Звездные Рыцари

Глава 23

— Пожалуйста… не надо!

— Что не надо⁈ — я был просто в ярости.

Фактически, я не помнил, как мы перешли реку. Когда раздался взрыв и куски мяса и крови, вперемешку с мутной водой, полетели во все стороны, я словил чёртово дежавю.

Снова граната… Снова минус хороший боевой товарищ, которому я смело мог доверить собственную спину в бою. И снова выжил… этот… гражданский.

На чистых рефлексах я врубил «Выброс», буквально отключил мозг, схватил Олега за шкирку и потащил его на другой берег. Волоком. Потому что уже от первого рывка, Олег упал и не имел никакой возможности подняться на ноги, так как я пер, как слепой носорог через джунгли, крепко сжимая воротник его комбинезона. Никакой палки в руках, никакой осторожности, я просто рассекал мутные воды реки, как ледокол, по кратчайшему маршруту следуя на противоположный берег.

И я его достиг. Ну, в смысле, мы его достигли. Последним резким движением я буквально вышвырнул Олега на берег и сейчас он, сжавшись в комок, прикрывал голову руками, как будто… боялся, что я его убью⁈

Я стоял над ним и чувствовал, как во мне поднимается что-то тёмное и горячее. Даже не злость — ярость. Та самая, от которой у людей дрожат руки и темнеет в глазах. Только у меня руки не дрожали. Внутри я был слишком спокойным. И это было самым страшным.

— Встань, — сказал я тихо.

Олег дёрнулся, но не поднялся. Только сильнее вжал голову в плечи.

— Я сказал: встань, — повторил я, и только в этот момент поймал себя на том, что в моём голосе появилась сталь — не та, отцовская, привычная мне с детства, а другая, куда более неприятная, потому что… она была моей собственной.

Олег попытался подняться на колено… и вдруг закашлялся. Сначала резко, как будто захлебнулся водой, а потом глубоко, судорожно, с таким звуком, будто его лёгкие решили разорваться изнутри.

Я на мгновение завис. Это не было похоже на обычный кашель после реки. Олег захрипел и прижал ладонь к лицу. Когда он отнял её, на пальцах была кровь. Какая-то подозрительно темная. При этом видимых повреждений на лице у него не было.

— Что за… — выдохнул я.

Он попытался что-то сказать, но вместо слов из горла вырвался тот самый гортанный звук. Короткий, ломкий и чужой. И сразу после него тело Олега выгнулось дугой, будто по нему ударили током.

Я непроизвольно сделал шаг назад. Не потому, что испугался за себя. А потому что внезапно понял: то, что происходит сейчас с ним — происходит из-за меня. Из-за моего присутствия. Из-за моей… ярости!

Воздух вокруг стал как будто плотнее. На плечи навалилась внезапная тяжесть, как будто на секунду увеличилась сама гравитация. Камешки под моими ботинками тихо хрустнули, и я почувствовал, как под кожей рук сама собой собирается тяжесть… знакомая тяжесть. Прямо сейчас «Каменная кожа» пыталась включиться без команды.

Мой Источник не спрашивал меня, он реагировал на ярость, на угрозу, на… меня самого.

Олег застонал и снова закашлялся, уже тише, но в каждом его выдохе было что-то неестественное, как будто его гортань не выдерживала собственного звука.

Я посмотрел на свои ладони.

Кожа на пальцах потемнела, стала грубее, как будто её покрыли тончайшей каменной пылью. И это не было полноценной техникой, не тем «ровным» включением, которое я показывал на тренировке. Это было похоже на болезненный спазм Источника.

И на секунду, всего на секунду, я увидел на кончиках пальцев что-то вроде легкого ореола, слабое сияние… лазурное сияние, которое тут же пропало.

Я сглотнул.

— Это я?.. — спросил я в воздух, даже не понимая, к кому обращаюсь.

Олег поднял на меня глаза. И в этих глазах был чистый, животный страх. Там читалось не «я виноват». Не «пожалуйста, не бей». Нет, это был страх человека, который понял, что сейчас он умрет просто от моего присутствия, при этом, мне не нужно даже шевелить пальцем.

