За тридевять земель

28

— За селом гул моторов!

Сидоренко, не отрываясь, смотрит в окно. На его лицо падает мутный предутренний свет.

— Что-нибудь видно? — спрашивает Груздев.

— Поле просматривается до самых домов. Никакого движения.

Голова у Груздева тяжелая, во всем теле вялость. Хочется закрыть глаза, ничего не видеть и не слышать. Но он превозмогает слабость, поднимается и тоже смотрит в окно. На стекле — мелкие капли дождя. Поле, наверное, совсем раскисло. Как там стрелки?

Этот фольварк полк занял незадолго до рассвета, после тяжелого боя, длившегося почти сутки. Двухэтажный дом, несколько кирпичных сараев, обнесенные высокой каменной изгородью... Бауэрское хозяйство.

Можно было продвинуться еще дальше, к селу, оно в полутора километрах от фольварка, но люди, спавшие в последний раз на той стороне Одера, падали от усталости, и было принято решение: остановиться и окопаться. Батальон веером развернул роты, полукругом прикрыв фольварк.

Для наблюдательного пункта Груздев избрал чердак дома. Это даже не чердак, а мансарда. Оштукатуренные стены, окна на все четыре стороны. Отсюда, как на ладони, стрелковые окопы. Они не более чем в ста шагах. Дальше до самого села поле.

Стрелки, наверное, спят. И окопались, конечно, мелковато. Сверху видны серые шинели и потемневшие от дождя плащ-палатки.

Но что же там гудит? Груздев распахивает окно. Тонкие и острые струи дождя секут по лицу, холод растекается по груди, доходит до кончиков пальцев. Груздев подносит к глазам бинокль, осматривает село. Оно вытянулось в две улицы. Красные кирпичные дома, в центре кирха. Гудит где-то за селом. В направлении кирхи. Может быть, тягачи? Гул неожиданно прервался и тут же снова пополз по земле. Но теперь правее, намного правее кирхи. Кажется, танки. Но еще неизвестно, куда они пойдут. На всякий случай нужно доложить.

Груздев берет телефонную трубку:

— Мне семнадцатого... Товарищ семнадцатый... Это не он? А кто?

Штаб полка — в подвале дома. Гул, наверное, и там слышен. Но это ничего не значит. Доложить нужно.

— За селом гудят моторы. Возможно, танки. Есть продолжать наблюдение!

Он ложится, говорит Сидоренко:

— Если что заметишь, сразу буди.

Но сон не идет. Если танки — стрелкам придется туго в таких окопчиках. А артиллерия почти вся на той стороне реки.

Неподалеку что-то тяжело рвется. Но Сидоренко молчит, и Груздев ни о чем не спрашивает. Если танки... Где это было? Кажется, за Невинномысской. Ну, конечно. В долине предгорной речушки. Справа и слева высокие берега. Там гудят танки. А они — остатки стрелкового батальона — внизу, на самом дне поймы. Наверху лязгает и грохочет. А они лежат, как в мышеловке. Ни артиллерии, ни противотанковых ружей. С ними был радист. Он развернул рацию, а себе места не находит. Топчется вокруг и как заведенный твердит позывные: «Сухари, сухари... я сахар! Сухари, сухари... я сахар! Я сахар! Даю настройку: раз-два-три-четыре...» И снова: «Сухари, сухари.... я сахар». Его никто не слышал. Сухари не отзывались. А он все свое: «Сухари, сухари... я сахар...» Помнится, командир взвода не выдержал: «Замолчи! От твоего сахара уже горько!» И скомандовал: «Гранаты в зубы, за мной!» Почему-то в зубы. И полез наверх. Груздев карабкался по береговому откосу вслед за ним, видел стоптанные каблуки его сапог и про себя повторял: «Горько-горка, горько-горка»... Других слов не было. Все казалось очень понятным. Но мозг требовал пищи. И он повторял эти слова. Они ему не мешали, как бы удерживали в том необыкновенном состоянии ясности. «Горько-горка, горько-горка»...

— Танки с фронта! Раз, два, три, четыре...

Груздев открывает глаза, переворачивается на живот, подвигается к окну. Сон пропадает моментально.

— Двенадцать танков с фронта!

Сидоренко докладывает подчеркнуто официально, хотя Груздев теперь все видит сам. Танки еще едва различимы. Показались только башни. Груздев до боли в пальцах сжимает бинокль. Все тело напрягается.

