За тридевять земель

19

Утром, когда они уже вышли на дорогу, Семиренко спросил:

— Это было в сорок втором?

— Да, летом.

— Мюллер все время служил в одной и той же дивизии — в Италии. На Восточный фронт ее перевели только в сорок третьем.

— Нет, это действительно не он.

Булавин заглядывает ему в лицо:

— А тот, другой Мюллер, он... был в твоей станице?

Груздев ждал этого вопроса, он готовился к нему.

— Когда-нибудь расскажу.

Булавин придвигается ближе:

— А ты что...

Бухгалтер всегда был чутким. Неужели не понял?

— А ты что... вчера не спал?

Груздев берет его за локоть. У Бухгалтера совсем тонкая рука.

— Не спал. Не мог заставить себя. Если бы верил в предчувствие, сказал бы, что это было именно оно.

Булавин подхватывает:

— Есть вещи, которых мы еще не понимаем. Вот ты говоришь — предчувствие. Это вроде какого-то суеверия? Ну, а если посмотреть с другой стороны. Тогда...

— С какой же все-таки стороны?

— Как тебе сказать... Ну, в общем, чтоб разобраться.

— С научной, с исследовательской.

— Вроде того. И тогда это предчувствие может оказаться совсем иным делом. Вот скажем, командир нашей дивизии... Сидит он над картой и думает: если я нанесу главный удар здесь, то немец — тоже генерал — ответит на это так. Ведь можно же почти точно угадать, что сделает противник?

— Можно.

— Другой пример. Майор Барабаш, исходя из своего опыта, решил, что у немцев нет сплошной обороны. Где-то обязательно разрыв или, во всяком случае, неплотный стык. Так и вышло. Мы нашли это место. И, пожалуйста: обошли немцев и смяли их в два счета.

— Ну и что?

— А то, что человек силой своего ума может угадать наперед очень многое. А когда он на войне, то думает все время в одном направлении: вот — я, вот — немец. Как нужно вести себя, чтобы он не застал врасплох, чтобы я всегда был сильнее его? Человек вроде уже и спит, а мозг работает и сигнализирует.

— Ну и выдумщик ты, — вступил в разговор Алябьев. — У тебя все получается, как в бухгалтерской книге: дебет — кредит, сальдо — бульдо.

— Это какое же бульдо? Что-то я такого не слышал.

— И не услышишь, — сказал Груздев. — Алябьев сам выдумал.

Дорога сверкала в лучах солнца. Вдали, у горизонта, она прямо-таки сияла, точно там начиналось море горячего огня. Подобно пылающим кораблям, в самом его центре грудились красные строения. Дома из обычного кирпича. Алябьев, шедший впереди, приостановился:

— Слышь, Бухгалтер, а ты должен стать ученым.

— Ну и хватил же ты! Да у меня и десяти классов нету. А чтобы стать ученым, знаешь, сколько нужно школ и институтов пройти?

— Товарищ младший лейтенант, по-моему, возле дороги траншейка. Смотрите вправо. У самых домов.

Они развернулись в цепь, выдвинули головной дозор. Вперед ушли Алябьев и Булавин. Самым крайним справа по глубокому снегу — чуть ли не в пояс — шел ефрейтор Марьин. Это было его привычное место. Не глядя под ноги, он разваливал сугробы своим приземистым и широким телом, прокладывая за собой прямую, как по линейке, борозду.

Маленький городок, вставший на пути, уже просматривался насквозь. Улицы казались пустынными, ни одного жителя — и это было верным признаком того, что впереди немцы.

Не ложась, Булавин и Алябьев короткими очередями обстреляли траншейку — теперь ее видно было очень хорошо. Она могла быть пустой. Но ход, сделанный головным дозором, являлся в такой обстановке самым верным. Это была тактика, выработанная в последние два дня: улицы пусты, их надо обстрелять: если там немцы, они непременно ответят.

