Я трогаю войну руками

Володя

— Мне тоже мать раньше говорила: «Учи уроки. Учи уроки, сын. Уроки сделал?»

— А ты?

— Ну, я учил уроки. Как мог.

Я работаю с Владимиром. Вероника работает с Алексеем. Мы сегодня вдвоём. Я загибаю пальцы на руке — у меня это четвёртый госпиталь. Или пятый. У Вероники третий. Давно не встречались — вот так, чтоб в одной палате. Наверное, с лета.

Володя вернулся с улицы. Ездил на коляске покурить. И подышать воздухом. Там сегодня тепло. Плюс тринадцать. И в воздухе такая пряная взвесь — то ли дождь, то ли туман. Вдыхаешь и понимаешь: зима закончилась.

Володя зашёл в палату, а я говорила по телефону с Гошей:

— Учи уроки, Гоша.

Вот Владимир и вспомнил своё детство.

— Вов, выучил уроки-то в итоге? Девять классов закончил, а потом техникум?

— Точно. Железнодорожный. Сам не знаю, зачем туда пошёл. Сказали: «Иди, будет интересно». Ну, я и пошёл. Никогда железнодорожником не работал. И не буду. Но есть две хорошие новости: во-первых, мне тогда совет дали. На всю жизнь пригодился. А во-вторых, я практику проходил в Питере. Я сам из Орла. Такой, знаете, городок из загадки «Какой русский город летает?» Это его самое большое достижение, моего города, — стать загадкой. Больше ничего нет. Кроме ржавого колеса обозрения. И вот это была удача — в Питере побывать. Друзья здесь появились. Так что теперь я здесь лежу — как свой почти. Вот на днях и друг приходил навещать. Вместе срочку служили.

— А что за совет тогда дали?

— Кароче. Если вам надо сесть за руль с похмелья, а у вас прям выхлоп, нужно выпить пачку сливок. Ну, 250 миллилитров. Стакан. Выпиваете. Садитесь. Едете. И если вас остановят, и нужно дунуть в трубку, то всё будет ОК.

— Принято, — говорю. — Запомнила. Хотя я читала воспоминания Андрона Кончаловского. Там тоже совет был — что делать, если у вас похмелье и выхлоп, а надо сесть за руль в Америке.

— И что там? — улыбается Володя — Я хоть в Америку не собираюсь, но знать надо!

— Кароче, — говорю я в Володиной манере. — Надо заранее выучить английский алфавит задом наперёд. Кончаловского полиция остановила, документы проверила, а потом говорит: «Господин Кончаловский! Пожалуйста, пройдите по бордюру спиной вперёд, а потом расскажите алфавит с конца».

Кончаловский прям обалдел.

— Я, — говорит, — и русский-то вам алфавит задом наперёд не расскажу. Хоть трезвый, хоть пьяный. А вы просите английский.

— Точно, — смеётся Володя. — Я, Ю, Э. И дальше никак.

— Теперь рассказывай про колесо обозрения, — говорю.

— А с колесом всё просто…

Володя молодой. На первый взгляд — вчерашний мальчишка. То ли закончил техникум, то ли нет.

Потом присматриваешься: закончил. Срочку отслужил. Работал. И тут мобилизовали. Голос с трещинкой. Хриплый, но не простуженный. Сам по себе такой. Смеётся. Глаза смеются. Улыбка в пол-лица. Но понятно, что там за этим смехом. Сила жить.

Он невысокий. Крепкий. И снова смотришь в глаза — и снова хочется улыбаться.

— С колесом, кароче, такая история, — говорит Володя. — Каждый год, как лето наступало, мать вела меня в парк, кататься на колесе. Сначала мы шли семьёй. Папа, мама и я посередине — держал их за руки и тянул вперёд: «Скорее, скорее!» Потом я друзей с собой брал. Потом — время шло — я девушку водил прокатиться. Орёл так себе город, если честно. Сейчас уже чуть лучше, дороги делают. Но в целом — как был, так и остался. А сверху смотришь — и всё иначе. И будто крылья вырастают. А как срочку пошёл служить, я больше не катался на колесе. Будто вырос из этой детской забавы. Будто дела посерьёзней появились.

Володя вспоминает. Переносится туда. В Орёл. В детство. И не смотрит уже в глаза, а будто смотрит в прежнего себя.

