За тридевять земель

22

Груздев должен был считать себя счастливым. Медсанбат — это встреча с Олей. Но радости не было...

Повозки санроты покидали город последними. Они уже скрылись в мглистой дымке зимнего утра, а Груздев все стоял на дороге, по которой прошел его полк. Как трудно перейти сразу к этому новому своему положению. Так всегда. Все переживается как нечто новое. Только что ты стоял в общей колонне, в том строю, который уже давно стал твоей семьей... Изученные до мельчайших черточек лица, знакомые до самого сокровенного оттенка голоса... У тебя были свои обязанности — осмысленные, понятные, нужные.

И вдруг ничего этого нет. Ты еще на дороге, но стоишь сам по себе. Твои заботы больше не связаны с жизнью полка. В этом и состоит самое странное. Оно почти противоестественно и никак не может уложиться в сознании. Обращаясь к своим, только к своим делам, ты как бы уходишь из того нерасторжимого круга, который называется солдатским братством. Знаешь: иное сейчас невозможно. Знаешь, и все-таки чувствуешь себя в положении человека, с которым произошло что-то недопустимое.

Потом, если владеешь хоть одной рукой, лезешь в карман гимнастерки и вытаскиваешь розовую, плотной бумаги карточку. На ней твоя фамилия и номер полка. Они рядом, и это тебя немного смягчает. Уже спокойнее рассматриваешь рисунки. Их три. Совсем маленькие. Они расположены один под другим: солдат идет, солдат сидит, солдат лежит. Взгляд невольно задерживается на рисунке, обведенном кружочком. Ведь это ты. Лицо не твое. Фигура тоже не твоя, и все-таки это ты.

На карточке Груздева в кружок взят верхний рисунок: солдат идет. На языке санслужбы это означает, что ран-больной эвакуируется в тыл своим ходом.

Что ж, своим так своим. Впрочем, идти Груздеву никуда не надо. Полчаса назад хирург полковой санроты, осмотрев нарыв, сказал:

— Вскрыть надо. Можно и тут, у нас. Но все равно тебя придется отправить в медсанбат. Так лучше, уж там пусть все и сделают. Кстати, медсанбат скоро будет здесь.

Груздев уточнил:

— В этом городке?

— Да. Простая закономерность: там, где ночуем мы, на следующий день останавливаются они.

И еще спросил Груздев:

— А сколько времени нужно на лечение?

— Если все будет хорошо — не больше недели.

Целых семь дней...

Снежная пыль, поднятая на дороге полком, уже давно осела. Стих скрип колес. А он все стоял, мял в руке розовую карточку. Потом повернулся лицом на восток. Где он, медсанбат?

Странное и сложное чувство владело Груздевым. В сущности ему действительно следовало считать себя счастливым. Сейчас в город въедут санитарные автобусы и в одном из них Оля. Но радость все же не приходила — та полная, растворяющая заботы радость, которая подхватывает человека на свои могучие крылья и делает все легким и светлым.

Он поискал глазами дорожный столб. Его поблизости не оказалось. Груздев решительно шагнул к ближайшему дому. На его стук вышла женщина.

— День добрый, пани.

— Здравствуйте, товарищ. Милости просим.

Он удивился:

— Вы русская?

— Полька. Но я преподавала русский язык. До войны, до тридцать девятого года. Входите.

Женщина отодвинулась в сторону, шире распахнула дверь. Из глубины дома послышалась мелодия. Она была до боли знакомой и очень светлой, насквозь прозрачной, как чистая соловьиная трель. Вначале показалось: голос девичий. Но в мелодию сразу же влились новые звуки, и Груздев понял: скрипка.

— Входите, проше, пан.

Он посмотрел на женщину и только тут заметил, что она уже немолодая. У нее светлые пышные волосы и в них... живая алая роза.

— Спасибо, пани. Не буду вас беспокоить. Я хотел бы задать вам один вопрос.

— Пожалуйста, товарищ.

— Скажите, сколько километров отсюда до Германии?

— Но может быть, вы все-таки войдете?

— Нет-нет. Мне нужно быть возле дороги. Я ожидаю своих.

— Вы говорите: до Германии. А какую границу имеете в виду?

— Старую, конечно. Ту, что была до войны.

— До старой границы километров двести.

— И там начинается Германия Гитлера?

— Да. А если говорить об исконных польских землях, тогда до границы будет больше.

— Но война начиналась...

— Примерно в двухстах километрах отсюда.

— Спасибо, пани.

— Может быть, все-таки зайдете, выпьете горячего кофе?

На плечах у пани серый платок. Но он уже совсем белый — с неба мягко падают пушистые хлопья снега. Волосы стали еще светлее. И только роза все такая же алая — как будто ее жар без остатка поглощает снежинки. А из глубины дома льется все та же до боли знакомая мелодия.

