За тридевять земель

14

К вечеру две траншеи и линия дотов остались позади. Впереди, слева, виднелось польское местечко. А еще ближе по взгорку, поросшему кустарником, змеилась траншея.

Атаковали с хода. Немцы встретили стрелков плотным настильным огнем, и роты залегли. К этому времени землю уже накрыла ночь. Темная, беззвездная. Из штаба полка пришел приказ: окопаться, накормить людей.

Кухни подъехали к самой опушке. В морозном воздухе поплыл запах лаврового листа и свиной тушенки. От рот к лесу потянулись стрелки. Впереди старшина, за ним несколько солдат. У каждого в руках по четыре котелка. Одна такая группа проходила в двух шагах от разведчиков, и Груздев пересчитал стрелков: одиннадцать. Если учесть, что котелок на двоих... Тяжело вздохнул и почему-то вспомнил Васькова: наверное, так и стоит в ночи, один на один со всем полем.

Алябьев сказал:

— Ну, а мы как, святым духом?

Груздев встал:

— Марьин и Кирсанов, за мной.

Они долго искали штабную кухню и, не найдя ее, подошли к одной из батальонных. Тут негусто толпились стрелки. Угрюмые, молчаливые, придавленные той тяжелой усталостью, которая видна и в опущенных плечах, и в вялых движениях, и во всем облике человека, ставшего вроде и ростом поменьше. В темноте кто-то в кубанке, скорей всего старшина батальона, бодро, излишне бодро, сказал:

— Третья рота, подходи. Сколько?

— По строевой записке сто двадцать.

Голос негромкий, осипший, как бы надломленный. Это, наверное, старшина роты.

— Сто двадцать было утром, а сейчас?

И тут же, теперь уже тихо:

— Получай, сколько унесешь.

Груздев по своей привычке анализирует, считает. Сто двадцать... Значит, потеряна четвертая часть роты. В первый же день. В этом есть какая-то немыслимая закономерность. Так бывает почти всегда. В первый день наступления — самые большие потери. Завтра они будут поменьше. Потом еще меньше. Но зато стрелки, которые уцелеют, — станут почти неуязвимыми. Они будут идти до самого конца наступления. И в этом тоже своя закономерность. Кирсанов трогает Груздева за руку:

— Помкомвзвода, наша кухня приехала. Вот она, возле кустов.

Справа, у самой земли прошумела трескучая пулеметная очередь. Красно-зеленая трасса прочертила темноту и унеслась в глубину леса. Кто-то там вскрикнул.

Потом громко позвали:

— Санинструктор! Где санинструктор?

Дважды повторенное слово острым толчком отозвалось в сердце Груздева. Он почти вслух сказал: «Оля». Она где-то рядом, совсем близко. Может быть, даже в этом лесу.

А Кирсанов снова тронул его за руку:

— Автоматчики уже получают. Пошли.

И они зашагали к кухне.

Когда возвращались, Кирсанов на ходу жевал хлеб, говорил:

— И что это сегодня мне так есть хочется?

Марьин рассудительно заметил:

— С утра не евши.

Потом прибавил:

— А тебе сейчас надо через кажные два часа.

— Почему?

Оказывается, Марьин умел шутить.

— Ты же нарожденный.

— Как ты сказал?

— Нарожденный. Ну, сказать по-другому — именинник.

— А... Новорожденный. Ты перепутал. Сегодня именины у моей мамы.

— А я думал, у тебя. Давеча говорили... Значит, не расслышал.

И снова рассудительно:

— Пока есть время, жуй хоть цельный час.

Но часа у них не оказалось. Их уже ждал младший лейтенант Семиренко.

— На ужин десять минут. Потом все ко мне.

В штабе полка ему уже поставили задачу: определить вражеские фланги, найти стыки. Майор Барабаш так и сказал: «Сплошной обороны у немцев сейчас нет. А где у них разрывы, ты, Семиренко, доложишь мне через два часа».

Действовали двумя небольшими группами. Одну из них возглавлял Груздев. Вместе с ним были Алябьев и Кирсанов.

Проваливаясь в сугробы, они быстро шли вдоль опушки леса, позади своих окопов. В сгустившейся мгле снег под ногами казался синим, а дальше, там, где находилась немецкая траншея, он сливался с темнотой ночи и был почти черным. Но вот взвивалась ракета. Она мягко вспарывала небо, озаряла поле холодным светом, и тогда было видно, что снег все-таки белый и везде одинаковый.

