюем за правду, за Родину, и Господь с нами!

— Мы с подругами там провели три дня. В горах стреляли. Эхо раскатывалось по ущельям. Мы молились о мире. Экскурсовод заходил в пещеры — будто что-то там проверить, а сам смотрел новости. И выходил на тропу, вытирая слёзы. Мы всё понимали, конечно. А потом приехал Красный Крест, чтобы обменять трупы. И когда начались переговоры, и увидели, сколько погибших, заключили перемирие. И мы смогли уехать. Смогли спуститься с гор вниз.

— Ох, Ира, — выдохнул Рубик. — Сердце болит за Родину. И за ту, и за эту. Скажи ещё мне что-то по-армянски, скучаю по разговорам!

— Инчпесе ко танкагин арохчуцюне?^[1] — с готовностью спросила я

Рубик разразился тирадой на армянском. И тут же догадался, что я понимаю не всё — перевёл её на русский.

— Смотри, Ира-джан. Тут есть кто без ноги. Кто без руки. А я весь подстреленный. И тут, и там. Шёл вперёд, не обращая внимания на ранения. И сейчас приехал сюда подлечиться: у меня палец на ноге и на руке, всё надо оперировать. Ну и по мелочи. Но ты знаешь — с нами Господь, и мы победим! Катя! — скомандовал Рубик. — Надевай мой парадный китель с медалями! Будем фотографироваться на фоне знамени!

Около койки Рубика стоял огромный черный «вагнеровский» стяг с белым черепом.

— Он прямо со знаменем в приёмный покой пожаловал? — спросила я тихо Ромку.

Тот рассмеялся:

— Нет, сегодня принёс после митинга.

Медали звенели на кителе. Катя смущалась.

— Родные мои! Поднимайте чашки! Будем праздновать! — скомандовал Рубик. И сам проверил, чтоб у всех было налито — вода, сок, лимонад, чай. — Сегодня день рождения ЧВК «Вагнер»! Мы вместе идём к Победе! За Победу, родные!

Рубик дождался, чтоб все выпили.

— Я музыкант, — сказал Рубик. — А раз я музыкант, мы с вами должны вместе спеть. Но сейчас споёт моя красавица-дочь! Сейчас найду её песню на телефоне!

В палате тишина. все в ожидании песни.

— Может, сам споёшь, Рубик, раз ты музыкант? — спрашиваю я.

— Музыкантам не обязательно петь, Ира-джан, — говорит Рубик. — Им достаточно побеждать. Сейчас дочь споёт, сейчас!

Рубик листает переписку с дочерью. Наконец, из телефона раздаётся нежный девчоночий голос:

Я солдат. Я не спал пять лет,

И у меня под глазами мешки.

Я сам не видел, но мне так сказали…

Дочка Рубика перепевает хит группы «Пятница» — на свой манер. Я работаю с Ромкой. И с его ногой, которой нет. Там, где нерв.

Я солдат — недоношенный ребёнок войны.

Я солдат, мама, залечи мои раны.

Я солдат, солдат забытой богом страны.

Я герой, скажите мне, какого романа.

Хочется подпевать. Я знаю слова. Все знают слова. Девчоночий голос звучит поверх всего мира. Звонкий, хрустальный. И все молчат.

В палату заходит медсестра. Пользуясь тем, что все на местах, технично колет каждого в живот. Кроверазжижающий препарат. Без прелюдий и уговоров. Никто не сопротивляется.

Я солдат. И я знаю своё дело, моё дело —

Стрелять, чтобы пуля попала

в тело врага. Это радость для тебя,

Мама-Война, теперь ты довольна.

Девчонка заканчивает петь и спрашивает — там, в аудиосообщении: «Пап, ну как тебе?» В палате тишина.

— Ну, родные, поняли? — оглядывает палату Рубик. — Это песня про нас. Про каждого из нас. Ребёнок нам поёт так, что душа каждого чувствует — это про него. Ну что, я ещё раз включаю?

Рубик включает песню снова. И мы уже не стесняемся подпевать. Ромка бормочет:

— Мама, залечи мои раны.