— У вас, наверное, какой-то праздник?

Она улыбнулась, и теперь Груздеву показалось, что эта женщина, пожалуй, совсем молодая — просто вначале он не рассмотрел ее.

— О, сегодня нельзя не радоваться. Мы так долго ждали... Это — первое утро, которое мы встречаем без страха. За последние пять лет муж в первый раз взял в руки скрипку. Он играет для вас. Входите, милости прошу.

— Спасибо, пани. Мне нужно быть на улице.

И почему-то посмотрел на розу.

— Какой красивый цветок! Зима, а он...

Пани, словно что-то вспомнив, подвинулась к двери:

— Подождите.

Он еще не успел понять, в чем дело, а она уже снова вышла на крыльцо и протянула ему розу — такую же, какая была в ее волосах.

— Их у нас две. Наши, домашние, расцвели сегодня утром. Их две, и эта ваша.

Левая рука у него была на повязке, и он взял цветок правой и, сам не зная почему, поклонился.

Молча отошел к калитке и оттуда сказал:

— Спасибо.

Он уже вышел на дорогу, но в нем еще долго жила мелодия. И она будила силы и что-то возвращала ему.

Посмотрел на тугие, алые лепестки розы... Он по-прежнему держал ее в руке.

Итак, двести километров. Три — четыре дня хорошего марша. Можно еще успеть. Глянул на левую руку. Боль, кажется, утихла. Конечно, можно. Нет, ему совсем не нужна неделя. Вы, товарищ военврач, не знаете Груздева. Там, где другому требуется семь дней, ему хватит и трех. И снова зашагает старший сержант Груздев во главе колонны. Зашагает и первым ступит на ту рыжую, холодную землю, к которой он шел более трех лет. Но где ж он, этот медицинский санитарный батальон? И где ты, родная и долгожданная? Где ты, Оля?

Мимо шли два раненых. Один тяжело опирался на винтовку. На правой ноге обмотка у него снята и поверх пухлой бинтовой повязки намерз кровяной пластырь. Глаза солдата удивленно смотрели на цветок в руках Груздева.

— Роза? Ишь ты...

Груздев ничего не сказал, отошел к забору. Кроме трех старых справок о ранениях, другой подходящей бумаги в карманах не нашлось. И он бережно завернул цветок в справки и положил его за пазуху.

— Сейчас будет маленький укол.

Это сказал хирург — высокий плечистый капитан с оголенными по локоть, очень сильными руками.

— Еще один.

Груздев их почти не чувствовал. Он лежал вниз лицом, вытянув левую руку вдоль доски, закрепленной поперек операционного стола. Хирург колол еще и что-то говорил, но Груздев не вслушивался в слова, потому что в таких случаях — он знал это по опыту — они не имели никакого значения. Военврач разговаривает для того, чтобы отвлечь от боли. Но и он, этот хирург, тоже не знает Груздева. Разве это боль? Ему приходилось терпеть и не такое. Впрочем, и операция самая пустяковая.

Груздев не вслушивался в слова, но каким-то вторым слухом следил за интонацией. К концу операции у хирургов в голосе всегда появляются бодрые нотки. Их пока еще нет. И Груздев терпеливо ждал, а сам мысленно был на улице, в снежной пыли, взметаемой санитарными автобусами. Женщина-военфельдшер, которую он прежде встречал на плацдарме, въехала в городок в одной из первых машин. Она узнала его сразу:

— Вы ранены, Толя?

— Ничего особенного. Оля с вами?

— Конечно, с нами. Но она будет позже.

И как там, в лесу, прищурила глаза.

— Значит, скоро будет?

— Скоро.

— Тогда я подожду здесь.

И отошел к каменной ограде.

Чуть позже она разыскала его и отвела в операционную. Снизу вверх посмотрела на него и неожиданно сказала:

— А знаете, вы с Олей похожи друг на друга.

И вздохнула.

...Хирург что-то говорит сестре. Громко и весело. Значит, все. Груздев поднимает голову. Сестра уже накладывает повязку.

— Ну как? — спрашивает Груздев.

— Сейчас, родной.

Груздев кивает сестре и смотрит на капитана.

— Как... в смысле выписки? Скоро?

Капитан смеется:

— Однако ты, брат, прыткий. Не все сразу. Поживем — увидим. А пока давай в роту выздоравливающих.

Рота выздоравливающих размещалась в соседнем доме. Но это только одно название: рота. На самом деле не было никакого подразделения. Около двадцати легко раненных и при этом самых свежих. На всех — один военфельдшер, чуть ли ни семидесятилетний лейтенант Петушков. Маленький, сухонький, с огромнейшей кобурой на боку. Плечи у него обвислые, спина согнута в дугу, и от этого он кажется еще меньшим.

