За тридевять земель

5

Все началось потом. Вот он идет к своей калитке. Перекатывает велосипед через порожек.

Во дворе его встречает Серафима — в семье Груздевых все зовут ее Симочкой. Она тоненькая — девчонка девчонкой и только платок носит по-бабьи, завязывает узлом под самым подбородком. Впрочем, это с недавнего времени, с тех пор, как Федора призвали на сборы. До этого ходила в беретах. Их у нее добрый десяток. Все яркие-преяркие: оранжевые, красные, малиновые... Говорит, что именно такие ей и идут — под карие глаза и черные волосы.

— С Лелей? — спрашивает Симочка. — Сколько?

— До Александровки и назад. Двадцать пять километров. Если бы без Ольги, так до самой Ильинки доехал бы.

— Ну иди, записывай. Все-таки двадцать пять.

Она знает, о чем говорит. От Симочки у Анатолия секретов нет. Сейчас пойдет и запишет. Но прежде нужно вытереть велосипед. И пока он это делает, Симочка рассказывает:

— Тут дружок твой приходил — Шурка. Говорит, в МТС вам пора.

— Успеем. Пойдем дня через три.

Летом они работали весовщиками. На токах.

Симочка вздохнула:

— Жарко...

Потом он усаживается в передней за стол, кладет перед собой толстую тетрадь в картонном переплете. На обложке написано: «Программа-минимум».

Отыскивает нужную страницу, берет ручку.

Симочка от двери говорит:

— И палит, и палит...

Ставит на пол подойник, подходит к зеркалу, повязывает платок так, что видны одни глаза — собирается на выгон.

— Глянь, Толик, на время. Чегой-то мне кажется, что рано.

И он снова, в какой уж раз в этот день, смотрит на часы:

— Без пяти двенадцать.

Симочка совсем уже собралась, потом заглядывает в свою комнату. Из-за стола Анатолию видна никелированная спинка кровати и пирамида подушек. Настоящая пирамида! Внизу подушка большая, на ней поменьше, и еще поменьше и так до самой маленькой — величиной с конверт. Федор, посмеиваясь, говорил: «И зачем нам эта вавилонская башня?» Симочка отвечала, не вдаваясь в подробности: «Ничего ты не понимаешь».

Совсем уж собралась и вдруг возле самой двери садится на стул, всхлипывает. Анатолий отодвигает тетрадь, насмешливо смотрит на Симочку:

— Это чего же, от жары?

Она склоняет голову, будто рассматривает кончики платка, и всхлипывает. Анатолий пускает в ход более сильное средство:

— Вот сейчас возьму и напишу Федору.

Симочка развязывает платок, вытирает слезы. Не слезы, а слезки — маленькие, кругленькие, светленькие.

— Не надо, Толик. Это я так... Не надо.

Берет подойник, подходит к столу, наклоняется, читает:

— Вело... Велокросс... двадцать пять. А марш бросок что такое? Это когда пешком?

Она задабривает его. Анатолий упирается:

— А то еще бабушке расскажу.

Но по голосу Симочка, наверное, чувствует, что он не расскажет.

— Не надо, Толик.

И снова повязывает платок. Анатолий встает: нужно разговор довести до конца.

— Ты вот что, Сима, во-первых...

— Что, Толик?

— Во-первых, не называй меня так — не маленький.

Она отступает к двери, делает ему поклон:

— Звыняйте, Анатолий Игнатьевич, опаздую...

Смеется и на пороге сталкивается с Михаилом. Он делает строгое лицо:

— Вы что тут, артисты?

— Звыняйте, — не переставая смеяться, говорит Симочка. Это уже относится к Михаилу.

В коридоре снова вздыхает.

— Жарко...

Михаил спрашивает:

— Опять плакала?

Анатолий исподлобья смотрит на брата:

— С чего ты взял?

— Слышал. Ты вот что...

Пощипывает усы. Они у него совсем коротенькие — только начал отпускать. Он хочет сказать еще что-то, но умолкает: за окном происходит странное и непонятное. Задребезжало, покатилось по земле ведро, послышался топот и сразу не то вскрик, не то плач. И тотчас в комнату вбегает Симочка. Без платка, с рассыпавшимися по плечам волосами.

Она хватает воздух открытым ртом, приговаривает, пришептывает:

— Ой, лышечко, ей, Федечка.

Бросается через переднюю в свою комнату, дрожащей рукой тянется к черному кругу репродуктора. Они ничего не понимают, а Симочка все никак не может попасть вилкой штепселя в розетку, сваливает на пол подушки, кричит чужим голосом:

— Война!

Позже, значительно позже, вспоминая этот день, Анатолий всегда видел черный диск репродуктора, цветные подушки, разбросанные по полу, и Симочку с черными, растрепанными волосами и лицом белым, как стена. Но тогда... тогда он, как и многие люди — молодые и немолодые, — еще не видел, не мог понять всей страшной глубины развергшейся бездны.

Шагая через подушки, они подошли к самому репродуктору.

— Пришла беда, отворяй ворота.

Первой сказала это бабушка. Она вошла в комнату незаметно и стояла рядом с ними — сгорбившаяся, держа в больших, почти мужских руках качан капусты.

