За тридевять земель

17

Оля в колхоз не приехала — Юрий Петрович не вставал с постели. А Анатолий не бывал в станице почти полтора месяца. Колхоз был дальний, жили на полевом стане. Но писем никто не писал — ведь почти дома. Через знакомых Симочка передавала приветы и короткие сообщения: от Федора никаких вестей, Михаил прислал письмо из-под Белой Церкви. Ольга кланяется тебе. Вот и все, что он знал.

В станицу Анатолий вернулся августовским вечером. Зашел во двор, и его встретила удивительная тишина. Она была всюду, эта непривычная тишина, — на улице, во дворе, в доме.

Бабушка сидела у керосиновой лампы и проворно вязала. Подняла на него глаза — она не носила очков — отложила спицы.

— Натолий? Ай же ты мой труженичек...

И захлопотала и, как когда-то отцу, потом Федору и еще позже Михаилу, подала ему полотенце:

— Сидай снидать.

Симочка работала официанткой в чайной и еще не вернулась. Анатолий ел и все прислушивался: не скрипнет ли дверь? Должна, должна же она прийти. Не Симочка, нет, — Оля. А бабушка снова вязала.

— Це тоби, Натолий. Хлопцам уже зробыла. И носки и варежки. Зима, вона спытае...

Варежки бабушка вязала с пальцами — большим и указательным — солдатские.

— От Федора письма есть?

— Ничого.

— От Михаила?

— Цей часто присылае.

— Как Симочка?

— Плаче. Одно слово — солдатка.

Потом он читал вслух письма Михаила. Тот уже знал, что Федор не пишет, успокаивал: горевать рано, многие попали в окружение и сейчас выходят к своим.

А Ольгу в тот вечер так и не увидел. Днем она уехала в ближний город искать для Юрия Петровича какое-то лекарство. Не увидел и утром.

А на следующий день под вечер ему принесли из сельсовета повестку: он призывался в трудовую армию.

Утренний поезд приходил из города в девять. Анатолий уезжал в восемь. Длинный конный обоз долго вытягивался из станицы. И пока за бугром не скрылись хаты, Анатолий все надеялся. Но чуда не произошло. Шурка, сидевший рядом, говорил:

— И чего ты оглядываешься. Теперь только вперед и вперед, поближе к войне.

Но они ехали вовсе не к фронту. Через два дня остановились в хуторе неподалеку от станицы Павловской и начали строить оборонительный рубеж.

Рубеж... Это было довольно условное название. Просто-напросто им пришлось рыть глубокий извилистый ров. Но в этих словах — оборонительный рубеж, противотанковый ров — для них звучала война. Впрочем, она во всю грохотала уже совсем рядом: немцы захватили Таганрог, вышли к Миусу.

В октябре Анатолий получил письмо от Симочки. Федор отозвался: он в госпитале. Ранен не тяжело. Но теперь не пишет Михаил. Потом пришло письмо от Ольги. Как она умела писать! Каждая строчка дышала ею. «Тебя, Толя, нет рядом, но я часто советуюсь с тобой... Я знаю, когда ты думаешь обо мне, чувствую это. И мне тогда становится хорошо...

Вчера нас бомбили, прилетели ночью. На станции загорелись цистерны с бензином, и я бегала тушить.

А папе все хуже. Может быть, мы не скоро встретимся: знай же, я всегда с тобой».

Но они встретились вскоре.

В станицу он попал под самые ноябрьские праздники. Зима в тот год была ранней, и уже выпал снег. Анатолий и Шурка шли с вокзала, поеживаясь от холода в тонких ватных куртках. Собственно, «с окопов» их и отпустили только для того, чтобы они взяли дома теплые вещи. Шурка простудил горло и говорил хриплым голосом. Анатолий советовал:

— Дыши через нос. Не хватай открытым ртом холодный воздух.

Шурка удивлялся:

— При чем тут воздух? Просто у меня прорезался мужской голос. Пора уже!

Шел он не спеша, громко здоровался со знакомыми, как бы говоря: вот он я какой стал! А Анатолий торопил его и ускорял шаг.

Прямо с вокзала он зашел к Краевым. Во дворе на свежем иссиня-белом снегу увидел следы маленьких ног. Они могли быть только Олиными. Остановился и долго смотрел на эти следы. Совсем маленькие и четкие.

Дверь у них никогда не запиралась, и Анатолий постучал уже из коридора.

