Завтра ты войдешь в класс. Записки сельского учителя

УКРОЩЕНИЕ ШЛЫНДИ

Давно была та ночь, но она не исчезла из памяти учительницы. Может быть, потому, что история эта имела свое продолжение…

Ночь была темная, осенняя. Утомленная работой, деревня рано погасила огни. Только из двух или трех окон на всей улице сочился желтый свет. Учительница сидела за столом, перед ней лежали книги и тетради — ей, как всегда, не хватало дня.

Хлопнула калитка. Послышались шаги на крыльце, и тут же стук в дверь, торопливый, тревожный. Учительница откинула крючок и увидела на пороге женщину. Лицо ее было в крови, руками она крепко прижимала к себе мальчонку лет двух, а за подол ее цеплялись две девчушки. Женщина, задыхаясь, еле сдерживая рыдания, заговорила:

— Лидия Николаевна… Мужик мой… Да как же это терпеть?

— Пьяный?

— А когда он трезвый-то бывает?

Учительница сделала для этой женщины что могла. Ее с сынишкой уложила на свою кровать, девочкам постелила на русской печи, себе — на стульях. Ночь почти не спали. Женщина долго рассказывала о своей жизни.

— Мальчонку-то вашего как звать? — спросила учительница.

— Петюшкой.

Этот Петюшка первый успокоился, прижался к матери, пригрелся и уснул.

Учительница знала мужа этой женщины. Неказистый мужичонка, молчаливый, слабосильный, ничем не примечательный. За глаза его звали уличным прозвищем — Шлындя…

С того дня прошло без малого шестнадцать лет. Была похожая ночь, только улица уже изменилась. Ярко горели фонари, из клуба неслась музыка. А Лидия Николаевна так же сидела за книгами и тетрадками. Так же поздним часом загремела калитка. Но учительница не удивилась. За эти годы она успела привыкнуть, что в деревне к ней идут в любое время, по любому поводу.

Лидия Николаевна накинула платок и вышла во двор. У крыльца стоял Шлындя. Но мало он был похож на прежнего: седой, сутулый, с дрожащими руками. Пьянство и годы сделали свое дело. А сейчас вид у него был и вовсе жалкий — рубаха разорвана от ворота до пояса, волосы растрепаны.

— Лидия Николаевна… я п-прошу вас… извините… те…

По этому «извините» сразу стало ясно, что он пьян. Трезвый, он никаких «вежливых» слов не употреблял.

— Я к вам. Заступитесь. Меня Петька убивает. Не поверите — на родителя руку поднял… Разве можно отца родного? Нет такого закона… Советская власть нас чему учит? Его привлечь надо. Вы напишите, куда надо.

«Ага, — подумала Лидия Николаевна, — вспомнил теперь и законы, и Советскую власть». Очень ей хотелось напомнить ему ту ночь, шестнадцать лет назад, и как потом, через несколько лет, изрубил он топором новый Петюшкин ранец, купленный матерью на свои деньги, и как он вечерами свет выключал, чтобы не давать сыну готовить уроки, и многое другое. Но бесполезно было говорить с пьяным. Сказала только:

— Вы придете ко мне завтра — трезвый. Тогда и поговорим.

А через минуту появился Петр. Рослый, широкоплечий парень.

— Отец приходил? На меня жаловался?

— Говорил, ты убиваешь его.

— Скажет тоже. Вы его не слушайте. Убивать мне его ни к чему. А мать в обиду я не дам.

— Дрались?

— Какая драка! Куда ему против меня? Ему только с бабами воевать. Раньше я, правда, боялся его. А теперь отошла его власть. Точка.

Да, точка. Растерянный Шлындя ищет себе защиты и поддержки, но где найдет он их? В итоге бестолково прожитой жизни остались ему лишь ненависть и презрение самых близких ему людей. Что страшнее этого? Да, отец — хулиган, самодур — обуздан, но в том заслуга только сына. Неужели же, пока, не подрос сын, ничего нельзя было сделать? Конечно, родственники, соседи, товарищи по работе, та же Лидия Николаевна не были равнодушными наблюдателями семейной трагедии. Они уговаривали самодура, стыдили, увещевали. А ему было на все наплевать. И никто не настоял на применении других, более жестких мер. Шестнадцать лет он безнаказанно запугивал жену, издевался над сыном, «крыл матом» подрастающих дочерей. Разве осталось это бесследным для детей?