Алексей солирует в строке:

— И я знаю своё дело, моё дело — стрелять…

Рубик берет верх в припеве:

— Я герой, скажите мне какого романа?

Катя сидит в кителе с орденами. Рядом стоит «вагнеровский» флаг. За окном отчаянный май. Кругом солдаты. Soldiers. Кругом. Справа, слева, впереди и даже в коридоре. Вчерашний борт. Те, кого Рубик — Рубик!!! — не смог выстроить по команде «Равнение на женщину и клубнику, смир-р-р-рна!»

— Девчонки, — спрашивает Рубик, — будете чай?

Я отказываюсь. Куда мне. Некогда. Работаю. Пью воду.

— Буду, — говорит Катя.

— Катя, родная, какой чай будешь?

Рубик спрашивает так, что я понимаю — сейчас он сделает Кате лучший чай на свете. Ну или убедит Катю, что это лучший чай на свете. Он говорит с такой интонацией, что мне тут же хочется оказаться в ресторане на винной улочке Еревана.

Улыбаюсь сама себе. Мне кажется, я съела в том ресторане стог кинзы и столько же регана. В смысле базилика. И вряд ли мне когда-то было так же хорошо, как тогда. Про мясо, к которому подавали кинзу и базилик, я даже не говорю. До вина дело не дошло. Я пила десятилетний «Арарат».

— Зелёный, — говорит Катя.

— Ребята, родные! — Рубик снова на баррикадах. — У кого есть зелёный чай?

Родные ребята молчат. И понятно: ни у кого. Тогда Рубик, припадая на ногу, выходит из палаты и отправляется по этажу искать зелёный чай. Возвращается спустя минут пять. В руках — упаковка сушёной календулы.

— Заварю, тебе, Катя, лечебную траву. Это даже лучше, чем зелёный чай.

Катя согласна на что угодно.

— Кто будет кофе? — спрашивает Рубик.

У него на тумбочке только что вскипел чайник. Спустя минуту Рубик отправляется в поход по этажу искать кофе «три в одном». Рома захотел именно такой.

— Матросов? — заходит в палату медсестра.

Все молчат. Нет такого.

— Мартиросов? — медсестра всматривается в каракули в журнале назначений.

Все молчат. Нет такого.

— Ну у кого-то хоть есть фамилия на «М»? — спрашивает сестра устало и нервно.

— Мартиросян! — звучит у неё в ухе голос Рубика. Медсестра вздрагивает и — не отходя от кассы — заносит гневно шприц.

— Мартиросян, вы хоть лягте! — просит медсестра, видя, что боец не убоялся её угроз.

— Ещё чего, — говорит Рубик. — Я не могу отвлекаться от своей интересной жизни! — И чуть не по колено спускает штаны. — Колите!

Тощая задница Рубика в синяках от уколов не вяжется с его бравым обликом. Медсестра колет. Катя пьёт лечебную календулу. Рубик сказал, что эта календула помогает практически от всего. Значит, точно поможет.

Палата не дышит. Шоу продолжается. Минута — и будто слетает наваждение! — было ли, не было ли? Рубик подтягивает штаны, медсестра выходит из палаты.

У Рубика звонит телефон.

— Дорогой! Дорогой мой, родной! С праздником и тебя тоже! Смотри, родной! Мы празднуем! Вот девчонки-волонтёры, видишь? Девчонки, смотрите, это Стёпа! Мы со Стёпой брали Авдеевку. У него нет руки. Нет ноги. Нет глаза. Но дух его не сломлен. Стёпа, брат, с праздником!

Голос Рубика гудит по отделению.

Вслед за Стёпой звонит Миша. За Мишей — Виктор. За Виктором парень с позывным «Перец».

— Катя, дорогая, — командует Рубик между звонками, — садись, я покажу тебе видео бойцов, с кем мы брали Авдеевку.

Катя уже сидит. Причём давно. Она сидит на стуле и неуязвима для медсестры. Я сижу на койке Ромы и каждый раз, когда заходит медсестра, слушаю тираду: «Нельзя сидеть на кровати пациента, поймите же вы».