— …А оно у нас старое, знаете, колесо. Скрипит. Трясётся слегка. И вот я думаю: надо, как лето наступит, обязательно пойти прокатиться. Сверху посмотреть туда, вниз. Да всё понятно, что как на самый верх поднимешься, вспомнишь, как катался первого сентября, когда в первый класс пошёл, посмотришь на себя — а ты уже другой. Не тот. И уже хочется не «Чебурашку» чтоб отец купил, а коньяк залпом, и чтоб внутри обожгло. Всё по-другому уже. Но всё равно. Хочу вспомнить, как это. Так что обязательно в этом году надо прокатиться.

Нога у него в лангете выше колена. Под шортами на бедре кожу сняли, сделали пересадку на икру. Так что я работаю со здоровой ногой. И с животом.

— Я вообще счастливчик, — говорит Володя, — мне всегда везёт. Меня в конце двадцать второго года ранило. Смотрю на ногу тогда — вижу, краснеют штаны. Ну все, думаю, приехали. Жгут наложил. И понеслось. Я тут в госпитале вижу столько пацанов, у которых ранение было легче, чем у меня, а им ногу ампутировали. А мне, видите, спасли. Говорю же, счастливчик. Я уже без костылей ходил, на ногу мог наступать, представляете? Сейчас пара операций — и снова смогу. Мне пока кожу пересадили, а потом с сухожилиями что-то сделают. Нерв уцелел там, а сухожилия вырваны. Вообще там огромного куска кости не было, и мышцы тоже… Но меня спасло то, что я мог пальцами шевелить. Врач в это вцепился. И вот, сохранил ногу. Тут в четверг будет симпозиум по мне. Врач диссертацию защищает, как он всё сделал и как оно сработало. Так что я счастливчик, уникум!

Володя улыбается. Я расслабляю ему живот. По часовой стрелке. Все органы. Улыбаюсь.

— А планы на жизнь сейчас какие?

— Больших планов ещё не построил, пока лечусь. А маленькие планы — после операций вернусь в Орёл, а там весна. Берём с другом удочки. Мангал. Бабы подтянутся. И едем на рыбалку. Если удочки забудем — не беда. Не за рыбой же едем. Едем жизнь праздновать. А то я всё пропустил прошлой весной по госпиталям. Сейчас наверстаю. Отметим весну, а там и жить можно дальше. Но, если честно, удочки забывать не хочется. Хочется прям поймать что-то. Так что постараемся ничего не забыть.

Володя протягивает мне шоколадку с цветными драже. Не видела такую никогда. Хочется к нему на колесо обозрения, и там, наверху, разломать эту шоколадку. И, выковыривая цветные драже, загадывать одно желание за другим. И смотреть вниз. Пытаясь высмотреть там себя, семилетнюю. За руки с папой и мамой. Хоть даже моё колесо обозрения в Таганроге, а не в Орле. Но это неважно.

— Почему у тебя два крестика, Володь?

— Один крестик всегда был у меня. Мне его при крещении крёстный купил, а батюшка надел. А второй, на верёвочке — когда я на фронт уходил, бабушка с себя сняла. И на меня надела. «Убережёт тебя мой Бог», — сказала. И он меня уберёг. Бабушка у меня молится очень. Вот поэтому я на двух ногах, видите?

Вижу. Смотрю на него, а он не улыбается. И я не улыбаюсь.

Заканчиваю массаж. Мою руки. Говорю:

— Мужики. Мой сын купил пышки. Эти, знаете, петербургские пышки? Кто не ел пышек, тот не был в Петербурге. И сказал, чтоб я угостила тех, кто ещё не толстый. Кому можно?

— Я толстый уже, — хохочет Володя, — но мне надо! Мне хуже не будет! Будет только лучше!

Я прохожу по палате. Раскладываю пышки на салфетки. Кто-то начинает жевать сразу. Пышки ещё тёплые. Они были упакованы в бумажный пакет и ещё целлофановый сверху. Как в термосе.

В палате пахнет не по-госпитальному. Пахнет свободой и весной. Пахнет наступающим маем. Шашлыками. Колесом обозрения.

Я закрываю глаза — и будто вижу Володю без костылей. Без коляски. С удочкой. В компании девчонок и пацанов. Все шумят. Река шумит. Деревья — в особенности. И впереди — огромная, огромная, огромная жизнь. Счастливая-счастливая.

Я открываю глаза. Выдыхаю — всё так и будет. И иду мыть руки.

Следующий.

— Со мной поработайте. Пожалуйста!

— Как зовут?

— Муслим.

— Муслим, сейчас ужин. Будешь есть?