Перед лейтенантом — санитар. Молодой, ладный и крепкий. Наверное, он в чем-то провинился. Военфельдшер отчитывает его тихо и сердито, но, заметив Груздева, повышает голос:

— Ты как стоишь? Никакой выправки.

И неожиданно предлагает:

— Стань так, как я стою!

Санитар подмигивает Груздеву, вытягивает вперед плечи, горбит спину и всем своим видом показывает, что он бы и рад быть похожим на командира роты, но это у него — видит бог — не получается. А лейтенант настаивает:

— Стань так, как я стою!

Но в голосе нет злости. Сердитость напускная, какая бывает только у добродушных стариков. И это трогает Груздева, и он вскидывает к виску руку, четко докладывает:

— Старший сержант Груздев прибыл в ваше распоряжение.

— Разведчик? — спрашивает лейтенант, оглядывая не столько самого Груздева, сколько его белый маскхалат.

— Разведчик.

И повторяет:

— Прибыл в ваше распоряжение, товарищ лейтенант.

Наверное, это нравится старику, он неожиданно выпрямляется и победоносно смотрит на санитара, как бы говоря: «Далеко тебе до этого парня».

И снова сгорбившись и, наверное, тут же забыв про санитара, говорит Груздеву:

— Ты это вот что... Будешь у меня старшим...

— Так я ж не надолго, товарищ лейтенант.

— А тут никто не задерживается. По всей Польше свои роты оставляем.

Груздев не понял:

— Какие роты, товарищ лейтенант?

— Свои. Транспорта не хватает. Увезти с собой не можем. Вот и оставляем. Завтракал?

— Так точно.

— Ну, ты это вот что, располагайся.

— Мне бы, товарищ лейтенант, надо навестить землячку, здесь она...

— А ты навести, — соглашается лейтенант, ни о чем не спрашивая, и тут же идет к воротам.

Санитар кричит ему вслед:

— Анисим Петрович, а вы сами-то завтракали?

Лейтенант не отзывается, машет рукой, словно говорит: «А это не твое дело», и, сгорбившись еще сильнее, выходит на улицу.

Груздев сухо замечает:

— Ну и дисциплина у тебя, санитар. Посмотреть на твою стать, так...

Парень обижается:

— Какой я санитар! По несчастью. Сперва раненым был, лечили тут, а потом братом-сестрой сделали. Нет у них такого права. Прошу, чтобы в часть отправили, а они держат. Анисим Петрович обещал помочь, да пока ничего... А ты из полковой?

— Из нее.

— Я тоже. Только из другой дивизии. В ваш медсанбат случайно занесло.

Груздев другими глазами смотрит на парня.

— В разведке давно?

— Считай, год.

— Как твоя фамилия?

— Сидоренко.

— Так не вешай головы. Вместе отсюда уйдем.

Парень оживляется:

— А как?

— Сходим к начальству. Подожди немного. В наш полк пойдешь?

— В любой. Лишь бы на передок. И так уже сколько каши зря съел.

— Тут тоже кому-то надо. На войне, брат, не выбирают. Ты санинструктора Краеву знаешь?

— Это какая же?

Груздев не знает, что сказать. По улице идет не то строй, не то толпа поляков. Полушубки, широкие и короткие пальто, фуражки с наушниками. За спинами мешки.

— Чего это они?

— В польское войско. В каждом городке вот так. Крепко им насолил Гитлер. Валом идут в армию. А Краеву я, кажись, знаю. Это не та, что на эвакуации?

— Она.

— Такая всегда серьезная?

— Раньше была другая.

— Землячка? Это ты про нее? Машины ихней что-то не заметил. Видать, в госпиталь пошла. Мы сюда, а она в госпиталь. На том автобусе тяжелых возят. Должно быть, скоро вернется. Да я вот узнаю.

До самого вечера простоял Груздев во дворе, глядя на дорогу. По автостраде катили грузовики и повозки, громыхали на бетонных плитах танки и самоходки, а санитарный автобус все не появлялся. Было уже совсем темно, когда к нему подошел Сидоренко:

— Тебя военфельдшер спрашивает. Нет, не Анисим Петрович, а лейтенант Тюльпанова. Пойдем.

Тюльпанова вышла из операционной в халате. Теперь она казалась совсем тоненькой.

— Знаете, Толя, должна вас огорчить. Только не пугайтесь, ничего серьезного. Сейчас пришел «студебеккер» — в госпиталь на нем ездили. Так вот, санинструктор говорит, что автобус наш сломался — что-то с мотором там. Короче говоря, Оля сегодня не вернется. Они заночевали в городке — километров сорок отсюда. Завтра приедут.

А на следующий день... Еще на рассвете медсанбат свернулся и двинулся на запад. Остановились в городке, который мало чем отличался от многих других, виденных Груздевым за время наступления. Такие же неширокие улицы, островерхие башни и башенки, флаги на домах — белые с красным.