Рассыпая искры, ракета гасла, и тотчас темноту прошивали пунктирные линии трассирующих пуль. Они вспыхивали там, на черной полосе снега, и с шумом уносились в лес. Траншею не было видно, но эти трассы и пляшущие огоньки выстрелов четко обозначали ее линию.

— Тут нормально, — говорил Груздев и шел дальше.

Поле было ровным, его сглаживала дымка. Но вот в одной из ракетных вспышек он заметил справа острый угол лесного мыса, подступающий, наверное, к самой немецкой траншее. Прошли еще немного и залегли.

— Алябьев, узнай, какая здесь рота.

Пока сержант ходил к стрелкам, Груздев ощупывал взглядом передний край, вслушивался в звуки редкой перестрелки. Теперь мысок был напротив него. Он довольно ясно вырисовывался на фоне неба. Слева вспышки выстрелов были частыми, густыми и близкими. Справа же они загорались как бы в глубине обороны. Казалось, будто оттуда стреляют через голову немцев, находящихся в первой траншее. Потом Груздев заметил трассу, которая ушла куда-то в сторону. Вправо. Еще одна. И тоже вправо. Еще... И все из разных мест. И с рассеиванием.

Вернулся Алябьев:

— Здесь девятая рота. Фланговая. Говорят, что справа соседа нет, сильно оторвался. Они поэтому и оттянулись немного.

— По-моему, у фрицев тут тоже разрыв. Только еще правее. Видишь, куда они стреляют? Я думал, что из глубины. А у них фланг загнут. Обойдем лесок и там пощупаем. Где командир роты? Надо предупредить, что будем действовать рядом с его участком.

Когда они передвинулись еще дальше, у Груздева уже не осталось сомнений: стык найден. И даже не стык, а настоящая брешь.

Кирсанов шепотом спросил:

— А если это у них такой поворот траншеи? Может быть, она идет вдоль леса?

Алябьев повернулся на бок, так, что под ним скрипнул снег.

— Тут гадать нечего. Полезем и узнаем.

Груздев, не отрывая взгляда от леса, сказал:

— Кирсанов говорит дело. Но это ничего не меняет. Тут фланг, и он загнут. Надо только выяснить, что у них вдоль леса — окопчики или траншея. Может быть, они тут немного отошли. А правее все-таки разрыв. И отсюда видно — ни одной вспышки.

Помолчал и другим тоном закончил:

— Ты, Алябьев, идешь к лесу. Я — вправо: устанавливаю ширину разрыва. Ты, Кирсанов, выдвигаешься вот к тому кусту — смотри левее — и ждешь нас. Через сорок минут, если мы не вернемся, возвращаешься во взвод и докладываешь обстановку.

Вначале они шли, пригнувшись к земле, потом поползли и быстро потеряли друг друга из виду.

Ползти по снегу всегда неудобно. Если даже он твердый, утрамбованный временем, зализанный ветром. А тут, на опушке леса, снег был рассыпчатым и скрипучим. Когда ракеты гасли, Груздев становился на четвереньки — так он передвигался быстрее. Но вот снова вспыхивал свет, и приходилось ложиться.

Острый угол лесного мыса медленно отступал влево. Теперь Груздеву хорошо была видна крайняя огневая точка — пулемет. Немцы то и дело прочесывали огнем поле. Секанут и молчат, будто высматривают. Потом снова очередь. Груздев усмехнулся: этим огнем немцы укрепляют свой собственный дух. Ни больше, ни меньше. Они ничего не видят и стреляют вслепую. Очереди короткие, скупые. Значит, ко всему прочему у них и патронов не так уж много.

Его охватывает привычное дерзостное чувство. О противнике всегда нужно думать, что он умен и коварен. Но не следует переоценивать его.

Не меняя направления, Груздев продвинулся еще дальше. Вскоре пулемет остался слева и позади. Перед ним в десяти шагах был лес. Припорошенный снегом, он молчаливо стыл в морозном воздухе. Груздев дополз до первых сосен — ни траншеи, ни окопов. Это было странным.

Передвинулся еще правее и оказался на поляне. И тут он понял, в чем дело. Это была не поляна — болото. Как видно, немцы рассчитывали на то, что русские пойдут в наступление, по крайней мере, весной. Тогда, конечно, никто через болото не прошел бы. Но теперь оно замерзло и не могло служить препятствием. Впопыхах, при отступлении, они не учли этого. Сказалась немецкая педантичность: в случае отхода такой-то полк занимает оборону там-то и там-то. Вот и заняли. Но они очень быстро уяснят обстановку. Теперь дорога каждая минута.