— Нет, не буду. Делайте спокойно. Поел с женой сейчас. Только смотрите, у меня везде осколки.

— Договор, — говорю, — буду смотреть.

Я сканирую тело. Натыкаюсь на осколки здесь и там. Медленно иду по телу руками. Будто миноискатель по минному полю. Здесь, здесь, здесь и там. Вспоминаю «Морской бой», четырёхпалубный — «А1, А2, А3, А4. Ранен, ранен, ранен, убит».

Муслим не из тех, кого можно убить вот так просто. Как четырёхпалубный в «Морском бое».

Швы на ступне левой ноги. Какой-то огромный осколок был. Такое чувство, что большой палец заново пришит. Кусок икроножной мышцы вырван. Правая нога перевязана. Сапожок из бинта. На правой руке пальцы посечены. Мизинец, безымянный, средний без верхних фаланг. Большой и указательный согнулись, повреждён нерв. На тазовой кости шов. Брали кость, чтоб восстановить ребро сзади, под лопаткой. Живот исполосован швами. Осколок попал в печень. Часть печени удалена. И — вишенкой на торте — достали осколок из сердца.

Я смотрю на шов от шеи почти до паха, закрываю глаза и представляю ту операцию. Когда врачи распахали всё, чтобы вытащить тот осколок. Чтоб Муслим жил.

Я сканирую Муслима, а рядом Вероника работает с Алексеем. Тому под пятьдесят. Кадровый военный. Невысокий. Подтянутый. Неделю назад оторвало обе ноги. Ещё полчаса назад он улыбался огромными синими глазами, шутил и бодрился. Ловко перепрыгивал в инвалидную коляску и обратно в кровать.

Сейчас я слышу тихий разговор. Поворачиваю голову — и вижу слёзы в глазах Алексея. Знаю — это не от того, что больно. И не от того, что теперь нет ног…

— Сыну двадцать три года. Его мобилизовали. И я пошёл добровольцем следом. Два года был ангелом-хранителем сына. Два года берёг, как мог, учил, передавал опыт, защищал. А теперь непонятно, как жить. Когда я тут, а он там. Душа болит — как мне теперь оберегать сына? Сердце разрывается от боли и страха. Спасает только вера и молитва. И поддержка жены. Второй раз женат, и всё влюблён в жену, как в первый день. Я знаю, — говорит Алексей Веронике. — Я быстро восстановлюсь. Восстановлюсь — и туда, обратно. Уже не на передовую. А в учебку. Буду обучать ребят, делиться опытом, приближать Победу.

Он молчит. А потом снова говорит про сына. Про то, как ему справиться в сегодняшней мясорубке.

— Я так много в жизни сделал плохого, я заслужил, а он ведь ангел, такой чистый и невинный.

Слёзы текли по щекам Алексея.

— Как зовут сына? — спросила Вероника.

— Андрей, — выдохнул Алексей.

— Буду за него молиться, — говорит Вероника.

— И я!.. — выдыхаю я. Выдыхаю — и выдаю себя этим.

Становится ясно, что на время разговора вся палата затихла. И что мы все — слушали! — исповедь Алексея.

— Больно? — спрашиваю я Муслима.

— Нет. Всё хорошо. Делайте как делаете. Смотрите только, тут подключичный катетер.

— Вижу. Не переживай.

Я всё вижу. Иссиня-чёрные волосы. Бровь — от уха до уха. Улыбка. Умение не сдаваться.

— Из Дагестана?

— Да, — кивает Муслим.

Так я и думала.

— Когда ты захотел жить? — спрашиваю.

Молчу. Муслим молчит тоже. Будто не понимает вопроса.

Я объясняю:

— С такими ранениями, как у тебя, не выживают. Даже без осколка в сердце.

— Не помню, — говорит Муслим, — когда решил жить. Неделю был в коме, после ранения. Очнулся. И первое, о чём подумал: как там ребята? Как свои? Это единственное, что волновало. И что давало силы жить. Надо ж побеждать!

— А потом?

— А потом — огляделся. Увидел, что сотворили врачи. Они рассказали, как вскрывали грудную клетку, как доставали осколок, как боялись повредить сосуды, как я мог умереть на операционном столе, но… Но у врачей всё получилось. Я выжил. И тогда я понял: надо жить. Чтоб не подвести врачей, поблагодарить их за работу. Чтоб вернуться к мужикам и победить. Чтоб вырастить детей своих.

— Знаешь, а мы недавно в Дагестан ездили с дочкой и друзьями.

Муслим кивает. Улыбается.