У соседнего окна лежат Алябьев и Булавин. Ефрейтор шепотом говорит:

— T-VI.

Сержант возражает:

— T-IV.

— «Пантеры», — настаивает Булавин.

Алябьев в рифму прибавляет словечко, наверное, только что придуманное и явно непечатное. Спохватившись, косо смотрит на Груздева, быстро отводит глаза и нарочито обстоятельно объясняет:

— У «пантеры» ствол длинный, целых пять метров, и скорость не та. А у этих пушки укороченные.

Танки все еще далеко, сквозь сетку дождя их рассмотреть трудно, но кажется, Алябьев прав. Атакуют T-IV, модернизированные.

— За танками пехота, — докладывает Сидоренко.

Груздев видит и пехоту. Маленькие серые фигурки. Он протягивает руку к телефону:

— Товарищ семнадцатый, с фронта двенадцать танков и до двух батальонов пехоты. Примерно в километре. В створе между кирхой и правой окраиной села.

С другого конца провода доносится хрипловатый со сна и спокойный, удивительно спокойный голос майора Барабаша:

— Слышу, разведчик, слышу. Вызываем длинноруких. Продолжай наблюдение.

В спокойствии майора то же чувство, которое владеет Груздевым. Оно и в подчеркнутой официальности Сидоренко.

— Слева, на участке 1375-го полка, — четырнадцать танков.

Низкий дробный гул подминает под себя все звуки, туго бьет в стекла окон. Наверное, они дребезжат. Но этого не слышно. Груздев рукавом протирает стекло и чувствует, как оно дрожит. Сколько времени нужно, чтобы подготовить данные для стрельбы, передать их за Одер — на батареи и открыть огонь?

За домом дружно ухают минометы. Они разрывают гул танков и, словно не давая ему снова соединиться, стреляют часто-часто. Мины ложатся сразу же за танками. Минометчики отсекают пехоту.

А тяжелые батареи все молчат.

Груздев скользит взглядом по подковообразной линии обороны полка. Мелко, слишком мелко окопались стрелки.

Танки уже в полукилометре. Из коротких, толстых стволов вырывается пламя.

А «длиннорукие» молчат. Ну огонь же, огонь! Еще минута — и будет поздно.

Неожиданно здание вздрагивает. Алябьев показывает пальцем на пол и смеется. Что такое? Ах, да, там, внизу, дивизионная пушка. Она под ними. Перед рассветом артиллеристы через пролом в стене вкатили орудие прямо в комнату. Но это единственная 76‑миллиметровка. Больше ничего переправить не удалось. Настил не выдержал. Есть еще несколько сорокопяток. Только сорокопяток. Вот они... Дан! Дан! Дан! С металлическим звоном, зло и густо.

Танки неотвратимо надвигаются. Но пехота отстала. Пехота залегла. А до танков не более четырехсот метров. Идут все двенадцать. Все двенадцать! Груздева охватывает то состояние, которое он испытал в первый раз там, на крутом берегу предгорной речушки, за Невинномысской. Короткая, четкая мысль, обостренный слух и тело, как один мускул. И чувство, овладевающее человеком, когда ему, именно ему предстоит на виду у всех сделать очень серьезный, самый серьезный в жизни шаг. Он берет в каждую руку по противотанковой гранате и поднимается:

— Алябьев остается здесь, остальные за мной!

Но Груздев не успевает дойти до лестницы: над самой крышей, казалось, вдавливая ее своим ревом, проносится лавина тяжелых снарядов. Ветер срывает с головы капюшон. Груздев оглядывается и видит, что стекол в окнах уже нет. Он возвращается на свое место и чувствует, как ходуном ходит весь старый дом.

Сидоренко что-то говорит. Груздев с трудом разбирает слова:

— Два-а подбиты! Два-а горя-ят! Еще‑е один!

И совсем внятно:

— Они пристрелку заранее сделали, когда ты спал.

Черный дым застилает все поле. Танки горят без пламени. Немецкие всегда так. Огня почти не видно. Черный густой дым, чуть подкрашенный в середине. Потом взрыв и снова черный дым.

— Еще один!