Я отступил ещё на шаг, заставляя себя дышать медленно. И тут, наконец, внутри шевельнулось то, чего я ждал весь день.

«Хватит»

Голос Маршала прозвучал негромко. Но от него ярость внутри меня словно получила удар под дых и мгновенно потеряла боевой задор.

«Контроль, Виктор. Ты теряешь контроль»

Я стиснул зубы и заставил себя отступить на шаг, потому что понял: если не остановлюсь сейчас, дальше остановить меня будет некому.

Маршал продолжил, холодно, почти жестоко:

«Твоя злость превращается в давление. Давление ломает слабых быстрее Голоса. Убери её — или ты останешься один.»

Я стиснул зубы.

— Я не собирался его убивать, — прошипел я.

«Твоему Источнику всё равно, что ты „собирался“. Он почувствовал угрозу — и начал давить»

Олег снова закашлялся, но уже слабее, как будто давление спало. И у меня внезапно внутри похолодело от одной мысли: если я сейчас сорвусь, я могу убить его просто тем, что стою слишком близко.

А потом я останусь один… Я медленно опустил плечи и выдохнул.

Раз.

Два.

Три.

Ярость не ушла, она просто перестала командовать телом. Мгновенно «успокоился» Источник, а сведенные судорогой мышцы расслабились и я почувствовал, как по телу прокатилась волна тепла, как будто даже сердце на время останавливалось, перестав прогонять кровь по сосудам.

Олег, дрожа, отполз от меня на пару метров, как от огня и свернулся в клубок. Тело его била мелкой дрожью и это было явно не от холода, а от страха. Он сейчас боялся меня. Как бы сказал Ульрих — «боялся до усрачки».

Я посмотрел на него сверху вниз и сказал уже обычным голосом:

— Живи. Понял? Просто… живи.

И только после этого до меня дошло, что я повторил слова Вальтера. Я сделал шаг к нему, всё ещё чувствуя, как ярость пульсирует в висках.

Слова прозвучали тише, чем я ожидал, и, может быть, именно поэтому они прозвучали так… сильно: я не кричал, не давил, не угрожал, я просто произнёс их как искреннюю и очень простую просьбу — и сразу же понял, что это не мои слова, а чужое «эхо», оставшееся после Вальтера… Вальтера, которого уже нет с нами.

Олег на секунду замер, будто услышал не меня, а кого-то другого, и в этом его замирании было кое-что странное — он перестал дрожать. Дрожь не угасала постепенно, он не медленно успокаивался, а именно что дрожь как будто «выключилась» в момент, как выключают лампу тумблером, и меня от этого мгновенного спокойствия пробрало сильнее, чем от его истерики, потому что истерика была человеческой, а вот это нечеловеческое «переключение» — нет.

Я увидел, как у него дёрнулась шея, как под кожей на миг напряглись сухожилия, и из горла вырвался тот самый звук — короткий, хриплый, гортанный, как будто кто-то снова и снова пробовал выговорить слово, не предназначенное для человеческих связок, и в последний момент сдался, оставив лишь обрывок.

Олег медленно поднял голову и посмотрел не на меня, а куда-то за моё плечо, в сторону воды, и его глаза снова стали пустыми, но теперь это была не пустота транса, нет. Сейчас он не «пропал», а в глазах была пустота, в которой читались животные инстинкты, как в глазах животного, которое не думает словами, но точно знает, когда нужно… бежать.

Олег начал отползать. Сначала — неуверенно, будто просто хотел увеличить дистанцию, потом — всё увереннее, встав на четвереньки, и я понял, что он не пытается уйти от меня как от командира, который только что едва не раздавил его собственной силой. Сейчас он бежит от меня как от огня, так, как убегают существа, у которых резко сработал инстинкт самосохранения «беги».

— Олег, стой, — сказал я уже жёстче, но всё ещё не повышая голос, потому что сейчас любая сильная эмоция внутри меня отзывалась тяжестью, и я слишком хорошо запомнил, что бывает с человеком рядом со мной, когда эта тяжесть становится «плотной».

Олег не остановился. Он снова выдал гортанный щелчок — ещё короче, ещё злее, и, одновременно — испуганней, после чего он уже почти поднялся на ноги, цепляясь руками за мокрый песок, и сделал шаг в сторону леса, что начинался сразу за узкой кромкой пляжа.

