За тридевять земель

21

Ночью полк обошел Познань. В городе гремел бой.

Частые вспышки ракет, зарницы артиллерийских выстрелов полыхали в полнеба.

Полк уходил все дальше, на запад; пляшущее зарево отодвигалось, но не гасло. Позади оставался крупный гарнизон противника. Зато впереди ни огоньков, ни выстрелов. И это было непривычным.

Алябьев сказал:

— Вот уж действительно: ни фронта, ни тыла. А немцы где-то тут. Тут!

Дважды делали привал. Потом снова отсчитывали километр за километром, а противника все не было. Но он находился поблизости. И это чувствовал не только Алябьев. Такое трудно объяснить. По каким-то неприметным признакам складывается убеждение: враг рядом. Может быть, это один из тех инстинктов, которые приглушенными живут в человеке от самого рождения и обостряются, вступают в активное действие только на войне. Может быть, это — сложнейшая и еще необъясненная работа мозга. Что бы это ни было, оно не обманывало. Враг рядом!

Груздев оглянулся. Грохот боя доносился теперь с востока; город светился узкой полоской, придавленной к земле. Небо налилось темнотой и, отяжелевшее, опустилось к самым верхушкам сосен.

Наклонился к младшему лейтенанту:

— Может, выдвинем еще один головной дозор. Дорога все время в тени, ни черта не видно.

В первый раз они попробовали это прошлой ночью. Дозоры шли друг за другом. За ними — ядро взвода.

— Давай. Дистанция сто пятьдесят метров. Не больше.

И снова шли молча. Семиренко кивнул на руку:

— Все еще дергает?

— Прорвется! Шире шаг, славяне!

Семиренко посмотрел на Груздева, потом на дорогу и ничего не сказал. Серые бескрайние леса теснили автостраду справа и слева, а где-то впереди, во мгле, втягивали ее в себя и, может быть, растворяли в своем чреве.

Мгла и тишина — чужая и враждебная — настораживали и, казалось, пропитывали воздух тревожным напряжением.

Но ни смутное беспокойство, ни боль в руке не могли заглушить в Груздеве того нового чувства, которое поселилось в нем в эти последние дни. Оно жило рядом со всегдашними заботами, жило само по себе и охватывало его все сильнее. Тревожное, ожесточенное и радостное. Где же эта долгожданная черта, за которой начнется распроклятая земля? Он должен дойти до нее. Он должен дойти до этой окаянной земли.

— Как вы думаете, где сейчас Гитлер?

Младший лейтенант не успел ответить. В темноте, совсем близко, с треском вспыхнула двухцветная ракета и тотчас протарахтела автоматная очередь. Короткая, словно недоговоренная. Пули просвистели в стороне: стреляли не с дороги, а из леса.

Ракета погасла и в наступившей темноте разведчики быстро развернулись вправо и влево. Укрываясь за деревьями, они бесшумно двинулись вдоль дороги.

Груздев шел по кювету. Лес редел. Впереди была поляна. Чья-то тень мелькнула на полотне автострады. Наверное, кто-то из дозорных. Они скорее всего уже соединились. Но зачем же маячить?

К дозорным он подошел почти одновременно с командиром взвода.

Ефрейтор Лукашов доложил:

— Тут прогалина и на той стороне окопы.

Он говорил шепотом, и Груздев придвинулся к нему вплотную.

— Ракету пустили прямо с дороги, и я заметил бугорки. Окопчики. Точно! И тянутся через всю поляну. А стреляли слева. Голос еще слышал. Наверное, на автоматчика на того кто-то прикрикнул: мол, чего торопишься!

— Сколько до них?

— Метров сто пятьдесят.

Груздев ждал, что скажет младший лейтенант Семиренко. Прежде всего, конечно, надо просигналить полку и отойти. Обычный заслон. Ну, а если...

— Надо выявить фланги.

Младший лейтенант повернул лицо к Груздеву:

— Пойдешь вправо, через лес. Я действую слева. А ты, Лукашов, иди навстречу полку. Доложи, что фланги мы обозначим ракетами: красная и зеленая.

И снова Груздеву:

— Как рука? Может, Алябьев поведет?

Груздев молча поднял руку, он и сам не заметил, когда выпростал ее из косынки. И удивительно: боли не было. Так, какая-то тяжесть на ладони.

— Ну, давай. Просигналишь вслед за мной.

Они отползли назад и разошлись в разные стороны.

Задача эта была не так уж проста. Определить фланг, когда противник ведет огонь и этим невольно показывает линию своей обороны, — это одно. И совсем другое сделать то же самое, когда враг молчит, затаившись в темноте ночи. Еще хуже, если времени в обрез. И все-таки задачу надо решить. На то ты и разведчик, чтобы в любой обстановке знать абсолютно достоверно: где противник и что он делает.

Каждый боевой приказ, который отдается стрелкам, имеет пункты, строго регламентированные уставом. А начинается он с ответа именно на этот короткий вопрос: где противник и что он делает? И такой ответ должен приготовить разведчик. В сущности, он первым начинает и маленькие бои и большие сражения.

Груздев остановился в тени широкой ели. В нескольких шагах от него в белой мгле лежала поляна. Дальше темнел лес.

Алябьев спросил:

— Обстреляем?

Это было самое простое решение. Но тогда полк утратит такое преимущество, как внезапность. На дороге немцы могли и не заметить дозорных. Так, что-то показалось — и все. Ну, а если даже и обнаружили их, им еще ничего не ясно. Два человека. Кто они? Жители, дезертиры или отбившиеся от части солдаты?

