Завтра ты войдешь в класс. Записки сельского учителя

ДОМОРОЩЕННЫЕ ВОРИШКИ

Широко распахиваются двери школы. Летят снежки, кто-то барахтается с товарищем в снегу, звенят голоса и смех. Полдень. Впереди у ребят часы полной свободы. Чем же заняться?

И вот, когда на село ложатся ранние зимние сумерки, мальчишка выходит на улицу. Фуфайка расстегнута, шапчонка на затылке. Он стоит и размышляет: «Куда податься? На лыжах в лес? Уже темно. В школу? На дверях ее замок. В клуб? В настольный теннис поиграть? Там взрослые парни уже, конечно, захватили ракетки и мячик — к столу не подступишься. За книжку сесть? Ну, нет, дудки. Шесть часов отсидел за партой. Книжка потом, перед сном. А сейчас хочется чего-то другого, интересного, веселого… И главное, чтобы не быть одному».

Эта неосознанная тяга к необычному у подростков очень сильна. Мальчишка не терпит ни минуты безделья. Ему хочется не только познавать окружающий мир, но проявлять себя в нем. Дайте дело его рукам и мысли, он проявит массу энергии, оставьте его скучать — может случиться плохое. И не только может. Случается…

Произошло это осенью. Почему-то мне кажется, что их было двое. Я представляю себе, как они стояли позади школы в темном закоулке между кинобудкой и стеной пристройки.

Стояли, прислушиваясь к затихающим звукам села.

От совхозной сушилки отъехала последняя машина, где-то прощально всхлипнула и умолкла гармонь, где-то тявкнула спросонок собака.

Им, пожалуй, и не особенно хотелось делать то, что они задумали. Может быть, и совсем не хотелось, но одному из них пришла в голову шальная мысль, а другой не хотел показаться трусом. Вздрагивая и озираясь, они отковыряли замазку, вынули стекло из оконной рамы и полезли в темноту. Они прокрались мимо класса, где, возможно, учились еще сегодня днем, на ощупь бестолково порылись в шкафах учительской. Не найдя ничего интересного, попробовали открыть кабинет директора, но на дверях висел замок. Попытались сорвать его ручкой от швабры, не удалось. И замок-то плохонький, но ручка сломалась, а ничего более прочного они с собой не захватили. В школе ночью было тихо и скучно, не то что днем. Оба поняли, что делать здесь, собственно, нечего…

А на другой день мы изучали следы преступления. Их было более, чем достаточно. Сломанная швабра, узорные следы пыльных подошв на свежевыкрашенном полу, ясные отпечатки пальцев на вынутом оконном стекле. Все это так и лезло в глаза. Судя по всему, преступники были неопытны.

Об этом говорила бессмысленная неумелость всего, что они делали.

Мы были возмущены. Сгоряча даже позвонили в милицию. Но прошло время, и мы поостыли. Чувство возмущения сменилось другим — чувством острого стыда за школу и за себя. Нам стало вдруг ясно, что не из города же к нам прибыли взломщики, что воришки-то свои, доморощенные. Понятно, что если двое мальчишек лезут в окно родной школы, то виновата, прежде всего, она сама. Она не воспитала, не внушила, не заинтересовала, не… не… Но одна ли она? Разве больше никому нет дела до наших детей?

И еще вопрос: чего они искали? Я почти уверен, что они и сами этого не знали. И не было никакого обдуманного плана. До этого долго бродили по улице без мысли и цели. Потом улица опустела, а спать еще не хотелось, и скука подсказала им… Да, скука, но все-таки не одна она.

Большинство ребят, как бы им скучно ни было, в окно не полезут. Нет, это нечто более серьезное. Это заброшенность.