И тут Маршал заговорил снова — тихо и спокойно, как всегда, но я почувствовал, что под этим напускным «спокойствием» сейчас скрывается искренняя горечь человека, который слишком часто хоронил своих товарищей, и ярость, которая не умеет остывать. И всё это было направлено на то… нечто, что находилось внутри бедного Олега.

«Он чувствует, и он боится»

Слова были простые, но от них в голове будто что-то щёлкнуло: не «Олег убегает», а «то, что в нём, уводит его», потому что внезапно почувствовало себя в опасности и решило не тянуть, не шептать, не искать изящных решений и, уже тем более — не нападать, а просто рвануть туда, где ему будет сделать… понятия не имею, что ему там нужно сделать. Но эта штука явно поняла, что место рядом со мной — точно не лучшее место для реализации его замыслов.

— Боится, значит, — прошептал я сам себе, и от этой мысли мне стало чертовски приятно, потому что это… было правильно.

Маршал не отреагировал на интонацию, не одобрил и не упрекнул, он лишь холодно продолжил, словно читая следующий пункт инструкции:

«Не дави. Держи дистанцию. И не позволяй ему уйти»

Я резко выдохнул и пошёл за Олегом, ровным шагом, не ускоряясь, ровно настолько быстро, чтобы не разогнать в себе снова ту самую тяжесть, потому что теперь я понимал, что моя ярость — это не просто мое чувство, это… чёртово оружие!

И если я «ударю», то первым сломается именно носитель.

Олег уже почти дошёл до линии, где мокрый песок переходил в глину, я видел, как его ноги подкашиваются от усталости и шока, но он всё равно двигается, двигается упрямо, как марионетка, которую тянут за нитку. И тут я вдруг понял, что сейчас мне придётся сделать то, что я сам вбивал своим людям в головы у костра, когда ещё казалось, что эти инструкции — что-то абстрактное, «на всякий случай».

Я не должен был никого убивать. Я должен его удержать… чтобы это не значило!

Я догнал его в два шага, перехватил за плечо и дёрнул назад, но не со злостью, а с той спокойной и выверенной силой, с которой хватают человека на краю пропасти, когда не важно, что он подумает, важно, чтобы он не сделал следующий шаг.

Олег дёрнулся, попытался вырваться, и на секунду в его лице появилось что-то чужое, настолько резкое и неприятное, что вызвало внутри меня чувство отвращения.

— Смотри на меня, — сказал я тихо. — Не туда. На меня!

Ответом был ещё один гортанный звук, и Олег выгнулся, будто его снова ударили изнутри, а потом резко обмяк, как человек, у которого в одну секунду кончились силы.

Я удержал его, не давая упасть лицом в грязь, и быстро завёл ему руки за спину и связал остатками веревки руки и ноги — грубо, но надёжно, не оставляя ему возможности «уйти» в сторону воды или в сторону леса, если его снова потянут невидимыми «нитками».

Олег лежал на мокром песке и дрожал, но теперь эта дрожь была уже от понятных причин, вполне человеческих причин, и я видел это по глазам: в них снова появилось понимание, боль, стыд и страх.

— Прости… — выдавил он хрипло.

Я не ответил, потому что если бы ответил сейчас, я бы либо сорвался в ненависть, либо в жалость, а ни то, ни другое не поможет нам пережить ночь на чужом берегу с раной на ноге и чёртовой «дверью» или «трещиной», которая умеет ходить на двух ногах.

Вместо ответа я опустился на колено, наконец позволив себе посмотреть на собственную ногу, проверив рану, что должен был сделать сразу: кровь уже запекалась, но рана под глиной и водой продолжала пульсировать, и я понял, что если сейчас это всё не исправить, то дальше мне грозит не смерть в бою, а медленная и унизительная смерть от слабости и холода.

Я достал из кармана на груди бинт и антисептик, снял с пояса флягу с чистой водой, сделал один глубокий вдох и начал привычно оказывать себе первую помощь.

А где-то рядом, на границе сознания, стояла ненависть Маршала — такая тяжёлая и такая старая, что я почти физически ощущал: он бы умер десять раз подряд, лишь бы снова иметь возможность убивать ЭТО, но вместо этого он молчит и даёт мне советы, потому что уже давно понимает то, что я начинаю понимать только сейчас.