На этот раз клюнуло сразу же: звонко и часто заверещал пулемет. Но он был не в траншейке, а возле дома, слева от дороги. Сыпанули автоматы. Лежа на снегу, Груздев считал. Немцев примерно около роты.

Младший лейтенант Семиренко негромко сказал:

— Давай сигнал.

Груздев полез за пазуху. Небо прочертили две зеленые ракеты: заслон.

Пока подходил полк и вперед выдвигались стрелки, разведчики вели перестрелку. Подтянулись к головному дозору, собрались в кювете. И тут Груздев заметил, что Марьина среди них нет.

Его нашли в снежном сугробе, тихого, будто в чем-го провинившегося. Он лежал на спине, закрыв ладонью правую сторону живота. Кровь просочилась сквозь маскхалат и уже превратилась в красную ледяную корку.

— Не суспел лечь, — сказал Марьин.

И пока Алябьев, отодвинув его руку, расстегивал ему пояс и спускал маскировочные штаны и зеленые шаровары, ефрейтор еще раз сказал:

— Не суспел.

Пуля вошла в тело и осталась в нем. Ниже раны Груздев, уже развернувший перевязочный пакет, увидел округлый бугорок.

— Да она у тебя тут же.

— Кто?

— Пуля.

Марьин посмотрел на свой живот, а Груздев легонько прикоснулся к бугорку — мягкому и удивительно круглому.

— Нет. То не пуля.

Марьин быстро-быстро заморгал глазами и больше ничего не сказал.

— А что же это?

— Не пуля.

— А что?

Марьин, точно застыдившись, закрыл глаза:

— Грызь.

И, превозмогая боль, сквозь зубы прошептал:

— Она у меня давно, еще с дому. Выпала... вот.

Груздев и Алябьев переглянулись. Когда наложили повязку, Булавин спросил:

— Как же ты с грыжей комиссию проходил?

Марьин ослабел и говорил совсем тихо:

— А я без комиссии. Упросился в часть — взяли.

Он потерял много крови, и сознание у него быстро угасало. Когда его вынесли к дороге, Марьин, наверное, уже не узнавал их. Всегда немногословный, он вдруг заговорил, заговорил...

— Маманя, ты... не надо, не горевай. Папаню не вернешь. Ты... не надо, не горевай... Лечь бы... Не суспел. А грызь, она не болесть. Ранють — в госпитале доразу ушьют. И грызь, и... Маг‑ну... Магнушев какой-то...

В этот день они встретили два заслона. На сорок с лишним километров только два. К пункту назначения подходили уже ночью. Небо было ясным, и Алябьев, посматривавший часто на звезды, сказал:

— Идем не на запад, а на север. Я не ошибся, товарищ младший лейтенант?

— На север. Завтра мы должны выйти на автостраду Варшава — Берлин.

— Значит, Варшава...

— Мы обошли ее.

— Но...

— Наверное, уже взяли. Сегодня.

Слева за лесом в ночи неожиданно вспыхнул огонь. Пламя быстро разлилось вширь, потом поднялось к небу, так, что на фоне зарева четко вырисовались верхушки сосен.

— Что бы это могло быть? Населенного пункта там нет.

Младший лейтенант Семиренко раздумывал, глядя на огромный полыхающий костер. Повернулся к Груздеву.

— Осмотри. Сигналы обычные. Если все в порядке, выходи на дорогу и иди за полком. Ночуем в этом городишке, тут километра два. Возьми с собой Булавина.

Горело не так уж близко. Они пересекли лес. За ним была поляна. Потом снова лес. И только когда вошли в него, услышали гул пламени. Укрывшись в тени заснеженной ели, коротко посовещались. Груздев сказал:

— Судя по запаху, горит бензин.

— Надо сделать крюк и выйти к огню с запада. Если есть немцы, они оттуда нас не ожидают.

— А если пойдут к дороге? Как раз ударят в хвост нашей колонне.

Решать должен был Груздев.