— Ты откуда?

— Из Кизляра.

— Из Кизляра… — вспоминаю я. — В одиннадцатой палате боец был. Сулейман. Из Кизляра. Но он не был на СВО. Его ранило в Сирии, всё ещё оперируют.

Муслим кивает.

— А мы были в Кубачах. На бархане Сарыкум. Знаешь его? Самый большой бархан в Европе, фильм «Белое солнце пустыни» снимался там.

— Мне всё некогда, — качает головой Муслим. — Пока жил в Кизляре, учился, работал. Не до поездок. А на Сулакском каньоне были? Там красиво, говорят.

— Там космически красиво. Едешь — и будто не на Земле находишься. Невероятные цвета.

— А я вот нигде не был в Дагестане. Как отслужил, в Москву переехал. Дом построил в Подмосковье. Семья. Дети. Некогда было.

— Теперь тоже будет некогда, — говорю. — Дела дома накопятся, когда приедешь. Какие поездки?

— Уже накопились…

Я слышу тоску по дому в Подмосковье. И по тому Дагестану, что остался в детстве.

— Детям сколько?

— Младшему три. Малыш совсем. Звонил сейчас: «Мама, мама! Когда приедешь?» А жена у меня с момента ранения живёт в режиме две недели со мной, две недели с детьми. Старшему десять уже. Два мальчишки.

— Повезло тебе с женой. Непросто ей. И сейчас. И пока ты воевал.

— Да, слушай, мне бабушка звонит, говорит: «Ой, Муслим, бедная твоя жена!» А я говорю: «Да что бедная? Нормальная! Если ей не нравится, она уйдёт. Тут же не держат. Женщина должна понимать, что она замуж выходит и судьбу делит с мужчиной. Жизнь разная, и такая тоже! Я плакать не буду, значит, другая придёт!»

Муслим горячится. А потом, остывая, подытоживает:

— Но пока эта жена не уходит. Всё хорошо!

И улыбается.

— Дочку просишь у жены? — перевожу я разговор.

— Ой, девочку очень хотим, — снова зажигается Муслим. — Обязательно нужна девочка. Даст Бог, будет дочь!

— Больно? — спрашиваю я, проходя по швам на животе.

— Не больно, — говорит Муслим. — Не спрашивай. Делай.

— Слушай, такая история! Мы поехали в Дагестан компанией. Экскурсовода нашли через сайт. По запросу «гид в Дербенте». И этот гид посоветовал ещё двух экскурсоводов — там, куда он не водит экскурсии. И ещё дал телефон водителя с «Газелью». Валигулла — водителя нашего звали. Он нас всех, конечно, в себя влюбил. Девчонки от него не отходили — такой у него юмор был. Хохотали всё время. Так вот, Валигулла нас возил, пока у него отпуск был по ранению, выдыхал между госпиталями. Так-то он в части числился. Часть его в Грозном. Его оттуда мобилизовали. А когда ранило, контузию получил, перепонка лопнула в ухе. Сейчас должен сюда, в Питер, приехать. В апреле прямо. Ну, в общем, видишь, как получилось. Уехали в Дагестан, а от войны не уехали. И сейчас здесь снова встретимся.

Муслим дышит старательно. Ждёт развязку истории.

— Я сейчас на тебя смотрю и вспоминаю Валигуллу. Он мне сказал вот что: «Мужики — они на то и мужики, чтобы проходить через трудности. Нечего с ними цацкаться. У них внутри уже всё есть, чтобы справиться с любыми проблемами в жизни. Мужик, пока сердце бьётся, не имеет права сломаться. Он должен быть готов ко всему. Столкнётся с парализацией — должен ещё больше духом воспрять, чтобы выбраться из этой ямы. Ногу оторвало, руку, ухо — встал и иди. Мужик, когда отправляется на войну, должен быть готов к тому, что может всё случиться. Ослеп, оглох — живи дальше. Будь ещё сильнее, чем раньше. Ты мужик! Но есть и хорошие новости — мужик со всем справится. В него это Бог заложил.» Мне это Валигулла раза три повторил. И каждый раз спрашивал: «Как поняла? Приём!» И я смотрю на твой стержень, и узнаю твою дагестанскую ДНК. Как ты закалился со своими ранениями.

— Так и есть, — кивает Муслим. — Так и есть. Тут в госпитале много времени, Ир. И я всю свою жизнь пересмотрел. И понял, для чего мне Бог второй шанс дал. Вторую жизнь. Я мало времени уделял жене, детям. Маме мало внимания давал. Поездки, командировки всё время… Сейчас звоню матери каждый день, уговариваю переехать к нам в Подмосковье.