Он скосил глаза на бабушку — не понял ее. А она положила капусту на стул и стала подбирать подушки. Симочка сидела на кровати, опустив голову, уронив на колени руки. За ее спиной на стене висела изогнутая казачья шашка...

Это тоже вспоминалось часто. И еще лицо Михаила — твердое, потемневшее. Оно будто окаменело и стало очень похожим на лицо отца. Прежде Анатолий этого сходства не замечал.

— Война, — выдохнул Михаил и слепо посмотрел в окно.

Анатолий проследил за его взглядом и выскочил во двор, словно война шла тут же, за окном, и он боялся что-то пропустить. По улице, прямо посередине, по пыльной дороге, бежал Давидка. Полгода назад он вместе со старшим братом — скрипачом Сигизмундом приехал из Польши. Они снимают квартиру через три дома от Груздевых. Рубашка на Давидке совсем мокрая.

— Ты чего? — крикнул Анатолий.

Давидка непонимающе посмотрел на него, взмахнул рукой, показывая не то назад, не то на небо, и, сокращая путь, свернул в бурьян. Побежал напрямик и еще быстрее, точно его кто-то настигал, может быть, сама война.

Все это показалось Анатолию смешным, и он засмеялся и пошел во двор к Краевым — к Оле. Ему хотелось движений, действий и при этом немедленных и решительных. Еще издали он услышал, что кто-то в доме поет. Наверное, Анастасия Владимировна — Олина мать. Она часто поет. Все песни у нее получаются на мотив «Каховки». На этот раз она пела действительно «Каховку»:

Она резала морковку, пела и переступала с ноги на ногу, будто шла в строю — высокая, полная, на лице ни одной морщинки. Во внешности между нею и Ольгой нет ничего общего. Ольга похожа на Юрия Петровича, отца.

— А... Толик, — сказала Анастасия Владимировна. — Заходи, родной.

И громко:

— Олик, в нашем полку прибыло.

Она всех называет уменьшительными именами. Сорокалетнего Юрия Петровича даже на людях звала Юриком.

— Значит, Толик, воюем.

Он подтвердил:

— Воюем.

Оля вышла из соседней комнаты. Вслед за нею Юрий Петрович. Он пожал Анатолию руку, сказал:

— Серьезные, серьезные времена наступили, тяжелые.

Сказал негромко, он всегда говорит тихо.

— Юрик, не паникуй!

Анастасия Владимировна промаршировала в коридор.

Оля смотрела матери вслед, и в ее взгляде Анатолий уловил не то жалость, не то грусть. Это удивило его.

Юрий Петрович сказал:

— Большая война, очень большая.

И совсем тихо:

— Уже погибло двести человек. От бомб...

По радио Анатолий этого не слышал. И вдруг он подумал о Федоре. Сам не зная зачем, шагнул к двери и остановился. Федор увиделся ему в мыслях загорелым, крепким, скачущим на коне в атаку — он в кавалерии.

— Пойдемте к приемнику. — Оля взяла его и отца за руки.

— А может быть, на улицу? — предложил Анатолий. Ему по-прежнему хотелось двигаться и что-то делать.

— Да, пойдите погуляйте, — подхватил Юрий Петрович. Он прислушался: — Марши передают.

Но они успели выйти только во двор, как их снова позвали в дом. По радио передавали Указ о мобилизации. Призывались все военнообязанные, родившиеся с 1905 по 1918 год.

— Включительно? — спросил Анатолий.

— Включительно, Толик, — сказала Анастасия Владимировна.

— Значит, и наш Михаил.

— И Михаил, — подтвердила Анастасия Владимировна и пошла на кухню. Оля снова проводила ее тем же взглядом — в нем и жалость и грусть.

Уже из кухни Анастасия Владимировна сказала:

— И не только Михаил. И я. Вот сготовлю борщ и...

«Да-да. Конечно, и она», — подумал Анатолий. И только теперь понял Олин взгляд. Анастасия Владимировна — фармацевт. В прошлом году, когда шла финская война, она уезжала на фронт и работала в полковой санчасти.

— Доварю борщ и...

Вскрикнула, точно так же, как Симочка, и уронив ложку на пол, шагнула в комнату, прижала к себе Олю:

— Девочка моя! Юрик!

Анатолий отступил в переднюю, тихо вышел во двор.

Что-то изменилось вокруг. Небо было все тем же, синим-синим. Кроны акаций бросали на землю дырчатые тени. Дома стояли на своих местах. Но что-то изменилось. Может быть, улица? По ней густо катят подводы — торопливо разъезжаются с базара хуторяне. Но теперь люди молчат. Почему они молчат? К одному из возов привязана корова. Она не успевает переставлять ноги, упирается. Голова опущена чуть ли не к самой земле, вымя болтается из стороны в сторону, из сосков на землю брызжет молоко. Но люди, сидящие на подводе, не замечают этого.

Да, что-то изменилось. И это что-то было не только на улице, но и в нем самом. И Анатолий почувствовал его — тяжелое, угловатое, как камень, давящее на сердце.

Напрямик, через огороды, он пошел к своему дому.