— Иди в обход. Я — напрямик.

В лесу ночь всегда темнее, чем в степи. Теперь же в свете пляшущего пламени деревья отбрасывали самые немыслимые тени. Черные, накладывавшиеся одно на другое, пятна все время изменялись и, казалось, были подвижными. В этом хаотическом нагромождении трудно различить человека. Но его можно услышать. Груздев переходил от дерева к дереву, всматривался, напрягал слух. Воздух уже дышал жаром пышущего огня и запахом гари.

Лес поредел, и за дальними стволами потемневших сосен Груздев увидел весь очаг пожара. Но он никак не мог понять, что горит. Можно было подумать, что огонь выбивается прямо из-под земли — неширокой и длинной полосой. Лишь подойдя ближе, он рассмотрел в центре бушующего пламени остовы двух бензовозов. Наверное, перед тем как поджечь, бензин слили прямо в снег, на дорогу.

Прячась за деревьями, он сделал почти полный круг и встретился с Булавиным: немцев не было. Скорей всего, они сразу же ушли на запад. Булавин сказал, что видел в снегу на дороге следы.

— Тут было четыре — пять человек. Попали в окружение и...

— Ты уверен, что не больше?

— Следы очень отчетливые. Как видно, машины засели. И вообще им отсюда уже нельзя было выбраться. Лесная дорога поворачивает к магистрали.

— Значит, немцы все-таки у нас в тылу.

— В общем, да. Но, наверное, они уже далеко. Если хорошо знают местность, то теперь обходят городок. Сделать они ничего не могут. Шофера. Таких мелких групп в лесах, наверное, немало.

— А если не мелких?

— Откуда они возьмутся?

— Пойдем по лесной дороге.

Они прошли до самой магистрали и никого не встретили. Вдали слышался перестук колес. Кто-то крикнул:

— Кухня, вперед!

Невидимый в белесой ночной мгле, полк уже втягивался в польский городок.

— Ну и крикливый народ эти обозники, — сказал Булавин, — за километр слышно, о чем говорят. Они что, всегда так? За всю войну в первый раз иду в хвосте полка.

— Тише.

Груздев тронул Булавина за плечо. Кто-то шел по лесу. Вначале тихо, чуть слышно, потом с треском, будто продирался сквозь заросли, напрямик.

Они опустились в кювет, легли. Ночью снизу видно всегда лучше. Булавин шепнул:

— Их двое.

Шум исходил действительно из двух мест.

— Будем брать или...

Он приподнял автомат.

Груздев встал и громко сказал:

— Брать, Булавин.

И, ничего не объясняя ефрейтору, пошел в чащу и тихо засвистел — призывно, как делают ездовые, когда поят лошадей. В нескольких шагах от него остановились два куцехвостых першерона. Булавин подошел к Груздеву, удивленно сказал:

— Даже в уздечках. Седел только нет.

— Обозные.

Лошади послушно дались им в руки. Булавин сказал:

— Тоже окруженцы, а сдаются без боя.

— Чего нельзя пока сказать о фрицах.

— А они тоже будут сдаваться.

— Ты забываешь, что мы подходим к Германии.

— Тем более. Неужели им не ясно, что война проиграна?

— До некоторых это дошло уже давно. А все-таки воюют. Трудно понять... Я не хочу об этом думать. Плевать мне на то, о чем сейчас размышляет немец. До тех пор, пока он в меня стреляет, я буду укладывать его в землю. И буду думать только о том, как сделать это получше. Вот и все.

Груздев вывел першерона на дорогу, вспрыгнул на его широкою спину. И еще раз повторил:

— Вот и все!

До городка оставалось не более полукилометра, когда лес расступился и перед ними открылось мглистое поле. Пошел снег. Крупные хлопья мягко ложились на дорогу. Лошади сразу стали белыми.

— Там тоже дорога?

Булавин показывал рукой влево. Наискось к магистрали двигалась длинная колонна. Не меньше батальона.