Я закончил возиться с раной и поймал себя на том, что делаю это не потому, что боюсь умереть от кровопотери, а потому, что это единственное понятное действие в мире, который за последние часы окончательно перестал быть понятным. Бинт лег криво, антисептик щипал так, будто я вылил на мясо кипящую соль, но боль была понятной и… человеческой и, вдобавок еще и отрезвляющей.

А ведь всё снаряжение осталось на другом берегу. Ни рюкзаков, ни запасных магазинов, ни сухого пайка, ни тёплых вещей, ни даже чёртовой верёвки нормальной длины, чтобы удерживать человека, который кажется, скоро перестанет быть «человеком». Всё, что нужно для выживания, осталось там, за мутной водой. Ведь, на самом деле, мне не нужен был «этот» берег.

Задача была другой и очень простой — найти брод, оценить его, понять, можно ли через него провести сотню людей и вернуться, чтобы доложить. Мы нашли. И, чёрт меня дери, проверили! Теперь я знал: провести людей можно… если не считать того, что река здесь ни хрена не безопасна, а в воде живёт что-то, что не даст пройти просто так.

Я перевёл взгляд на Олега. Он лежал связанный, мокрый и дрожащий. Но, вроде сейчас условно «безопасный». Я поднялся, осторожно, проверяя ногу весом тела, и посмотрел на противоположный берег.

Там была «Браво-7». Там были, пусть и недостроенные, но стены, пусть необученные, но люди, какой-то порядок и комендант, который умеет принимать решения, от которых у нормальных людей потом трясутся руки и снятся кошмары.

И самое мерзкое заключалось в том, что физически решение было простым: развернуться и идти обратно. Мы даже не обязаны дальше никуда лезть — задание выполнено.

Вот только я слишком хорошо понимал, что будет дальше, если я приду к Грейну раньше недели, приведя с собой связанного Олега, который уже сорвался дважды прямо у меня на глазах, и меня самого, который, как выяснилось, способен давить человека одной своей злостью.

Грейн, как бы хорошо ко мне не относился, не будет слушать оправдания и не будет слушать объяснения. Он посмотрит и сделает так, как велела императорская инквизиция, и это решение мне вряд ли понравится.

И если выявить мою «ненормальность» без моей же помощи весьма проблематично, то Олег точно не жилец. Можно сделать еще проще… Я перевел взгляд на Олега и он вздрогнул, когда прочитал в нем свой смертный приговор. Да, вернись я в одиночку, я уверен, что пройду все необходимые проверки. А группа… ну она погибла.

Я сжал пальцы на рукояти меча, чувствуя, как холод металла уходит в ладонь, и внезапно понял, что впервые за долгое время я боюсь не тварей, не воды и не ночи. Я боюсь вернуться к людям. Потому что люди в этом месте умеют быть страшнее Скверны, не яростью и злобой, как дикие твари, а правилами и порядком.

И вот тогда до меня дошло, зачем Грейн дал эту неделю. Не только чтобы проверить нас. А чтобы у него самого была возможность потом сказать себе: «я сделал всё по правилам».

Я устало потер переносицу и убрал взгляд с Олега, который похоже уже приготовился к смерти. Всё же он не обуза. Он ключ, чтобы это не значило. Тяжелый, неприятный, даже опасный, но необходимый. Он доказательство того, что всё происшедшее на «Браво-1» — это не случайность. И если я брошу его здесь или приведу на базу, то этот ключ будет уничтожен.

Я медленно выдохнул и сказал вслух, как будто напоминая сам себе:

— Неделя.

Я не полез в воду сразу.

Я постоял на кромке берега, молча глядя на реку так, как смотрят на живое существо, которое уже раз показало зубы, а потом снова сделало вид, будто ничего не происходит и оно тут не причём, и именно в этой притворной «обычности» теперь ощущалась настоящая угроза. Возвращаться на тот берег было, честно говоря, страшно.