Сколько это? Уже шесть. Где остальные? Кажется, они остановились. В дыму не поймешь. А тяжелые все бьют и бьют. Они действительно длиннорукие. Достали с того берега. Что-то сделали, наверное, и сорокопятки. И дивизионка. Одна-разъединственная... А до стрелков так и не дошли.

Неожиданно из дымного облака вырывается танк. Он серый от грязи, но Груздев различает на его приземистой башне какой-то странный рисунок. Трудно понять, что там. Но это рисунок. Рядом с крестом.

Танк идет к стыку между вторым и третьим батальонами. Полосу огня тяжелых батарей он уже прошел. Дан! Дан! Дан! Это снова сорокопятки. Но, кажется, они ничего не могут сделать. Дан! Дан!

— Готов! — кричит Сидоренко.

Танк заваливается набок и останавливается. Но он не горит. Стоит накренившись, забрызганный грязью, закопченный. И не горит.

Решение созревает молниеносно Груздев вскакивает:

— Булавин и Лукашов, за мной!

Задачу объясняет на ходу:

— Надо взять экипаж.

Земля покачивается под ногами. В прогорклом гудящем воздухе разлит тяжелый маслянистый дым. Они бегут вдоль дома, потом через поле к участку второго батальона. Ложатся только у самых окопов.

Теперь до танка метров пятьдесят. Он чуть в стороне. Груздев говорит:

— Обойдем слева. Надо зайти с моторной части.

Поворачивается к стрелкам, ищет глазами командира взвода. Попробуй его найти. Все стрелки сейчас одинаковы: обросшие щетиной лица, охваченные сборчатыми, задубевшими на дожде капюшонами плащ-палаток. Он придвигается к ближайшему окопу. Лицо у стрелка мокрое, а губы потрескавшиеся, словно его палит жар.

— Передай по цепи: «Разведчики берут экипаж танка. Не стрелять. В случае чего прикрыть».

Стрелок приподнимается, под ним хлюпает вода. Тыльной стороной руки он вытирает сухие губы, размазывает на щеке грязь:

— Ладно, давай. Они под танком. Видал, как из люков выбирались. Однако не стреляют.

Груздев делает короткую перебежку. Потом еще одну. Немцы не стреляют. Земля, как квашня. Мягко расползается под ним, наплывает на руки. Груздев поднимается с трудом. Ноги вязнут, и у него такое ощущение, что сейчас он потеряет сапоги.

Танк уже справа. Не стреляют.

Зад бронированной машины высоко задран. Там кто-то есть. Есть! Кажется, мелькнуло лицо. Груздев делает еще несколько скачков и сворачивает к танку. Он чувствует: теперь ложиться не следует. Это — поединок нервов.

Два шага, три, пять, десять... Руки плотнее сжимают автомат. Палец на спусковом крючке. Они не стреляют и не выходят.

Поединок продолжается.

Еще пять шагов.

Где-то в дыму ревет мотор.

Еще пять...

К гулу мотора примешивается лязг металла.

Теперь пора! Груздев резко садится на корточки, целится между гусениц:

— Хенде хох![12]

Булавин стоит, Лукашов припал на колено.

— Хенде хох!

Они выбираются из-под танка молча, ногами вперед. Их четверо. Все в комбинезонах. У одного оторван мизинец. На рукаве грязь смешалась с кровью. Лицо полное, чисто выбритое, на нем, кажется, даже следы пудры. Наверное, офицер.

Мотор ревет прямо за спиной. Но оглядываться некогда. Груздев показывает рукой в сторону дома:

— Форвертс! Вперед!

Лукашов неожиданно кричит:

— Танк! Позади танк!

Груздев не оглядывается:

— Форвертс!

Тот, что с оторванным мизинцем, вдруг опускается на землю, закрывает руками лицо и извивается в конвульсиях. Его рвет: контужен. Три других делают шаг навстречу Груздеву. Один из них пригибается, как бы для прыжка. Груздев поднимает автомат и стреляет не целясь. Очереди почти не слышно. Гул мотора давит в затылок, гнет Груздева к земле. Но он все так же не оглядываясь, перешагивает через убитых, показывает Булавину и Лукашову на немца, который по-прежнему извивается на земле, закрыв руками лицо.

— Несите!

Они не понимают. Он подталкивает их к нему:

— Несите!

— Танк!

— Несите! Прикрою.