Как и накануне, Груздев не уходил от дороги. Теперь все в нем жило ожиданием. Каждая новая машина, которая показывалась на автостраде, заставляла сердце биться сильнее. А мысли, они все время были с нею, с Олей. Но странно, он совсем не вспоминал прошлого, точно там ничего не было. Оля виделась ему в шинели, в военной ушанке. На плечах погоны. Вот она выходит из машины, вот идет к нему навстречу, вот протягивает руки... Глаза улыбаются. Милые, зеленые-зеленые. Он слышит ее голос — чистый, звонкий... Она говорит... Что она говорит?

Это было настоящее, и оно сразу же уводило в будущее. Не в завтрашний день, а в то, что наступит потом. Но почему-то и там Оля была в шинели. И обнаружив это, Груздев удивился. Себя он тоже видел в шинели. Только уже без автомата.

— Груздев?

Он обернулся. Рядом с ним стоял лейтенант, командир взвода автоматчиков из полковой роты. У него перевязана голова, поверх бинта чудом держится шапка.

— Салют, Груздев.

Лейтенант хотел улыбнуться и только скривился от боли.

— Где тут лечат? Бинт присох, мозги набекрень. И вообще горького хочется. У тебя спирта нет?

— Нету. Но можно поискать. Вы сходите на перевязку — это вот в том доме, а я...

— Поищи, Груздев, поищи. Повод есть выпить.

Он прикрыл глаза, наверное, пережидая боль, и не поднимая головы, тихо сказал:

— Саню наповал.

— Какого?

Лейтенант, наверное, не расслышал:

— Подумать только! Саню... В школе, в училище, в резерве, в полку — везде были вместе. А тут врозь... Нету больше Сани... Семиренко.

Груздев обеими руками сдавил ему плечи. Левая ладонь отозвалась болью, но он не опустил ее, а сжал в кулак, сжал так, что на повязке проступила кровь.

Он действовал, как в бою. Мысли совершали свой стремительный круговорот где-то там, в глубинах сознания, а на поверхность выносились, обретая словесную оболочку, только решения. Короткие и четкие. Прежде всего — к Анисиму Петровичу.

— Я должен вернуться в полк.

— Это если вам позволят.

Груздев не спорил, не уговаривал. Требовал:

— Выписывайте.

— Ну?!

Это прозвучало насмешливо. Сейчас лейтенант рассердится, махнет рукой и уйдет: не раз слышал такие разговоры. Но он все стоял и смотрел на Груздева серьезно и спокойно, словно ждал еще каких-то слов. И Груздев заговорил:

— Вчера погиб командир. Заменить не так-то легко. Особенно сейчас, в наступлении. Я должен... В Германию входим.

Лейтенант слушал и кивал головой.

— Германия. А как же рука?

— Вы посмотрите, она уже...

— Германия... Главный твой козырь, разведчик, не в этом.

Неожиданно выпрямился:

— Пойдем в перевязочную.

И пока шли, старый фельдшер говорил, как бы размышляя вслух:

— Германия... Век бы ее не видать. Не в ней дело.

И через несколько шагов:

— Германия близко, Россия — далеко... А люди — вот они, все тут...

В перевязочной дежурила Тюльпанова. Ее маленькие руки были подвижными и ловкими. Она наклонилась, и прядка волос упала ей на лоб. Светлая, легкая, такая же, как у... Груздев отвернулся: ничего, Оля, ничего. Так надо, так надо.

А Тюльпанова уже сняла повязку.

— Рана хорошая... Чистая. Вот как у нас! Через недельку и повязку можно будет снять.

Анисим Петрович из-под кустистых бровей стрельнул глазами в Груздева и ничего не сказал. А когда вышли, остановил его.

— Подожди.

Вернулся через несколько минут, протянул пакет.

— Возьми. Тут мазь и бинты. Сделаешь перевязку послезавтра.

Груздев положил пакет за пазуху, вытянулся:

— Спасибо, товарищ лейтенант.

Старик сгорбился и не спеша пошел к калитке:

— Еще неизвестно, кто кого должен благодарить.

Груздев опередил его.

— Но это не все. Выпишите Сидоренко. Он разведчик и уедет со мной. Если нужно, я схожу к начальству.

Лейтенант, не останавливаясь, махнул рукой.

— Бери.

Еще через несколько минут Груздев снова пришел в перевязочную:

— Передайте этот сверток Краевой. В нем мои письма. За всю войну. Ей написаны. И этот цветок...

Тюльпанова щурилась, рассматривая не столько сверток, сколько розу, и еще не понимая, что это значит, спросила:

— А вы сами, Толя.

— Уезжаю в полк.

Круто повернулся, шагнул к двери.