Ведь что там, в мутной воде, ещё минуту назад у меня забрали Вальтера, а я остался жив, да выбора нет: без снаряжения, без еды, без оружия и сухих вещей мы с Олегом не проживём четыре дня даже при идеальной погоде, а здесь погоды идеальной не бывает, здесь бывает только «пока не началось». Да и что делать на этом берегу? До «Гаммы-4», являющейся первой точкой эвакуации «Браво-7» по задумке Грейна, если мне не изменяет память, более ста километров. Нам так или иначе нужно на тот берег.

Да, мне страшно. Я живой человек, а не чёртов герой, да и страх — полезный инструмент для каждого воина, как не уставал повторять Ульрих. Бесстрашные живут, как правило, ярко, но недолго. У меня же были далекоидущие планы, которые я намеревался исполнить. Но для этого я должен выжить.

Я заставил себя выдохнуть медленно, чтобы подступившая злость не превращалась в ту самую тяжесть, которая давит воздух и ломает слабых рядом со мной, и только потом начал готовиться так, как готовятся к опасному переходу люди, у которых ещё осталась голова. Брать Олега с собой я точно сейчас не собирался.

Проверил, чтобы меч не цеплялся и не мешал, запомнил линию камней, по которым мы шли в прошлый раз, и в последнюю секунду посмотрел на Олега — связанного, дрожащего, но пока ещё человеческого — не с жалостью и не с ненавистью, а с сухим расчётом командира, который понимает, что один мой неверный шаг, и он погибнет здесь беспомощный. Вздохнул и подошел к нему, перерезав путы.

— Жди здесь. Я за тобой вернусь.

Рискованный поступок? Ну, наверное… Не знаю… Да и знать не хочу. Если погибну я, то у Олега будет шанс выжить. А воспользуется ли он им? Мертвого меня это уже волновать не будет.

Вот только умирать, как уже сказал, я не собирался. У меня был план и я вошёл в воду…

Осторожно, но уверенно, выбирая каждый шаг так, будто иду по минному полю, я медленно шел в быстром течении реки. Боль в раненой голени отзывалась на каждый тупо, хоть и не резко, напоминая, что второй раз удача уже ничего мне не должна. Течение било в ноги и пыталось провернуть меня боком, скользкие камни под водой норовили уехать из-под подошвы, и всё это было настолько «обычным», настолько физическим и земным, что даже Голос, Изнанка и прочая чертовщина на секунду отступили на второй план, уступив место простой мысли: река убьет меня без всякой мистики, если я облажаюсь.

И всё же, когда я дошёл до глубины, где вода поднялась мне до груди, я осознанно сделал то, чего раньше не делал никогда.

Я не сорвался в ярость, не «вспыхнул» и не дал эмоциям вырваться наружу, я просто позволил себе войти в то состояние, которое уже проявилось само в моменте, когда Олег почти умер от моего присутствия, и которое Маршал назвал «давлением». Холодная, тяжёлая, собранная злость, злость не на Олега и не на себя, а на сам факт того, что мне снова и снова приходится делать то, чего я не хочу делать. Просто для того, чтобы выжить.

Воздух вокруг чуть уплотнился, мир вокруг стал «тяжелее», и я кожей почувствовал движение в воде. Не слухом и не взглядом, а тем самым животным ощущением, когда рядом проходит крупное тело, и поток воды сбивается, чтобы обогнуть еще и его. Они были здесь, кружили рядом, держась на грани дистанции, как держатся хищники, которые привыкли к страху добычи и внезапно столкнулись не со страхом, а с чем-то непонятным, и кажется… опасным.

Нет, они не убежали. Они просто не решились нападать. И я ясно понимал: это не победа, это всего лишь пауза, которую мне дали, чтобы я успел пройти, и если я ошибусь или покажу слабость, эта пауза закончится мгновенно.

Пройдя эту бурную глубокую полосу воды, я не позволил себе расслабиться вместо этого я просто ускорил шаг уже на мелководье, выбрался на «правильный» берег и пару секунд стоял, глотая воздух, чувствуя как мокрая одежда липнет к телу, как нога ноет тупо и настойчиво, и как где-то там, за спиной, всё ещё «бурчит» река, будто недовольная тем, что добыча только что ускользнула у неё из пасти.

