За тридевять земель

30

Они стояли в строю, и последний луч заходящего солнца, пробившийся сквозь дымный горизонт, играл на вороненой стали автоматов, рассвечивал пятнистые камуфляжные маскхалаты. Двенадцать человек в две шеренги, один чуть впереди.

— Товарищ майор, взвод полковой пешей разведки по вашему приказанию выстроен. Командир взвода старший сержант Груздев.

Барабаш оглядывает строй, словно ищет кого-то. Долго всматривается в лица. Груздев чувствует на себе его взгляд и не может отвести глаз.

Потом майор отступает на шаг и смотрит на всех сразу. И снова на Груздева. Но может быть, это ему только кажется.

Луч солнца потускнел и погас. За железнодорожным полотном, в лесу, мечется, бьется в агонии автоматная трескотня.

— Слышите?

Все молчат. Ответа не требуется. Майор Барабаш отходит еще на один шаг.

— Третий батальон в окружении, связи с ним нет — рация скорей всего разбита. Между батальоном и полком — полоса шириною примерно в три километра. Нас разделяют две линии немецкой обороны. Одна повернута фронтом к нам, другая — к третьему батальону. Необходимо пройти через обе эти линии и доставить окруженным боевой приказ. Это сделает кто-то из вас. Я говорю кто-то потому, что пойдет доброволец. Пройти трудно. Нужен опыт... и все другое. В руках одного человека будет судьба целого батальона.

Он отворачивается, вслушивается в перестрелку и, может быть, дает им время для раздумий. Потом еще раз оглядывает строй. И снова Груздев чувствует на себе его взгляд.

— Кто желает выполнить это задание, выйти из строя.

Груздев делает два шага. Четко, как будто по команде, передвинулся вперед и весь взвод.

Двенадцать — в две шеренги, один перед ними.

Майор молчит. И опять глаза — в глаза. С Груздевым дольше других. Но может быть, это кажется. Нет, не кажется. Опыта у него больше, чем у других. И кроме того...

Груздев делает еще полшага:

— Разрешите мне.

Майор смотрит не на него, а на строй.

— Спасибо.

Это для всех.

— Пойдет...

Это тоже для всех.

— Пойдет... Груздев. Старший сержант Груздев.

— Ясно?

— Ясно, товарищ майор.

— Повтори.

— Немцы ожидают, что батальон будет прорываться, ведя атаку в направлении полка. Они понимают, что наступление уже выдохлось и подразделению, оторвавшемуся от своих, лучше всего отойти на общую линию обороны, то есть на железнодорожное полотно. К этому выводу толкает и то обстоятельство, что батальон, оказавшись окруженным, несколько раз пытался прорвать кольцо на востоке. В связи с этим, а также учитывая общую задачу, следует: в продолжении ночи демонстрировать наступление в прежнем направлении. Однако в 4. 00 надо сосредоточить все силы на северо-западной опушке леса. По сигналу — две серии красных ракет — нужно поднять роты, повести атаку в сторону населенного пункта и занять западную, не восточную, а западную окраину. Туда же, сделав прорыв на левом фланге, выйдет весь полк. Общее наступление будет вестись при массированной поддержке самоходной артиллерии.

Груздев передохнул и закончил:

— Сигнал о моем проходе в расположение батальона: две зеленых — красная, две зеленых — красная.

И прибавил:

— Дважды.

Майор склонился над картой:

— Уточним маршрут. Значит, идешь по ручью...

— Да, по руслу. Воды там нет. Насколько просматривается, нет. Думаю, что и дальше будет сухо.

— По карте русло тянется к самому лесу. А если оно потеряется?

— Главное, пройти здесь, а там... Там я могу и по полю. Ведь они будут обращены ко мне тылом.

— Да, главное здесь. Окопчики у них довольно густо. Но мы сделаем вот что: дадим по ним из минометов. Возле русла. Под шум и проскочишь, сразу после налета.

Майор встал:

— Если в 24.00 не будет сигнала, пойдет Алябьев. Это тебе для сведения. Может быть, где-то там встретитесь. Отправишься через час тридцать минут.

Приспособив на колене планшет, он положил лист бумаги. По временам поднимал голову, спрашивал:

— Не видно?

Алябьев из темноты говорил:

— Нет. Пиши. Я все время слежу за дорогой. Скажу.

Он поправлял фитиль коптилки-гильзы. И писал:

«Оля, ты совсем близко, но и сегодня мы, наверное, не встретимся. У нас с тобой нет своего времени. Своего... Помнишь, что говорил Шура? Когда начинается война, все личное отдается общему делу. В сущности это для людей не ново: отдавать. И не только на войне. Не мы это придумали. Оно пришло к нам из прошлого и рождалось годами. Вначале в узком кругу, в семье. Родители всегда отдают своим детям все, что у них есть. Отдают щедро, не задумываясь. И особенно матери. Это естественный процесс. У нас он уже давно перешагнул рамки семьи. У многих. У большинства.

Мы приходим на землю детьми. Но сразу же, как только начинаем самостоятельную жизнь, принимаем на себя обязанности, которые очень похожи на материнские и отцовские. У нас с тобою нет детей. Но по отношению к людям, которые будут после нас, мы уже родители.

Оля... Ты прости меня за длинные рассуждения. Но ведь они про нас. Про тебя и про меня. Когда понимаешь это, знаешь, куда и зачем идешь, тогда тебе ничего не страшно.

Родная моя... Как мне не хватает твоих глаз! Милых. Моих-моих! Но скоро мы встретимся. Теперь совсем скоро. Я пройду... И приду к тебе. Скоро-скоро».

— Не видно?

— Не видно.

— Мне пора. Ты возьмешь это письмо и отдашь ей.