— Да.

Она сказала так, будто ждала этого стука. И он рванул на себя дверь и как-то сразу оказался посреди комнаты. Слева от себя увидел Ольгу. Неуловимо изменившуюся и в то же время прежнюю, со светлой прядкой, упавшей на лоб, с понятной и непонятной улыбкой, искрящейся в зеленых глазах. Светились глаза, лицо, белая кофточка.

— Пришел?

И это она сказала так, как если бы знала, что Анатолий придет сегодня и именно сейчас. И подошла к нему, и взяла его за руку, и снизу вверх посмотрела на него. И в глазах появилось все прежнее. Но это ему показалось только в первое мгновение, потому что теперь они сразу сказали ему большее, неизмеримо большее: «Да, я знаю что-то такое, чего другие не знают. Знаем только мы: ты и я...»

— Пришел?

И отступила от него, чтобы увидеть его лучше. Он смущенно переступил с ноги на ногу, посмотрел на свои стоптанные ботинки, на брюки с черной заплатой на колене, пришитой белыми нитками.

— Я только что с вокзала...

Она вначале не поняла:

— Дома еще не был?

— Нет.

— Какой же ты...

Теперь он не понял ее. А она подтолкнула его к двери, заторопила:

— Иди. Тебя ждут — не дождутся, а ты...

— Но ведь и ты...

— Я? Я потом.

И провела рукой по его щеке.

— Я почему-то думала, что у тебя растет борода... Но ты иди. А мы потом.

И громко:

— Папа, вернулся Толя. Но он придет позже. Он еще дома не был.

Потом они встретились вечером и долго ходили по тихой зимней улице. Дошли до рыночной площади, свернули влево и оказались на пустыре. Он лежал в низине и был покрыт льдом. Таких пустырей в станице несколько. Они называются непонятным словом: сага.

Здесь гулял ветер. Он дул с запада и по временам доносил отдаленный гул.

— Что это? — спросил Анатолий.

— Война. Пушки стреляют. Говорят, что бои идут за Ростовом.

Анатолий остановился, вслушался.

— Иногда бывают видны даже отблески, как в грозу. Иногда бывает... Но скажи, Толя, почему все это?

— Что?

— Почему все это?

— Что?

— Почему они идут и идут?

На этот вопрос не было ответа. Он сказал то, что говорили все:

— Это временно.

Но это не было ответом.

— А почему? Разве они сильнее?

Он молчал. Этот простой вопрос никогда не приходил ему в голову. Может быть, он слышал прежде что-то в этом роде. Но столь обнаженный вопрос... Нет, он никогда не задумывался над этим. Сильнее мы. Тут не могло быть никаких сомнений. Так было всегда. Ну, а теперь, когда враг у ворот Кавказа и под Москвой, разве теперь что-то изменилось?

— Это временно. А сильнее все-таки мы. У них больше танков, самолетов, оружия.

Но это она знала и без него.

— А раз больше, то значит...

— Но они все-таки не сильнее. Ведь...

Он искал слова и смотрел на далекие зарницы артиллерийских выстрелов. Он чувствовал, знал, что надо было сказать. Но тут следовало говорить очень точно.

— Побеждает в конце концов человеческий дух. То, чем мы живем. И оно у нас сильнее. Человек побеждает оружие.

Наверное, это было не совсем точно. Но это было главным. И Оля поняла его.

— Папа говорит, что это война двух строев. Ты сказал лучше. Но я... Я не могу больше так.

— Как?

Оля взяла его за руку и сошла на лед.

— Пойдем. Я не могу больше так. Ты... Вы все там. Вы что-то делаете. А я? Я в стороне. Как будто и нет войны.

— Ты с отцом.

— Оставить его я не могу. И в то же время... Мне больно от того, что... Помнишь, что сказал Шура?

— Когда идет война, личное приносится в жертву.

— Вот именно. Я хочу быть с вами.

Взошла луна, и лед заискрился. Справа и слева лежали темные тени, а посередине, там, где они шли, пролегла неширокая сверкающая дорога. Совсем неширокая. И очень светлая. Вся искрящаяся.

Это был трудный разговор.

— Когда идет война... А знаешь, Оля, во всем этом есть свои законы. Только я не могу объяснить.

— Но ты попробуй.