Экипировка лежала там, мы её оставили, без неожиданности. Я присел, механически проверил самое важное. Всё было на месте, а я ведь даже не собирался ничего сейчас брать, поймал себя на мысли, что мне нужно просто немного успокоиться, занявшись чем-то привычным. И это реально помогло — руки снова стали спокойными, похоже организм наконец-то выбрал единственный режим, в котором здесь можно жить: работать без лишних помех, пока не умрешь.

Я задумчиво подержал в руках винтовку, машинально проверив предохранитель и магазин, потом бросил взгляд на оставшиеся гранаты, нож, и снова — на воду, которая выглядела такой же мутной и равнодушной, как и минуту назад, только теперь я уже знал, что под этой равнодушной гладью может кружить смерть, которой плевать на меня, на мои планы и на то, сколько у меня патронов. И именно в этот момент до меня дошло с неприятной ясностью, что здесь, в реке, всё это железо — лишь способ умереть чуть позже, потому что стрелять под водой бессмысленно, гранату ты не кинешь туда, куда нужно, а ножом ты не успеешь сделать ничего, кроме как позволить себя сожрать побыстрей. Если что и дало мне пройти, то не оружие и не удача, а та самая непонятная тяжёлая злость, которая сжалась внутри и сделала меня для этой воды чем-то… несъедобным.

Я не мог назвать это техникой, по крайней мере так, как меня учили в клане, где каждая способность и техника имеет название, цену и место в Созвездии, и всё равно память услужливо подсовывала знакомые слова: у высокоранговых рыцарей, идущих по пути Разума есть то, что шёпотом называют «Подавлением». Когда бой ещё не начался, а люди уже отступают, твари бегут в страхе, а воздух будто становится гуще, потому что рядом стоит тот, кто способен ломать не кости, а сам разум и волю. Вот только у меня не то, что не было нужного ранга, который должен давать такие вещи, у меня-то и полноценной Звезды еще не было! Так что же, чёрт побери, я сейчас творю⁈

Маршал в голове молчал и на меня накатило внезапное спокойствие. И уверенность, что я смогу пройти через реку столько раз, сколько мне будет нужно. И твари в реке не посмеют мне ничего сделать. «Не посмеют» — вот правильное определение, которое наилучшим образом описывало ситуацию. Краем сознания я подумал о том, что возможно, у меня начался бред от нервного истощения, но я прогнал эти дурацкие мысли прочь. Мне сейчас нужна была вся моя уверенность!

Я уверенно шагнул в воду и широко улыбнулся. Увидь меня кто сейчас со стороны, он точно решил, что я слегка повредился умом. Но, не дождетесь! Обратный переход прошел быстрее, я держал в себе «давление» ровно настолько, чтобы оно не стало бурей, и ровно настолько, чтобы вода вокруг по-прежнему ощущала меня не как добычу, а как что-то непонятное и потенциально опасное. Где-то под поверхностью снова шли круги, снова мелькали тени, снова чувствовалось движение крупных тел, которые никуда не делись, а просто ждали ошибки, терпеливо и холодно, как ждёт любая смерть. Они ждали моей слабости, вот только так и не дождались.

Когда я наконец вышел на тот берег, где оставил Олега, он сидел там, где я велел, мокрый, грязный, с глазами, в которых было всё сразу — страх, стыд, надежда и обречённость, — и от этого набора мне захотелось выругаться не на него, а на мир, который заставляет взрослого человека превращаться в… такое.

— Поднимайся, — сказал я ровно, без угрозы и без мягкости, потому что и то и другое сейчас было бы лишним.

Олег попытался встать, но ноги у него подломились почти сразу, идти сам он не сможет, а времени на лишние игры у нас нет, потому что река не любит, когда по ней ходят туда-сюда, как по коридору. А с другой стороны — может это и к лучшему. Его тело не должно касаться воды, ведь его страх никуда не делся.

Поэтому я наклонился, перехватил его так, как перехватывают раненого, поднял и закинул на плечи, чувствуя, как он напрягся, как будто боится не того, что упадёт, а того, что я сейчас передумаю и оставлю его здесь навсегда, и в этот момент мне впервые пришла в голову неприятная мысль, что он сейчас боится меня не меньше, чем Скверны.