Груздев встал, пересек болото и снова вышел к соснам. Где-то далеко-далеко гремела канонада. Это, наверное, на Пулавском, а может быть, даже на Радомском плацдарме. А здесь было тихо.

И вдруг совсем близко, за купой деревьев заплясали огоньки автоматной очереди. Вначале огоньки, потом послышалась густая дробь.

И снова лес погрузился в белесую дымку и умолк. Груздев немного выждал, повернулся лицом на восток и, почти не отрывая ног от земли, заскользил к полю. На опушке леса лег и пополз. Теперь все было понятным. Разрыв в немецкой обороне примерно до полукилометра. В него может войти весь полк. Надо спешить.

Он отполз еще дальше, приподнялся и, почти касаясь рукой снега, неслышно пошел по полю.

С низкого неба быстро оседал морозный туман. Воздух на глазах наливался матовой белизной. Дальний лес уже обволокся молочной пеной и, казалось, придвинулся ближе. Груздев пригнулся еще ниже: где-то рядом должен быть куст. В тумане уже ничего нельзя было рассмотреть.

У лесного мыса гулко заговорил крупнокалиберный пулемет. Ему ответил «максим». Длинно и четко. Теперь до своих было ближе, чем до немцев. Груздев решительно повернул вправо и тотчас увидел куст — сероватый шар на белом снегу. Сразу же заметил и человеческую фигуру. Подошел почти вплотную:

— Кирсанов, ты?

Отозвался Алябьев:

— Нет Кирсанова.

— Ушел?

— Нет. Я осмотрел все до того места, где мы разошлись. Вот его следы. Здесь он лежал. А рядом, видишь, что?

Груздев стал на колени. На снегу четко выделялись дырчатые отпечатки немецких ботинок, подбитых круглыми узорчатыми шпильками.

— Три пары. Их было трое.

— Пятеро... Двое прикрывали.

— Откуда ты знаешь?

— Я их видел.

— Что?!

— Я их видел.

— И ты ничего...

— Не кипятись, старшой. Это было там, возле леса. Я заметил их, когда они спускались в траншею. Но я не понял, в чем дело.

— Так... Там ты все равно ничего бы не сделал. Но Кирсанов. Может быть, они его не взяли?

— Здесь я облазил все. Его нет. Назад он тоже не уходил. Значит...

— Но там, когда они спускались в траншею, ты Кирсанова не видел?

— Нет. Я видел пятерых, но только немцев, — сами спрыгнули в траншею. Кирсанов не пошел бы. Его они могли нести. Но я не заметил.

— По их следу не ходил?

— Ходил. Он ведет к траншее.

— Так...

Алябьев обошел вокруг куста и снова остановился возле Груздева.

— Они подобрались к нему сзади. Кирсанов лежал впереди куста и не заметил. Наверное даже не оглядывался.

— Так...

— Я всегда ему говорил, что на нейтралке нет тыла.

— Так...

— Шляпа. Всю операцию испортил.

— Так... Что ты сказал?

— Теперь в этот разрыв входить нельзя.

— Почему?

— Они будут пытать Кирсанова, и он может сказать.

— А ты бы сказал?

— Я — другое дело. А он мальчишка. Не выдержит. У него еще не было ни одной раны. Он не знает, что такое боль.

Груздев посмотрел на Алябьева и, ничего не сказав, пошел вдоль переднего края. Не пригибаясь, в полный рост. Да, у Кирсанова не было ни одной раны. И он не знает, что боль страшна только в первое мгновение. Потом, когда ты стиснешь зубы, она начинает тупеть. Нужно только не ослаблять усилий. У тебя темнеет в глазах? Не отступай! Все равно не отступай! Если провалишься во мрак — это тоже победа. Боль сразу проходит. Потом, когда к тебе вернется свет, все начинай сначала. И ты выдержишь, все выдержишь!

Они минули окопы стрелковой роты и шли уже по лесу.

— А знаешь, Алябьев, я бы сейчас тебя ударил.

— За что? Я же ничего не мог там...

— Не за это. Там все было правильно. Но за Кирсанова... И ты, и я, и он прошли одну школу.

— На фронте он без году неделю.

— Эту школу мы проходили не здесь, а еще дома. Почему ты не веришь в его силы? Почему?

Алябьев молчал. Потом неожиданно опередил Груздева, повернулся к нему лицом.

— Бей.

Груздев рукой отодвинул его в сторону:

— За мной и бегом.