— А мама что говорит? — спрашиваю я.

— А мама отказывается. «Нет, — говорит, — сын. Я тут буду. Тут я родилась. Тут дом. Тут все нас знают. Тут соседи. Тут друзья».

— С кем она там?

— Сестра у неё была, покойная теперь. У сестры остался сын-инвалид. Вот мать живёт с этим мальчишкой, ухаживает за ним. Тринадцать ему.

— Левая рука у тебя под счастливой звездой родилась, да? — говорю я, расслабляя руку. — Её не задело.

— Да, единственная целая конечность.

— Всё потому, что слева был шеврон на кителе?

Муслим усмехается.

На аватарке он в военной форме. С целыми руками. Ногами. С сердцем. И слева на рукаве шеврон: «Они сдохнут, а мы в рай».

— Такая история, — говорит. — Эту нашивку мне парнишка приклеил на рукав. Молодой. Двадцать три года. И в прошлом году он, прямо оттуда, строевым шагом напрямую в рай.

Я киваю. Не могу вспомнить, что говорят о воинах, которые напрямую в рай. Лёгкой дороги? Мягкого облака? Помоги, Господь? Ах, да. Упокой, Господи, душу молодого воина, отдавшего жизнь за Россию и други своя.

— Как его звали?

— Филипп.

Упокой, Господи, душу Филиппа. И прости ему все прегрешения, вольные и невольные.

Мы молчим.

Я всё думаю о шевроне.

В голове едет поезд.

Вагоны сами собой отстукивают войну: «Они сдохнут. А мы в рай. Они сдохнут. А мы в рай».

Мимо нас полустанками проносится Россия. Над ней синее-синее небо. Где-то там Филипп. Прямо в раю. Я хочу его обнять и поблагодарить. Незнакомого мне Филиппа.

Он смотрит оттуда пристально на меня. И улыбается. И я возвращаюсь к Муслиму…

— Что с ногой? — спрашиваю я, кивая на забинтованный сапожок.

— Ампутировали три пальца. Вчера была операция.

— Болит?

— Нет. Всё хорошо. Делай.

Я делаю. Всё, что нужно. Вспоминаю Джебраила. С которым полтора года назад познакомилась в госпитале. Он тоже был из Дагестана. И я спросила его: «Кто ты по национальности?» И он тогда сказал: «Русский я. Русский. За Россию воюем».

Муслим, видимо, тоже русский. Сейчас проверим.

— Как ваш национальный суп называется, Муслим?

— Шурпа?

— Нет, с жареной бараниной.

— А, это не наш, — улыбается Муслим. — Я аварец, у нас такое не варят. Это в другой национальности.

— Табасаранцы варят. Вспомнила. Базбаш.

— Ну да. У нас только чуду пересекаются, это национальные пироги всех дагестанцев.

— Жена научилась у тебя печь чуду? — спрашиваю.

Я видела жену Муслима. По ней понятно, что она не из Дагестана. Русское лицо.

— Конечно, научилась. Что там учиться. Мы с ней десять дней встречались. А потом я говорю — или женимся, и ты моя жена, или я тебя знать не знаю. Она обалдела, конечно. Но поженились. И она быстро научилась чуду печь.

— Слушай, — говорю, — эти ваши дагестанские чуду — это, конечно, что-то. Секрет роскошной задницы, а не чуду. Они должны быть на всех рекламных проспектах и на флаге Дагестана. Мы с подругами две вещи в Дагестане делали нон-стопом — ели чуду и ходили по горам. В итоге я на себя до сих пор налюбоваться не могу.

— Ну да, — улыбается Муслим. — Если есть чуду и ходить по горам, то успех будет. В моем детстве обычно по горам ходили за овечками, за баранами, а не чтоб красивую задницу заработать. Но у вас тоже хорошо получилось.

Молчит. А после переводит тему:

— В общем, научилась моя жена печь чуду. А я перевёз её родителей из Донецка. Она у меня донецкая. Вот за её родину и воюем.

— Тебя откуда везли после ранения?

— Из Бахмута.

— В Рюмке оказывали первую помощь?

— Нет. Сказали, слишком тяжёлый. Что-то сделали там, в Бахмуте прямо, не заезжая в Рюмку, и отправили в аэропорт прямиком. Чтоб уже спасали здесь.

— Спасибо им, что спасли.