Они подхватывают немца под руки, а Груздев заползает под разбитый танк. Это пришло само собою. Оно делается в одно мгновение. Догадка и тут же решение. Танк идет на выручку. Тот, с оторванным мизинцем, их командир. Они хотят его спасти. Давайте, давайте поближе. Вы должны подойти вплотную. Иначе ничего не выйдет. Впрочем, теперь и так не получится.

Но давайте же! Смелее! Должно быть, вы отчаянные солдаты. Ну, кто кого?

Танк вырастает перед глазами — огромный и такой же серый, как раскисшая от дождя земля. Огромный... Но это только в первое мгновение. Потом остаются лишь гусеницы. Нет, не они, а траки. Твердые, неумолимые. Даже в дыму они матово отсвечивают, бегут друг за другом, в лепешку раздавливают пни и камни. Траки... От них нельзя оторвать взгляда. Они гипнотизируют и давят на расстоянии. Траки... Нет ни башни, ни жерла орудия. Только они. Весь танк состоит из одних траков. Они давят, и им ничего нельзя сделать. Но в том-то и дело, что можно. Можно!

В каждой руке у Груздева по гранате. Он подносит ко рту ту, что в правой, берет в зубы матерчатую петлю чеки...

Неожиданно траки умеряют свой бег. Почему? Почему танк остановился? Все в порядке: он разворачивается. Прикрываясь подбитой машиной, танк подойдет задом. Чтобы легче было уходить. Но ты никуда не уйдешь. Никуда!

Груздев сжимает зубы, выдергивает чеку и почти без размаха бросает гранату. Под гусеницу.

Может быть, ему это показалось, но он уверен, что успел заметить, как траки раздавили гранату. Тугая, грохочущая волна подкидывает его, и он ударяется головой обо что-то твердое. Но уже в следующее мгновение Груздев открывает глаза и видит в дыму не гусеницу, а искареженные, повисшие в воздухе колеса. Мотор все гудит. Или это голова?

Он перекидывает гранату из левой руки в правую, нащупывает пальцем петлю. Теперь надо немного приподняться. Эту нужно закинуть на моторную часть.

Взрыв снова бросает его на землю. Но на этот раз волна мягкая. Главная ее струя прошла поверху. Тут же в лицо ему плеснул дым. Не тот, прежний. Новый — едкий, жирный и горячий.

На ощупь он выбрался из-под танка и, сделав два шага, оперся о его борт. Дым распирал легкие, и его никак нельзя было выдохнуть. И тогда он согнулся и где-то там, внизу, глотнул чистого воздуха. Выпрямился, оттолкнулся руками от борта. Надо бежать: танк горит и сейчас взорвется. Но что-то мелькнувшее перед глазами удержало его. Что это? Рисунок. Прямо перед глазами, на башне танка крест, а рядом с ним рисунок. Тот самый... Он видел его еще из окна. Теперь можно рассмотреть: кошка держит в зубах мышонка. На этот раз кошка сама угодила в ловушку. Впридачу к ней еще и котенок. Впрочем, они одинаковы. Оба танка, как близнецы. Но надо уходить. Как можно скорее.

Груздев отступил еще на шаг и не дыша побежал. Потом упал, ухватил у самой земли еще глоток воздуха и снова побежал. Он уже выскочил из дымного облака, когда сзади грохнул взрыв. Одна из кошек лопнула.

Возле дома его окружили разведчики. Впереди всех Алябьев:

— Жив! А мы к тебе. Майор Барабаш сказал, чтобы без тебя не приходили. А мы ему...

Алябьев махнул рукой:

— А тот фриц... майор. Командир танкового полка. А еще... знаешь, откуда они? Из Арденн. С запада перекинули на восток.

И вдруг взял его за руку, легонько потянул к дороге. У обочины лежит полосатый дорожный столб. Он сломан у самого корня. Как видно, подгнил и свалился от сильного толчка. К столбу прибит указатель. Алябьев читает вслух:

— Берлин — 62 километра....

Читает и смотрит на Груздева, словно и верит и не верит своим глазам.

Потом они идут к дому. Бой заметно стихает. Снаряды рокочут высоко в небе и рвутся не на поле, а в селе.

— Как у соседей?

Алябьев отвечает короткой, привычной фразой:

— Атака отбита.

Так, наверное, сообщат завтра и в сводке. Впрочем, слова могут быть другими и такими же лаконичными: «На одерских плацдармах идут бои местного значения».