— Огня не открывать. За мной!

Он повернул вправо и пошел вдоль кромки леса.

В поисках решения Груздев всегда ставил себя на место врага: предусмотрительного, видавшего виды, хладнокровного. Вначале он обдумывал задачу за немца, потом за себя. Это была привычка, и она вступала в действие сама собой. Еще там, на дороге, он понял, что немцы прикрывают только автостраду. Именно поэтому они выбрали для обороны такое место: поляна хорошо просматривается и насквозь простреливается. И совершенно ясно, что в этом случае надо, не очень удаляясь от дороги, протянуть окопы по западному краю поляны, а фланги загнуть назад — русские могут обойти. Можно, конечно, поставить в лесу минные поля. Но времени на это наверняка не хватило.

Мысли текли ровно и быстро. Во всем теле Груздев чувствовал ту легкость, которая всегда приходила к нему вместе с ясностью и осмысленностью действий — единственно правильных, абсолютно безошибочных.

Он подвинулся к Алябьеву.

— Ищи на снегу следы. Скажи Булавину.

В последний раз метель была три дня назад. Если следов нет, значит, немцы сюда не выходили.

Когда поляна осталась слева, он лег и подполз к самой опушке. Во мгле смутно вырисовывался бугорок бруствера. Это и был крайний окоп.

Груздев снова углубился в лес, вытащил из-за пояса ракетницу. Надо продвинуться еще дальше, заглянуть в глубину обороны.

Мертвая тишина сковывала лес. Но теперь она была понятной и уже не казалась враждебной. Они бесшумно скользили в ней, чувствуя ее всем своим телом.

За ельником открылась еще одна поляна — совсем маленькая. В центре ее что-то чернело. Кажется, огневая позиция. Минометный окоп. Конечно, минометный... Но Груздев не успел рассмотреть: за дорогой ночную мглу рассекла ракета. Красная. Сразу же, по ее следу взвилась зеленая.

Груздев вскинул руку. В яркой вспышке он увидел, как Алябьев и Булавин метнулись на поляну, но он не мог проследить за ними взглядом, потому что в ракетницу надо было заложить еще один патрон. Дважды грохнуло. Он выстрелил еще раз и услышал голос Алябьева:

— Старшой, сюда!

В зеленом свете ракеты Груздев заметил круглую огневую, миномет и возле него Алябьева и Булавина. Он скатился в окоп и упал на что-то мягкое и неподвижное.

Алябьев смеялся:

— Накрыли весь расчет. Весь!

И он начал считать.

— Раз-два... Тут еще двое.

Злое веселье Алябьева подхватило и Булавина:

— Весь. Двумя гранатами. А миномет целый.

Возле дороги густо трещали автоматы, в небе полыхали ракеты.

— Немцы!

Это крикнул Булавин. Но Груздев увидел их не сразу. Он смотрел в сторону дороги, а они показались сзади.

— Огонь!

Стреляли короткими очередями.

Немцы залегли. И тут же, обходя окоп, стали уползать влево и вправо.

Груздев крикнул :

— Булавин, к миномету!

Ефрейтор передвинул двуногу-лафет.

— Это мы сейчас. Мин тут хватит.

Но в нем все-таки жил бухгалтер.

— Старшой, на такое расстояние... Считай, не больше пятидесяти.

— А ты без счета.

— Как?

Груздев почувствовал, как его охватывает нетерпение.

— А так, Бухгалтер!

И подхваченный той силой — озорной и злой, — которую он всегда ощущал, когда попадал вот в такое крутое положение, может быть, самое последнее в жизни, придвинулся к миномету, крутнул ручку подъемного механизма.

— А так!

И нараспев:

— По гитлеровой хате...

Это уже когда-то было. Было! Под Мелитополем. Они вот так же оказались в тылу у немцев и захватили приземистую противотанковую пушку. Только тогда подавал команду сержант Седых: «По Микишкиной хате через Сонькины...» Дальше шло что-то очень похабное, и Груздев не помнил.

Теперь ствол миномета стоял почти вертикально. В сущности это огонь на себя.

— По гитлеровой хате...

Грохнуло прямо за бруствером.

Алябьев подхватил:

— Правее пол-лаптя!

Голос веселый, хмельной. А Булавин, словно подчиняясь команде, припал к прорези угломера.

Груздев опустил мину в ствол, и она с шумом ушла в небо:

— Выстрел!

— Старшой, фрицы с тыла! Справа тоже...

Теперь Груздев и Алябьев стреляли из автоматов, а Булавин крутил винт поворотного механизма, расширяя линию огня, и сам себе командовал:

— По гитлеровой хате...

Разрывы ложились совсем близко, осколки метались над головой, а они все стреляли и стреляли. И только когда в ельнике послышался размеренный треск пепеша, Груздев крикнул:

— Отбой!

Огонь быстро стихал. Слева за дорогой уже все смолкло. Груздев хотел вскочить на бруствер, оперся левой рукой о землю и вскрикнул то боли. Ладонь налилась чугунной тяжестью и горела огнем. Повязка с нее давно сползла и где-то потерялась.

Позже, когда они вышли на дорогу, он попросил у Алябьева пакет. Сержант включил фонарик. Нарыв захватил уже всю ладонь и в середине покрылся синеватым налетом.

Семиренко сказал:

— Останешься здесь и дождешься обоза. Утром — в санчасть или в медсанбат.