Я понимаю. Но не понимаю, как работать иначе. Как добираться к спазмированным мышцам. Чтоб при этом выжить самой. У нас с медсестрой игра в пинг-понг. Её дело — сделать мне замечание. Моё дело — кивнуть. Извиниться. Привстать до её выхода из палаты. И снова присесть, когда дверь закроется.

— Катя, — говорит Рубик, — смотри, дорогая. Видишь? Мы вошли в Авдеевку. Мы подняли над ней флаг. Видишь этих бойцов? Это все наши герои! Все двести, Катя, все. Но они с нами. Они сейчас здесь. Груз двести — мы вместе! Видела у «вагнеровцев» такой шеврон? Вот это про нас. До Пасхи, Катя, четыре дня. Господь воскрес, и это значит, что у Господа все живы. Они с нами!

Катя кивает. Пьёт календулу в кителе с орденами. Для первого дня в госпитале впечатлений у Кати слишком много. Но уйти с середины представления невозможно. Тем более это не отрепетированный спектакль, а жизнь. Настоящая — как она есть.

— Только я выжил из всей этой компании, Катя, — говорит Рубик. — Господь меня снова сохранил. Знаешь, как я выживал раз за разом? Идём на штурм, я молюсь: «Господи, помоги. Господи, помоги! Прости меня грешного!» Выходим из окружения, я молюсь: «Господи, помилуй. Прости, Господи! Господи, спаси и помилуй!» И так прошёл через все преграды. Представляешь? Как по камешкам пробежал. Пули свистели рядом. Осколки. Парни рядом погибали. Кого-то ранило. А меня только слегка задевало. И я снова твердил: «Господи, спаси и помилуй!»

Катя кивает. Молчит. Мы все молчим. Слушаем. Мхатовские паузы Рубика дают нам шанс вдохнуть гарь боев и услышать стрёкот кассет. Страшно. И отчаянное, честное чувство — Господь рядом.

— Катя, — продолжает Рубик, — Господь меня сохранил, и мы с тобой встретились. Ты, кстати, Катя, замужем? Нет? Я тоже не женат. Ищу невесту. Ты посмотри на меня внимательно, Катя. И дальше реши. Может, у тебя есть подруги, кому нужен такой прекрасный жених. Или ты сама полюбишь меня прямо таким. Да ты пей, пей свой чай, Катя. Мужики, вы бы сказали хоть спасибо, что к вам такие прекрасные девушки пришли. В такой прекрасный день! В день рождения ЧВК «Вагнер», между прочим!

Мужики давно вынырнули из своих смартфонов. Все про них забыли.

— Вот так Цусиму и просрали, — сказал, приоткрыв дверь в палату, боец с рукой на перевязи. Я и не заметила, когда этот боец вышел. Он лежал на койке между Ромой и Володей.

— Зажигалку забыл, — объяснил боец. — Ребята, есть у кого?

— Больше не забывай, — передал бойцу зажигалку Андрей. — После Цусимы надо научиться делать выводы. Надо побеждать.

— Стой, — закричал Рубик, — стой, пожалуйста, Руслан. Девчонки, вы посмотрите на Руслана, а? Какой боец, посмотрите! Сколько в нём силы, сколько в нём скромности, сколько в нём отваги! Героический боец наш Руслан! Горел, отстреливался, выбрался оттуда. Танкист! Бери зажигалку, брат, кури и возвращайся! Больше не гори никогда. Не переживай, дорогой. В этот раз мы ничего не просрём. Ни Цусимы, ни Донецка! Мы идём вперёд, мужики, да? Идём смело вперёд. Кто скажет, что нам легко? Нет таких! Кто скажет, что всё закончится завтра? Нет таких. Враг коварен. Наш командир говорит нам: «Бойцы! Всё только начинается!» Нет, мы не скисли. Мы и не думаем скисать. Да, мы устали. Да, нас пообтрепали эти два года лишений и ранений. Но мы найдём в себе силы идти до конца. Будем учиться у наших дедов! Прадедов! Знаете, за сколько освободили Донбасс в ходе Великой Отечественной войны? Знаете? За тридцать девять дней! Тридцать девять дней — и весь Донбасс освобождён от фашистов. Знаете хронологию Донбасской стратегической операции? Таганрог освободили. Горловку. Артёмовск. Сталино. В смысле Донецк. Но гитлеровцы называли его по-старинному, Юзовка. Шли вперёд и вперёд! Тогда, в сорок третьем! Гитлер требовал удержать Донбасс во что бы то ни стало. Мирное население истреблялось! Грудных детей расстреливали на руках матерей у стволов шахты! И не грудных тоже! Донбасс истекал кровью, но не сдавался! С 13 августа по 22 сентября шла операция. Тридцать девять дней — и всё чисто. Нам сложнее. С нами воюет вся Европа. Америка. Но мы не посрамим дело отцов и дедов, да, бойцы?