— Соседи?

— Похоже.

Облепленные снегом, преодолевшие немалый путь, стрелки шагали все-таки довольно быстро. Вот первые ряды уже ступили на бетонное полотно магистрали. И тут случилось неожиданное: они пересекли дорогу и пошли напрямик через поле, оставляя городок слева от себя. Еще ничего не понимая, Груздев почувствовал что-то неладное и ударил першерона каблуками сапог. Лошадь пошла быстрее, но она никак не могла перейти на рысь.

Голова колонны уже растаяла за снежной сеткой, когда они подъехали вплотную. Перед ними были последние ряды.

— Хлопцы, из какого полка?

Один из стрелков, в длинной шинели, весь белый от снега, взял лошадь Груздева под уздцы.

— Цо?[9]

— Из какого полка?

Груздев повторил вопрос машинально и резким движением передвинул автомат из-за спины на грудь. Стрелок махнул вдоль дороги рукой, показывая в сторону городка:

— Там.

И метнулся в степь, догоняя колонну. Не снимая автомата с шеи, Груздев сыпанул ему вслед длинную очередь. Прыгая на землю, он услышал испуганный крик Булавина:

— Ты что? По своим?!

— Огонь! Немцы!

Он веером рассыпал очереди, пока не закончился диск. Выхватил из-за пазухи ракетницу.

— Стреляй, стреляй, Бухгалтер!

Но Булавин уже и сам понял, что перед ними немцы: над дорогой с шумом пронеслись трассирующие пули.

Небо прочертили три зеленые ракеты. Это был один из условных сигналов: вижу противника, силами до батальона.

Груздев сменил диск и выпустил еще одну ракету, обозначая направление. Тут же вскочил и, сделав длинную перебежку, снова лег. Теперь он стрелял короткими очередями.

— Булавин, не отставай. Надо навязать бой. Уйдут.

Он сделал еще одну перебежку и упал: рядом грохнул взрыв. Граната ударилась об землю в каких-нибудь двух шагах. Но он не почувствовал боли, только чуть-чуть зацепило левую ладонь. Точно он ободрал ее обо что-то.

— Булавин, не отставай!

И только когда на окраине городка послышалась автоматная трескотня — густая, почти слитная, — он остановился.

— Все. Наши вышли им наперерез.

Отдышался:

— Вот тебе и мелкие группы. Ну, теперь ты понял, о чем они думают?

— А я всегда это знал.

— То-то. А руку мне все-таки поцарапало. По-моему, это было яйцо.[10] Вот и кусочек жести застрял в коже.

— Давай перевяжу.

— Не стоит. Пустяк.

Он выдернул зубами металлическую занозу, вытер ладонь о маскхалат.

— Пойдем искать свою «кавалерию». Немцы не вернутся. Они будут прорываться на запад.

Лошадей они нашли возле дороги. Першероны лежали друг подле друга, вытянувшись во всю длину своих могучих тел. Наверное, они были срезаны одной очередью. Метель уже накрыла их толстым слоем снега, превратив в два невысоких холма.

Вдали полоскалась автоматная трескотня. Груздев сказал:

— Все-таки часть из них прорвалась. Прошляпили мы с тобой.

— При чем же тут мы?

— При том, что надо было открывать огонь раньше.

— Но колонна могла быть своей. Как ты узнал, что это немцы?

Они шли уже по улице. Булавин был весь облеплен снегом, на голове, поверх капюшона, у него образовалось нечто наподобие островерхого колпака. Это показалось Груздеву смешным. Сдерживая улыбку, он стал объяснять:

— Во-первых, направление, по которому они шли, во-вторых, темп марша, в‑третьих, длинные шинели, в‑четвертых, вопрос: «Цо?», в‑пятых, металлические автоматы в руках, в‑шестых... Но дай я сниму у тебя с головы снег, а то еще перепугаешь какую-нибудь пани...