— Дыши ровно и молчи, — бросил я, потому что любые слова в его исполнении сейчас могли превратиться в проблему. — Откроешь рот, и я не буду разбираться ты ли это или твой друг Голос, я просто сброшу твое тело посреди реки и дальше пойду сам.

Он ничего не ответил, да я и не ждал ответа, поэтому просто снова вошел воду, только теперь я чувствовал не только течение и камни под ногами, но и вес на плечах, и этот вес был не просто физическим грузом, а еще каким-то… моральным что ли… как будто прямо сейчас проверял себя как командира, который не бросает своих, какими бы эти «свои» не были… Дурацкий тест, как по мне, но пути назад уже нет.

Твари снова кружили рядом, я чувствовал толчки воды от их быстрых движений, их осторожные «проверки», когда та или иная пыталась подобраться ко мне поближе. И в какой-то момент мне показалось, что одна из них почти решилась, приблизившись вплотную, почти коснулась моего тела, но тут же отступила, словно упёрлась в ту самую «тяжесть», которую я держал внутри.

Тихо, почти неслышно заскулил на плече Олег и внезапно понял, что своей аурой я воздействую не только на тварей, но и на него! Вот только здесь я уже ничего сделать не могу, надеюсь он это выдержит.

Я ускорился, как мог и буквально побежал, раздвигая воду грудью, напитав тело энергией, рыча и матерясь от напряжения. Мир перед глазами подернулся кровавой дымкой, Источник трещал по швам, выдавая последние крохи силы, но держался.

И вот несколько последних шагов по мелководью, и я почти швырнул Олега на землю, но не от злости, а от усталости, а сам опустился рядом на песок, тяжело дыша…

Сколько я так пролежал? Понятия не имею! Я был выжат как лимон — как физически, так и энергетически, и последнее не сулило ничего хорошего. Тем не менее, я заставил себя сесть и осмотреться. Олег лежал на земле, ничком, но по периодически вздымающимся плечам, я понял, что он жив. Этого достаточно.

Поднялся на ноги, хоть от этого простого движения у меня помутнело в глазах и медленно побрел к снаряжению, заставив себя заняться привычным делом: разложить, тщательно всё проверить, отобрать необходимое, убрать лишнее, и отсортировать содержимое трех мешков в уже два.

И вот в этом механическом переборе вещей, в этом бессмысленно-рабочем «проверить, сложить, затянуть, спрятать», я и нашёл то, что выбило воздух из груди сильнее, чем вода.

Записка.

Сложенная аккуратно, она лежала во внутреннем кармане рюкзака Вальтера: адрес, имена, несколько строк, и просьба, от которой у меня внутри что-то оборвалось, потому что она была простой и человеческой до боли: «если я не выживу — помоги моим девочкам».

Я перечитал записку один раз, потом второй, и внезапно понял, что смотреть на строки уже не получается, потому что буквы плывут, а глаза жжёт так, будто туда попал антисептик, и только через секунду до меня дошло, что это не вода и не дым, и даже не боль в ноге — это просто нервы наконец-то нащупали тот предел, где можно лопнуть.

Слёзы потекли сами собой, и я не стал с ними бороться, потому что врать себе смысла уже не было: я потерял не просто бойцов и не просто людей «по списку», я потерял мужчин, которые были чьими-то мужьями и чьими-то отцами, а такие потери не должны быть нормой, они не должны превращаться в статистику, они не должны растворяться в грязи и мутной воде, как будто так и надо.

Я сжал записку так, что бумага захрустела, быстро разжал пальцы, будто испугался повредить последнюю волю Вальтера, потом аккуратно сложил её обратно и убрал туда, где она точно не пропадёт, в свой нагрудный карман, ближе к телу, как долг, который нельзя потерять. Где… уже лежал листок с идентификационным номером гражданки Золотой Лиги, Виктории Ройтер…

И когда я поднял голову, вытер лицо рукавом, чувствуя на щеке грязь и соль, во мне вдруг поднялось не отчаяние, а упрямство и злость. Потому что если я сейчас сломаюсь, то все они умерли зря. Негромко, скорее как приказ самому себе, чтобы в следующий раз не забыть, я зло выдохнул:

— Виктор! Ты, чёрт возьми, справишься!