Все кивали. Руслан — боец, что заходил за зажигалкой — передумал идти курить. Прилёг на койку и начал пристраивать раненую руку на подушки. Рубик продолжал свою пламенную речь. Без остановки восхищался собратьями. Давая каждому величие. Благодарность. Веру в Победу. И силу выздоравливать. Его речь прерывалась звонками и поздравлениями с Первомаем и с днём рождения «вагнеровцев». Приходами медсестры. Металлическим звуком, с которым проехала по коридору тележка, — санитарка собирала по палатам тарелки после ужина. Капуста с мясом были на ужин, который, естественно, прошёл мимо палаты. Было не до ужина.

— Я не могу мясо, — объяснил Рубик. — У меня пост.

— У раненых послабление в пост, — сказала терпеливо Катя. — Как у странствующих и путешествующих. А ты и путешествуешь сейчас — и выздоравливаешь. Тебе можно. Тебе нужны силы на исцеление.

— Ты что? — удивился Рубик. — Не могу. Не уговаривай. У меня столько лет пост. Он, правда, много лет был вынужденный. Четыре срока у меня. Четыре года, два года, восемь лет и три года. Дистрофию, помню, заработал. Стоял, кожа да кости, качался на ветру. Но нрав не утратил, видишь. В самые тяжёлые годы сидел на пайке. На хлебе и воде. Но Христу был верен. И сегодня, видишь, мы ездили на кладбище. Поминали товарищей. Батю нашего, Евгения Викторовича Пригожина, вспомнили. Были у него на могиле. Помолились обо всех воинах погибших. На обратном пути заехали выпить кофе. Так я даже кофе пил без молока. Пост же. Какой капучино может быть в пост? Строго чёрный кофе!

…Я закончила работать с Ромой. Держала руки у него на груди. Дыхание было ровное и глубокое. Но спешить было некуда. И я мягко, едва заметно, качала Роме грудную клетку в технике палсинг, направленной на расслабление и успокоение. Рома был спокоен. Завтра — будь что будет. А здесь и сейчас можно просто быть.

— И Бог всегда со мной, — подытожил Рубик. — Понятно, что кофе без молока — это внешнее. Но внутри ощущение всегда незыблемое. Бог рядом. А я делаю, что могу.

— У меня тоже так, — сказала я. — Я, хоть и пью капучино в пост, но Бог рядом. Знаешь, когда появилось это ощущение, Рубик?

Он оживился:

— Говори, дорогая! Ира-джан, когда?

Здесь, в первый майский день в госпитале, среди крови, боли, повязок, ран мы с Рубиком смотрели друг на друга, как первые христиане, которые познали Бога. Смотрели друг на друга и сверяли свои пути.

— От меня тогда ушёл муж. Остались дочка и сын. И я взяла ещё одного ребёнка в семью. Потому что была не одна. У меня не было никакой другой надежды, кроме как на Бога. Была вера, что Он поможет. Что всё правильно. И вот я помню физическое ощущение — я стою — Бог за спиной. Я иду — Бог за спиной. Я что-то делаю — а Он рядом. Так и прошла этот путь. Помню, смотрю на человека, который против меня что-то замышляет, и думаю: «Ох. Что ж ты делаешь? Ты ж не против меня идёшь сейчас».