— Спасибо, да, — кивает Муслим.

Дышит.

— Как ты? — говорю, заканчивая массаж.

— Спасибо, — кивает Муслим. — Хорошо. Отпускает.

Муслим осторожничает со мной. С моей коллегой Женей пару дней назад он был более откровенен. И даже пригласил её в ресторан. Праздновать его выздоровление. Когда всё закончится.

— Жена не заревнует? — уточнила Женя.

— Нет, — сказал Муслим, — жена не будет против. Как она может быть против? Она же видит, что вы для меня делаете.

— Как нога, которая после операции?

— Знаешь поговорку: «Как два пальца об асфальт?». Это теперь про меня. У меня там ровно два пальца и осталось. Всё нормально. Не дёргает. Спасибо вам.

Я киваю Муслиму. Я знаю правду. Ту правду, которую он не стесняется говорить Жене. Муслим знает её на неделю дольше меня. И доверяет ей больше, когда говорит: «Жень. Буду требовать ампутации. Я на эту ногу всё равно наступить не могу. Страшные боли. Пусть ампутируют. А там — научусь ходить на протезе, и обратно. К парням».

Я мою руки. И перехожу к Павлу. Вероника работает с Евгением.

Павел ранен год назад. В апреле. Две дочки у него. Смешные бусины с косичками в разные стороны.

Осколки прилетели в оба колена. С тех пор Павел больше не вставал на ноги. Не заживает рана в одном колене. Сочится лимфа из шва.

А импланты можно ставить, когда всё затянется.

— Устал? — спрашиваю.

Он нехотя кивает:

— Если честно, да.

И тут же останавливается. Вспоминает: у него внутри есть всё, чтоб выстоять. Мы с Муслимом громко обсуждали Валигуллу. И его принципы.

— Знаешь, — говорит Павел. — Я из Оренбурга. Там вроде всё хорошо. Пока спокойно. А родители под Оренбургом. И их уже топит. Наводнение. Эвакуация. А я тут. И ничем не могу помочь.

— Закрывай глаза, — говорю я. — Чтобы ты не напрягался от боли, когда видишь, что я делаю. И вот сейчас не думай ни о чём. Если сможешь. А лучше — думай о чём-то хорошем. Что дочки рядом. И надо бы им косы заплести. Но необязательно.

Павел послушно закрывает глаза. Я расслабляю его тело.

— Мне, правда, с закрытыми глазами легче, — говорит Павел.

И спустя пару минут, кажется, засыпает. Дыхание ровное. Глубокое.

Я работаю с ногами, на которых Павел не стоял больше года. Они потеряли мышцы и силу. Но всё вернётся. Всё обязательно вернётся. Просто надо жить дальше. Делать, что должно. Верить в Победу. И всё вернётся.

Евгений рассказывает Веронике свою историю. Я смотрю на него и понимаю — обошлось. Руки-ноги на месте. Левая нога переломана в голени в двух местах. Срастётся. Будет лучше прежнего.

— Я из Крыма, — говорит Евгений. — Десять лет в браке. Когда увидел, как по Крыму летят ракеты — в ту сторону, где была жена, не смог оставаться дома. Сказал себе — буду защищать свою женщину. Не смогу быть в стороне. Подписал контракт, вернулся, а жены нет. Дом пуст. Вещей тоже нет. Жена объявила бойкот и с тех пор не разговаривала. Я не знаю, что случилось. Что именно её ранило. С чем она не смогла смириться. Через четыре дня я ушёл на войну. Защищать ту, которая отвернулась. Знал, куда иду. Служил в МЧС. Всё понимал. Через месяц ранило. Легко отделался. Конечно, предстоит реабилитация, но смотрю на других и понимаю: мне повезло. Вот только, как жить теперь, непонятно. Когда уходил «за ленточку», думал: бывает, вспылила, мало ли. Но там, на передке, чувства обострены. Я всё переосмыслил: там понимаешь, что предательству нет места. С этим невозможно жить. Она меня предала. Я теперь сам не смогу ей доверять и спасать брак не буду. На днях подаю на развод.

Вероника молчит. Работает с раненой ногой. И я молчу. Хоть и слышу весь разговор.

Колеса в моей голове отстукивают свой ритм: делай, что должно, будь, что будет, — вместе победим, вариантов нет.

Делай, что должно, будь, что будет, — вместе победим.

Я делаю, что должно. Мы идём с Вероникой домой и молчим. Будь, что будет. Вместе победим.

20 марта 2024 года