— Когда человек остается один на один с врагом, там только единственный путь. Там человек все решает сам. И личное всегда приносится в жертву. А здесь... Здесь решает общество. Тебе разрешили остаться с отцом — значит, так правильно.

Он долго смотрел на лунную дорогу, точно хотел увидеть, куда она приведет их. Справа и слева чернота. А прямо перед ними эта неширокая дорога.

Оля сказала:

— Ты обогнал меня.

Он приостановился. Оля вышла чуть вперед:

— Нет, я не об этом. Ты стал старше меня.

— Но мы одногодки.

— Ты уже старше меня. Так всегда бывает. Вначале старше женщина, потом мужчина. Но я не думала, что это произойдет так быстро.

— Но мы все-таки одногодки.

— Нет, ты старше. Ты увидел и узнал больше. Ты теперь старше. Когда тебе нужно уезжать?

— Через два дня. Завтра и послезавтра мы еще будем дома. А потом опять туда.

Но он не уехал туда. Утром прибежал Шурка.

— Собирайся. Пойдем в райком комсомола. Собирайся. Расскажу по дороге. Собирайся!

В истребители танков Шурку не взяли. Его забраковала медицинская комиссия. У него была высокая температура. Почти тридцать девять. Шурка пытался доказать, что это для него нормально, что у него такой организм. В тот день, когда Анатолий уезжал, Шурка лежал в постели без сознания — крупозное воспаление легких.

А Оля... Она проводила его до самого поезда. Смеялась, дула на прядку волос, падавшую ей на лоб, и говорила, говорила, словно хотела отвлечь его от каких-то мыслей. Но в последнюю минуту, когда он на ходу вскочил в вагон и повернулся к ней, губы Оли дрогнули. Она не сказала, а выдохнула:

— Мне страшно, Толя. Страшно.

Это было неожиданным. И слова и выражение лица. Глаза еще смеялись, а губы кривились, как от боли.

Письма он получал от нее часто. Очень часто. И они всегда дышали ею. Она умела вкладывать в слова тепло своего сердца. О том, что сказала на вокзале, не вспоминала. Но он забыть этого не мог.

Потом... Потом он не получал писем целых двенадцать дней. Он считал. День за днем. Потом пришло письмо от Симочки. Короткое и...

Бомбардировщики, как и тогда, в первый раз, прилетели ночью. Сколько было самолетов, Симочка не знала. Гудело все небо. Начали рваться бомбы, где-то возле вокзала И тут же совсем близко. Они с бабушкой лежали под кроватями, когда пол заходил ходуном. Но хата устояла, даже стекла не разбились. А рядом...

Бомба разорвалась в доме Краевых. Пробила крышу и потолок. Юрий Петрович убит в постели. Оля ранена. Дом сразу же загорелся, но ее успели вытащить. Когда Олю увозили, она была без сознания.

В следующем письме Симочка сообщила: из больницы Олю увезли в военный госпиталь, а оттуда отправили куда-то на Кавказ... И это все. Это было все, что Анатолий узнал об Оле. Потом... Как звали того немца? Но это, самое страшное, было потом.

А тогда началось отступление. Немцы прорвали фронт в районе Матвеева Кургана и устремились к Ростову, отрезая все войска, стоявшие в обороне под Таганрогом. Полк Анатолия отходил стремительно. Это было похоже на бегство. В жаркий июльский полдень они по мосту перешли Дон, а еще через два дня были уже на кубанской земле.

— Старшой, как называется это местечко?

— Что?

Местечко. В сущности странное, совсем странное слово. Но он уже привык к нему. Удивительно быстро привыкаешь ко всему — даже на этой чужой земле.

— Добжее.

Сумерки ползут над землей. В темноте смутно проступают очертания строений.

Позади слышится частый топот. Семиренко подтягивает взвод к головному дозору. Алябьев догоняет их первым:

— Может, пощупать из автомата?

— Не надо. Если там немцы, давно уже светили бы.

Широкие бетонные плиты сменяются брусчаткой.

По пустынной улице они прошли на западную окраину местечка. Ни жителей, ни немцев. Впереди опять стелилась степь. Заснеженная, ровная, она уходила вдаль, облитая желтым лунным светом. Бесконечная, холодная и чужая. Луна была похожа на большую, застрявшую в небе и негаснущую ракету.

Командир пулеметной роты, выделенной для заставы, плохо говорил по-русски:

— Мал-мала спать надо. Ходи назад Семиренко. Бувай наеденный и спатый.