— Ира-джан! — прогремел Рубик и стянул с себя футболку. — Смотри на меня! Здесь Богородица! Здесь ангел-хранитель!

Я смотрела на спину и руки Рубика во все глаза. И Богородица, и ангел-хранитель были посечены осколками.

— А на животе у меня много места ещё! — повернулся Рубик ко мне лицом. — Сейчас же я набью тебя у себя на груди, Ира-джан! Ребёнка взяла! Поворачивайся ко мне лицом, чтоб можно было нормально тебя перерисовать!

— Эй, — рассмеялась я, — набей лучше Георгия-Победоносца! Нам нужна Победа, Рубик!

— И то верно, — молниеносно стал серьёзным Рубик. — Обязательно набью Георгия. Обязательно. Без него никак не победить!

У него снова зазвонил телефон.

— Здравствуй, дорогой. В Таганроге? Отлично! Поздравляю и тебя, дорогой! Памятник делаешь? Спасибо тебе, родной. Спасибо! Видео переключи на памятник! Ох, до сердца — то, что ты делаешь там. Девочки, смотрите. Поближе сюда идите и смотрите на памятник!

— Я из Таганрога, — шепнула я Рубику.

— Тут у меня, дорогой, девушка-волонтёр из Таганрога, — прогремел Рубик в телефон. — Она тебя отдельно благодарит за то, что ты делаешь. Спасибо тебе от Иры-джан!

Я смотрю в телефон Рубика. Экран весь в трещинах, как моя страна, как мы все. А по ту сторону экрана — памятник. И пять больших букв: «КОРСА». На памятнике — улыбающаяся молодая женщина в военной форме. Яркая улыбка. Увидишь — и уже не забудешь никогда. А за фотографией — карта Донбасса. Контуром памятника. Славянск. Дружковка. Горловка. Ясиноватая. Донецк.

— Девочки, знайте — это наша Корса. Победоносная и непобедимая Корса! — торжественно объявил Рубик. — Единственная женщина-командир в ДНР. У неё был артиллерийский дивизион в Горловке. Вся семья военная — отцы, деды. И она жила реактивной артиллерией! Нет другой такой женщины в мире! У Корсы и серёжки были в виде пушек, представляете? Корса говорила: «Я не воюю с Украиной. Я уничтожаю фашизм!» Враги называли её Леди Смерть и Волчица. Три покушения было на неё. Обходилось. Четвёртое стало роковым.

Рубик перевёл дух и продолжил. Абонент по ту сторону экрана делал памятник крупнее, чтоб мы могли рассмотреть его во всех деталях.

— Дочь Корсы, Алёнка, воевала с ней вместе. Какая мать захочет, чтобы дочь была с ней на поле боя? Корса понимала, что у дочери её характер. Сама родила. И потому они были рядом. У Алёнки позывной был Алёшка. Вспомнил вдруг. Вот дочери и вручили награды Корсы посмертные. 3 августа 2022 года не стало полковника Ольги Корсы, девочки! Корса теперь Герой России. Герой ДНР. Она делала всё, чтоб в Донбассе наступил мир. Теперь очередь за нами! — закончил Рубик и замолчал.

Я смотрела на экран его телефона.

Внизу памятника читалась надпись: «Прибавилось в войске Христовом отважных. За Корсу обязаны мы победить».

— Так-то, Ира-джан, — сказал Рубик. — Так и победим. Сегодня ещё помолимся. А в понедельник операция. Выпишусь — и в Таганрог. Запомни это имя — Армен Саркисян. Это он делает памятник на свои деньги. А я заберу его из Таганрога, установим в Донецке и… И глядя на Корсу, снова пойдём вперёд! К Победе.

— Как тебя зовут, Рубик? — спросила я. Он посмотрел на меня удивлённо, а потом правильно понял вопрос.

— Дмитрием крещён.

Помоги, Господи, болящему Дмитрию. Помоги, Господи, нам всем. Никаких других вариантов нет. За Корсу обязаны мы победить. И — победим.

1 мая 2024 года